Жанр: Журнал
Подводя итоги
Виктор АСТАФЬЕВ
Подводя итоги
Вышли мы все из народа,
Как нам вернуться в него?
Игорь Кобзев
Я начинал писать в очень сложное для нашей
литературы, да и всей культуры, да и для всего общества,
время. Начинал как типичный областной писатель.
Обычно эти слова берут в кавычки, я этого не делаю
совершенно сознательно. Мой путь в литературу не был
тяжким, но и легким его назвать нельзя. Так называемое
"становление писателя" происходило одновре- менно со
становлением человека и гражданина. Это и всегда так
было, но только в мирных условиях, в нормальных
государствах все это происходило естественно, без
судорог, переворотов в сознании и жизни, без искажения
понятий в восприятии действительности, как показало
время, для граждан наших, и в немалом количестве,
обернувшееся неисправимым моральным уродством.
Часть из них так и не решилась расстаться с привитыми
им вроде оспы жизненными постулатами, с навязанной
идеологией, понятиями чести, совести, принципов,
точнее, беспринципности. Хорошо быть малым дитем,
весело, беззаботно, и никакого с тебя спросу, за все
отвечает дядя, который велел тебе петь и смеяться, "как
дети, среди упорной борьбы и труда".
Но если ж ты решился в Отечестве нашем жить не по
указке ротного старшины, любимой партии и очередного
отца и учителя, если задался целью преодолеть в себе не
только послушного раба, называемого советским
гражданином, изжить прежде всего свое гражданское
невежество, робость перед своим начальством, не гнуться
послушно перед повседневной и повсеместной ложью и
остервенело рвущим живое мясо карательным сословием,
ты обязан был подняться над всем этим, нравственно
превзойти быдло, претендующее направлять жизнь и
ставить тебя по команде смирно.
Я знавал и знаю людей, которые и в лютых
сталинских лагерях были независимы, свободны духом,
их не могли подавить самые оголтелые держиморды и
садисты, дело кончалось тем, что они заставляли нашу
карательную систему пойти на попятную и даже
заискивать перед "политическими". Маявшийся в
Кучинской политзоне, неподалеку от города Чусового, о
котором речь впереди, Василь Стус, замечательный
украинский поэт, великий, бесстрашный гражданин земли
своей истерзанной, лагерному холую и живодеру
говорил: "Ты гестаповец! Ты фашист! Ты вечный
жандарм!" - Они, эти воспитатели, добили, домордовали
в конце концов человека по фамилии Стус, запрятали его
в уральской земле под столбиком № 9. Но они не в силах
были убить мятежного гражданина и поэта Василия Стуса
- это выше всех их истребительных сил. Были и такие
среди "политических", которые на удар плетью, на
издевательства и матерщину смиренно говорили:
"Господь тебя прости!" И ничто так не бесило лагерное
отродье, как это гордое смиренье человека, не
желающего опуститься до злобного зверя.
Надо было преодолевать в себе неуча, надо было не
по капельке, а по бисеринке выдавливать из себя
привычку к крови, к смерти, приобретенную на войне,
следовало из одноклеточного существа превратиться в
нормального человека, потом уж откликаться на
творческий позыв, существовавший с детства. Я говорил
и писал уже не раз, что писателем рождаются, а вот
членом Союза писателей становятся, иногда очень
быстро, ловко, успешно и хлебно.
В самый раз, пожалуй, немножко рассказать о себе.
Много писать не требуется, потому как в творчестве моем
биография отображена довольно полно и подробно,
прежде всего в самой моей "толстой книге" -
"Последний поклон". Только не надо воспринимать ее
чисто биографической книгой. Как и во всяком
сочинении, есть в ней и домысел, и вымысел, авторская
фантазия, реальные персонажи сосуществуют иногда с
никогда на свете не жившими, возникшими из моего
воображения. Я понимаю, что вобью в удручение
некоторых моих доверчивых читателей, коих воспитала
наша упрощенческая критическая да убогая общественная
мысль: коли есть прототип и все "списано с жизни",
значит, книжка правдивая и автор - человек хороший, но
коли прототипа нет, то шарлатан он, не писатель, и надо у
него проверить документы.
Но, люди добрые, живи человечество по законам
соцреализма и сообразуйся с рецептами его, оно ж
никогда бы не получило бессмертных произведений
Гомера, "Дон- Кихота", "Путешествий Гулливера", не
говоря уже о незабвенном "Бароне Мюнхгаузене",
"Шахерезаде", Дантовом "Аде" и бессмертных
произведениях совершенно ошеломляю- щего своим
бесовством, несравненного выдумщика, архигениального
русского сочинителя Гоголя.
Родился я, если считать расстояние вверх по Енисею,
в восемнадцати верстах от Красноярска, в селе Овсянка,
которое чуть постарше самого краевого центра, 1-го мая
1924 года. Прадед мой имел мельницу и огромное
безалаберное потомство, среди которого мой папа, Петр
Павлович Астафьев, был старшим внуком своего деда
Якова Максимовича Мазова - так именовали моего
прадеда, который, придя в село, долгое время жил на
окраине, в мазанной глиной избушке- полуземлянке, а
может, и за то, что примазался к селу.
Сам Яков Максимович, по рассказам, слышанным
мною от односельчан, якобы явился в Сибирь поводырем
слепой бабки из Архангельской губернии,
Каргопольского уезда. Я и в самом деле видел на
архангельской губернской карте хутор под названием
Астафьев, ныне исчезнувший, как и все
"неперспективное" по Руси, запущенной и горькой.
Может быть, прадед мой происходил оттудова? Этого я
не знаю, но что фамилия Астафьевых прибыла в Сибирь
из Архангельской губернии - подтверждает пятитомное
издание "Освоение Арктики". Там есть справка о том, что
у одного архангельского купца служил приказчик по
фамилии Астафьев, и ходил он с артелью за соболем в
Сибирь и однажды, будучи на реке Вилюй, решил здесь
остаться, повести свое дело и попросил свою долю у
хозяина, и тот, судя по всему, не дал, потому как купец
Астафьев не только закрепился в Сибири, но повел дело
широко, толково. Так что фамилия наша наибольшее
распространение получила из глубин Сибири, да и
закрепилась на ее необъятных просторах. Глядя на
Читинский мемориал погибших в Отечественную войну
сибиряков, я насчитал сорок семь однофамильцев.
Прадед же мой, Яков Максимович, похоронив бабку
свою, еще юношей пошел по богатым верхнеенисейским
селам и нанимался в работники на водяные мельницы.
Был он, судя по всему, человеком мозговитым, с
архангельской сметкой, пить горькую не обучился, а вот
мельничное ремесло перенял. Накопив денег и спрятав
их в драную меховую шапку, которую, сказывали, он
везде и как попало бросал - чтобы не был заподозрен
"капитал" и лихие люди не позарились бы на него,
прадед свою первую мельницу построил на речке
Бадалык, за Красноярском. Но в связи с вырубкой лесов
речка эта сделалась маловодна, летами начала и вовсе
пересыхать, смоловши мешок зерна, мельник накапливал
воду, чтобы снова оживить мельничные мощности. В
конце концов речку Бадалык и хозяйство на ней прадед
оставил и начал искать место для нового строения.
Сунулся за Енисей, в село Торгашино - там уже работает
мельница, побывал в селе Базаиха - там мельница
совсем уж большая и мощная бурно шумит, и люди или
сам уж Господь подсказали Якову Максимовичу пешком
перевалить горный перевал. Что он и сделал, сразу же
оказавшись на берегу дивно-красивой, многоводной,
таежной речки Слизневки, которая в ту пору будто бы
звалась Селезневкой, но крепко подгулявшие топографы,
иль картографы, спьяну название речки переврали,
поименовав ее именем, совсем для речки не
подходящим, красоту ее унижающим названием.
Могучий, самовитый, трудолюбием от Бога
наделенный, прадед мой на своем хребту таскал бревна
на мельницу, сам ее рубил, возводил, лелеял на радость
селу Овсянка и, как оказалось, на горе себе и своей семье.
Был он, как и все мельники, не без причуд, слыл
колдуном, пугал собою визгливых девок и малых
ребятишек. Жена Кольчи-младшего, моего дяди, Анна
Константиновна, до се вспоминает, что, как раздастся
вопль: "Мазов идет!" - все малое население села с улиц
разбегается, забираясь, кто за печь, кто на полати, кто под
лавку. А он, поймавши дитя, возьмет да мукой его
измажет, иль колючей бородой пошоркает, а когда и по
голове погладит, конфетку даст. Господи, неужели такие
простодушные времена бывали тут? Неужели на селе
страшнее мельника и зверя не водилось? Даже и не
верится!
Сам же я прадеда Мазова и прабабку Анну не помню,
знаю, что прабабка похоронена на Усть-Мане, а прадед в
Игарке, куда он угодил в ссылку, когда ему было уже за
сотню лет. Могилы обоих в свалке тех лет потеряны и
забыты.
Сын Якова Максимовича Мазова, человека на селе до
сих пор почитаемого, непьющего, мой дед, Павел
Яковлевич, дело отца продолжил совсем в другом
направлении и виде. Все "недостатки" родителя
аннулировал и восполнил их развеселым нравом. Папа
мой приумножил разнообразие жизни. Обо всем этом
рассказано к моих повестях, рассказах.
Что касается открылья родни матери -
Потылицыных, то о них я, как ни странно, не знаю почти
ничего. Фамилия Потылицыных в Сибири довольно
распространенная. Недавно в газете "Красноярский
рабочий", заступаясь за своего родича, известного в
Красноярске общественного деятеля и бунтаря Александра
Потылицына, которого за непокладистый характер и
свободомыслие неокоммунисты, уподобляя себе,
мешают с дерьмом, его родственница, живущая в
Ленинграде - Санкт-Петербурге, сообщила, что кто-то из
известного рода купцов Гадаловых, к которому
принадлежат она и Александр, получил земельный надел
в селе Овсянка, так, возможно, какой-то веточкой предки
моей мамы прирастают к этому достославному древу
исконных сибиряков.
Как бы там ни было, но благодаря мельнику Мазову я
угодил в такую местность, что один поэт с Вологодчины,
побывавший в моем селе, воскликнул: "Х-хэ, едрена мать!
Здесь не хочешь, так все равно писателем станешь!". А
великий чернобровый красавец-вождь, большой ценитель
прекрасного, будучи гостем Сибири, когда его под ручки
подняли на Слизневский утес, обозрев с высоты мои
родные окрестности, значительно молвил: "Как у
Швейцарии!". Ему, вождю-то, на этом бы возгласе и
застопорить речь, остановиться, так нет ведь, заметил, что
только вот трудно подниматься на утес, - и хозяева края
немедленно велели свалить лес на утесе, сшибить
вершину бульдозерами, построить лестницу и смотровую
площадку из бетона. Ныне по той лестнице ребята, что
поздоровее, едучи из ЗАГСа, таскают в беремени невест
наверх, и гости всякие разные озревают Енисей - эту
сибирскую "Швэйцарию" и даже не подозревают, что
всеми эстетическими удобствами они обязаны
знаменитому вождю и бывшей местной ухватистой и
угодливой партийной верхушке.
Село Овсянка ныне не одно. Вокруг него несколько
рабочих поселков, тучи дач и дачек. Там, где когда-то
петляла к мельнице и на пашни вела едва заметная
травянистая дорога, ныне пролегают железная дорога и
асфальтированная автострада, проложенная в еще
недавно дружественную братскую страну Туву, где нынче
стреляют, бьют и режут всех, кто смеет ступить на эту так
из первобытной, пещерной стадии развития и не
вышедшую землю и тревожить ее коренной, все еще
полудикий народ.
Выше моего родного села, совсем рядом -
знаменитая Красноярская гидростанция, будто бетонный
протез всунутая в зев реки. Енисей ниже плотины едва
трепыхается, его затянуло тиной, острова на нем
сделались полуостровами, шивера открылись, косы
заросли дурным чернолесьем, берега заселены
случайным людом, леса по горам пожжены, растения от
холодных испарений вымирают, горные хребты нещадно
обрубаются, овсянские пашни и заимки давно захвачены
дачниками, энергетиками, строителями. Ни одного
роскошного лесного и горного уголка, ни одной
реликтовой полянки, по коим я в детстве бегал босиком,
не осталось, все загорожено под сооружения, похожие на
собачьи конуры, вокруг которых вскопаны грядки под
нехитрую овощь, под картошку. Есть, конечно,
сооружения, излаженные под иностранные виллы и под
когда-то спаленные возбужденным революционным
пролетариатом помещичьи усадьбы, - здесь обретаются
престижные современные воры, у которых обезьянья
подражательность и показушная наглость превыше всяких
правил и немудрящего разума.
Более всего мне жалко, что исчезли и исчезают из
наших мест звери, птицы, - уж не услышишь
извещающего о начале лета кряканья коростеля, не
призывает из желтых нив спать перепелка, потому как
нет в нашей местности и хлебов-то - их дешевле и легче
сделалось доставлять из-за океана; не звенит над
пробуждающейся землей жаворонок, почти не стало
зяблика, щегла, овсянки, редки чечетка-мухоловка,
синица, воробей и тот поредел.
Но больше всего мне жаль вырождающиеся,
угасающие, задохнувшиеся разливы сибирских цветов.
Еще в молодости я называл Сибирь страной цветов. Еще в
молодости в чужих краях снилась мне родная земля
залитой цветами, да ведь еще и совсем недавно, в
детстве, я слышал и запомнил притчу о сибирских
цветах. Пользуясь случаем, повторю ее.
Будто бы вскоре после сотворения мира, когда Земля
уже была заселена людьми, скотами, птицами, засажена
деревьями, Создатель задумался и понял, что не хватает
этой, славно задуманной планете какого-то очень важного
компонента для того, чтоб сделалась она совсем
прекрасной, и поскольку Бог нам достался мудрый, то
скоро Он и догадался: травы и цветов! И принялся
Господь засевать Землю цветами и травами. Но земной
мир сотворялся так долго и работы у Создателя было так
много, что Он к этой поре уже притомился и не ходил
поверху пешком, а летал на самолете и из мешка
горстями разбрасывал семена.
Свой рабочий день Господь, как и все трудовое
население Земли, им содеянное, начинал в семь-восемь
часов утра и работал, в отличие от свободных советских
тружеников, дотемна. Но Земля-то очень уж большая, а
Сеятель на всех один. Вот, значит, все Америки Он засеял,
Европу обработал и за Россию принялся. Летал Он, летал,
сеял Он, сеял, поначалу экономно и без спешки бросая
семена, вот уж пора приспела и пообедать, а Он еще и до
Уральского хребта не добрался, и семян в мешке все еще
много. Начал Создатель нервничать, торопиться и
маленько подхалтуривать, тем более, что архангелы -
спецы по сельскому хозяйству и радетели
растениеводства, Ему подсказали, мол, под Вами
пространства простираются, где со временем будут
обретаться передовые советские трудящиеся - ба-альшие
это будут халтурщики и лентяи, так, может, и греха-то
никакого не будет, коли им некоторый исторический
пример подать в перспективе, так сказать.
Господь своих советников уважал и над Уралом сеял
уже как попало, там так поныне и растет: где густо, где
пусто, точнее уже пусто - повытоптали, повыжгли,
повырубали посеянное Богом добро неблагодарные чада
Его.
За Уралом Бог заметно притомился - наступил уже
конец нормальной даже для российских трудящихся
рабочей смены. А края Земли все нет и нет. Сквозь пальцы
устало трусил Господь семена меж березовых колков и
перелесков. Вот и наросло тут, в Западной-то Сибири,
травы море, а цветочков-то реденько: ромашкапоповничек,
люпин, ну и первоцвет весенний, а вот
глубеники и костяники - возом не перевозишь!
Тем временем самолет летел, летел, и совсем уж
завечерело, и все трудовые люди спали на Земле, птицы
петь перестали, скоты траву сонно жевали, у Создателя
глаза начали слипаться, в зевоту Его сонную потянуло. И
тогда Он рассердился, загремел на все небо: "Мне
сверхурочные не платят!" - и бухнул все семя, какое в
мешке осталось, вниз. И подхватило то семя ветром, и
разнесло по всей Сибири, по Байкалу, по Забайкалью, аж
до самого моря-океана донесло, и здесь, по берегам его,
да и по всей Сибири такое ли сияние Божьего цвета с
весны началось, так ли радостно осветилась Земляматушка!
"Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской
короны, но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых
церквей!.." - восплакал в одном из своих лучших
стихотворений поэт Николай Рубцов. А мне вот ни в
храме, ни возле храма столь не больно, как на природе,
дитю ее кровному, мне жалко цветы, жалко деревья,
пташек, зверушек, - всю бессловесную Божью тварь
жалко - она-то, она-то, Господом нам в помощь и на
В далекой игарской школе был преподаватель
русского языка и литературы Игнатий Дмитриевич
Рождественский, которому выпало сыграть заметную
роль в моем раннем творческом детстве. Игарка,
отрезанная в те поры от мира, была тем не менее
охвачена творческим зудом. Из-за длинной зимы, из-за
морозов, загонявших ребятишек под крышу, все
вынуждены были чем-нибудь заниматься. Это сейчас
детки не знают, куда себя девать и что делать, смотрят
телевизор, видики, прыгают на дискотеках до
преклонного возраста. А тогда - с одной стороны, учили
нас классовой непримиримо- сти, жертвенности во имя
передовых идей, с другой стороны, - выжившие
ссыльно-поселенцы из кожи лезли, чтобы обучить детей
грамоте, ремеслу, профессии, все делали для того, чтобы
дети не повторили их судьбу, - "Уж коли наша жизнь
загублена, так хоть вы живите...".
Родом москвич, из интеллигентного педагогического
сословия, истинный патриот и глашатай своего времени,
после окончания иркутского педтехникума
Рождественский работал сперва в туруханской, затем в
игарской школах. На этом славном пути он повстречал
такую же прирожденную преподавательницу и
воспитательницу младшего поколения Евгению
Моисеевну, и в Заполярье, нуждающемся в здоровых,
знающих свое дело кадрах, молодые супруги
Рождественские пришлись к месту и кстати.
Я отбывал уже третий год в пятом классе, мне уже
твердо пророчили дорогу в исправительно-трудовую
колонию, я уже и привык к мысли, что сего идейного,
массово-воспитательного заведения мне но миновать. А
сидел я третий год в пятом классе из-за математики,
которая мне не давалась просто так, без труда, я ж привык
к "просто так", как налетчик, - на хапок, брать знания, -
и по литературе, истории, географии, ботанике,
поскольку она про цветочки, да по русскому языку
получал отличные оценки, по всем остальным предметам
- очень плохие, словом, шел по науке безо всякой
середины. Мне каждый год назначали переэкзаменовку по
математике на осень, и каждый год я не изволил на нее
являться. Переэкзаменовки для вольно живущего -
неволя, они для тупиц, я же начинал сочинять стишки и
сказки для детдомовских ребятишек, потому как к этой
поре обретался в игарском детдоме-интернате, и когда в
Заполярье морозы запечатывали всякую жизнь, по избам,
баракам и другим помещениям, ребятишки собирали
постели, одежонку, сдвигали койки в комнате девчонок,
поскольку она была самая большая, - и в бесконечной
ночи, под сполохи волшебных позарей я собирал в кучу
прочитанное из книг, увиденное в кино и в театре, все это
воссоединял вместе со своими выдумками, - угревшиеся
ребятишки мирно засыпали под мои всегда благополучно
и красиво заканчивающиеся истории.
Игнатий Дмитриевич и директор интерната Василий
Иванович Соколов оказали на мою раннюю жизнь и
формирование характера решающее влияние. Василий
Иванович присутствует в качестве персонажа под именем
Валериана Ивановича Репнина в повести "Кража", и
поэтому на его особе я долго задерживаться не буду,
скажу лишь, что он упорно искал во мне еще не
вытоптанную зеленую полянку и нашел ее - увлечение
книгами, много разговаривал со мной о прочитанном.
Дворянин из потомственной древней семьи,
высокообразованный человек из колчаковской армии, он,
чуть играя в поддавки, давал мне "фору", прикидываясь,
что удивлен моим "всезнанием" и памятливостью, но
постепенно развеивал туман в моей удалой башке и мою
самоуверенность. Подлинная простота, доступность,
истинная интеллигентность да еще душенная доброта
вперемежку с вечной уже грустью и памятью от только
что пережитого крушения России, и моем восприятии,
уравновешивали порывистый, неистовый энтузиазм
начинающего поэта, певца пятилеток и сияния
небывалой новой жизни Игнатия Рождественского,
который вел уроки так увлекательно в нарушенье всех
правил и методик, что мы частенько "работали" без
перемен, случалось, и звонка на перемену не слышали.
Более всего он поощрял то, что советская школа со дня
своего существования изгоняла из своих зданий и рядов
- самостоятельность мышления, чтобы собственный
опыт, какой он ни есть, собственные знания давали ответ,
чтоб учащийся думал, а не занимался пересказом.
Советская школа добилась-таки своего: заела, засушила
школу и уроки правильностью, зашоренностью, полным
отсутствием собственной мысли. И вот результат: дети не
хотят учиться, сопротивляются, как могут,
педагогической мудрости, спущенной сверху, из
министерств, из областных и краевых методических
кабинетов. Теперь в школах рады бы хоть как-то
заинтересовать школьников, но сами-то учителя уже
поражены рутиной нашей педагогической науки, как
современные врачи без анализов и обследований и иначе,
как по методикам, всевозможным указаниям, не могут
работать - не полагается. Из школы исчез дух творчества
- это самая главная и трудно поправимая потеря.
Начался новый учебный год, в который я продолжил
сидение в пятом классе. Игнатий Дмитриевич влетел в
класс загорелый, хорошо "на магистрали" отдохнувший,
сотворивший за лето еще одного, уже третьего, ребенка, а
всего он сослепу натворил их своей многотерпеливой
жене пять штук, в новой рубашке с галстуком, с кучерявым
смоляным чубом, култыхающимся на ходу, швырнул
журнал на стол, сказал дежурному по классу, чтоб
отметил потом кого нет на занятиях, и велел всем
достать тетради и написать сочинение на тему: кто как
провел лето?
И запыхтел пятый "Б", выжимая из себя творческую
мысль. А сам учитель уткнулся в бумагу носом, что-то
писал, черкал, бормотал, вскакивал со стула и, тыча рукой
в такт шагам, ходил по классу. "Тоже сочиняет", -
догадались мы, благоговейно притихнув.
Игнатий Дмитриевич обладал феноменальной
памятью, как и мой, ныне покойный, друг, критик
Александр Николаевич Макаров, - знал, кажется, всю
поэзию наизусть. И вот особенность какая забавная: все
стихи Игнатий Дмитриевич читал по памяти, но свои -
по бумаге! Он издал в Москве и в Сибири множество
сборников стихов и очерков, Александр же Николаевич в
зрелом возрасте писал только критические статьи, о
своих поэтических и прозаических увлечениях
вспоминал безо всякой охоты, всегда с насмешливой
иронией.
Увы, оздоровляющей самоиронии моему любимому
учителю и старшему другу так и не хватило, да и
внутреннего самоконтроля, может, и культуры отбора -
тоже, - многое из его поэзии в силу ее
"злободневности", да что там скрывать, и гибельной
энтузиазмной трескучести пролетело по горячему
воздуху времени и сгорело в нем. Ныне эстафету деда
подхватил внук Антон, но этот пишет и поет уже
совершенно другое и по-другому. Дай-то Бог горячему, но
бурным потоком времени унесенному в небытие таланту
продолжаться во внуке лучшим его звуком, восторженным
сердцем.
Однако ж ненадолго вернемся в пятый "Б".
Летом я заблудился в заполярной тайге между
станками Карасино и Полоем. Весной (1992 года) я
пролетал на вертолете над теми местами, где блуждал, и
убедился, что мои прежние утверждения, будто я вел себя
в тайге умело и стойко, потому и спасся, -
самонадеянны и ничего не стоят. В этой тайге самому
спастись, да еще будучи мальчишкой, - невозможно,
только Господь Бог может тут спасти, что он,
Милосердный, не раз и делал в моей жизни.
Как бы там ни было, я поблуждал по страшному
Заполярью и уцелел, и свое сочинение так бесхитростно,
прямолинейно и назвал: "Жив".
Никогда я еще не старался, не работал с такой
любовью, как в тот раз.
И вот снова урок литературы. Игнатий Дмитриевич
раздает тетради с сочинениями, кого бранит, кого
похваливает. Тетрадей на столе все меньше, меньше, вот
голубеет и последняя, - "Моя!" - екнуло и замерло
сердце в моей, уже много страдавшей груди. Учитель
бережно взял тетрадь, развернул ее и начал читать мое
сочинение вслух. Затем поднял сочинителя с места,
долго, подслеповато всматривался в него и сказал:
"Молодец!" - первая, пока и единственная похвала,
полученная в школе, которую, впрочем, учитель скоро
охладил, попеняв мне, что я, как распоследний лоботряс,
болтаюсь в одном классе третий год. Он и Василий
Иванович, все время напиравший на меня насчет моих
"природных способностей", - довершили дело. Я
перебросился в шестой класс и окончил его за одну зиму.
Но далее учиться мне не довелось, мой детдомовский
возраст кончился, я должен был начинать
самостоятельную жизнь, кормить и одевать сам себя,
думать о дальнейшей судьбе.
Я поступил на кирпичный завод коновозчиком и
подвозил с лесозавода отходы к топкам, чтобы
заработать денег на пароходный билет, выехать на
магистраль и попробовать там поступить в какое-либо
училище, что в конце концов и осуществил, с трудом
устроившись в Красноярскую железнодорожную школу
ФЗО № 1, которая спешно создавалась на станции Енисей.
И вот, не иначе как "по воле рока", в город Чусовой
мне пришла телеграмма за подписью секретаря
Молотовского отделения Союза писателей К.
Рождественской! "Уж не родня ли моему школьному
учителю?!" - подумал я. Нет, не родня, однофамилица
оказалась моя новая благодетельница и наставница.
Человек тоже одержимый, литературе безмерно
преданный, в пределах своего времени довольно хорошо
образованный, Клавдия Васильевна была ростика
невеликого, курила табак, говорила бархатным басом,
почти не пила хмельного, поднимала дочь и нас,
молодую писательскую поросль, что стоило ей утраты
здоровья и преждевременной могилы.
Совсем еще недавно Пермская писательская
организация была довольно многочисленной, солидной
за счет эвакуированных из центров писателей. Иные из
них при начале войны находились на югах, в санаториях
и домах творчества, и вот, бросив на произвол судьбы
любимые столицы, иные - и семьи в них, сложными,
кружными путями творческие люди достигли Урала и
сосредоточились здесь для беспощадной борьбы с
врагом, писали все, что им закажут за хлебные карточки и
кой-какое денежное содержание. Наибольшего успеха в
Перми достигла многодетная Вера Панова, написав по
заказу две повести: "Спутники"
...Закладка в соц.сетях
