Жанр: Журнал
Подводя итоги
...и "Кружилиха",
произведения, на мой взгляд, сотворенные по
бесхитростной схеме посредственной прозы, но
поскольку в них были положительные комиссары,
любовные драмы и переживания, а также
самоотверженный трудовой энтузиазм и
соцсоревнование, то автора сразу залауреатили, понесли
в президиумы, в писательское начальство. Сама
писательница, видимо, посчитала сей
благотворительный путь исчерпанным и после войны
начала писать совершенно "по-другому", то есть как Бог,
а не партийные власти, велели, за что не раз
подвергалась критике и даже в партийное постановление
какое-то журяще-воспитательное угодила, но на
железнодорожную линию, к своим милым,
самоотверженным спутникам и спутницам более не
возвращалась.
Достославный город Молотов после войны
творчески ослабел и почти опустел. Клавдия Васильевна
Рождественская работала той порой редактором в
Свердловском книжном издательстве, но в силу своего
созидательного характера и редакторской самовитости
все более и более расходилась с идейной линией
творческой интеллигенции Свердловска и издательской
сообщностью, все заметнее и заметнее огрузающих в
ласкающие волны лакировочной продукции, да так до
сих пор из тех греющих хлебных волн, по-моему, и не
выплывших.
Предложение занять пост ответственного секретаря
Молотовской писательской организации последовало в
самый раз. Рождественская собрала свой небогатый скарб,
упаковала довольно обширную библиотеку, взяла дочь на
руки и за одну ночь преодолела по железной дороге
расстояние меж двумя, вечно к чему-нибудь ревнующими
друг друга провинциальными гигантами, и с ходу
включилась в работу, как скоро выяснилось, довольно
трудоемкую, но благодарную и благодатную тем, что
партийные власти какое-то время не мешали новому
секретарю работать, не назидали ее, лишь подгоняли с
творческими результатами, чтобы "утереть нос этим
задавалам, что за Уральским хребтом". Но там, за
каменным поясом, был Бажов, романисты Маркова,
Попова, фронтовики Очеретин, Стариков, Резник,
Макшанихин, Хазанович, молодые, но громко о себе
заявившие Рябинин, Долинская, лауреат госпремии
Ликстанов, поэты Купштум, Мурзиди, драматург
Салынский и другие - там "могучий творческий кулак!",
гремящий на весь почти Союз. Здесь, в Прикамье, -
полторы калеки, ждущие материальных благодеяний за
свои прошлые творческие подвиги.
Практическим своим умом и редакторским нюхом
уловив, что с творческими кадрами, имеющимися в
наличии, треклятый этот, забугорный город Свердловск,
беззастенчиво именующий себя столицей Урала, городу
Перми не обогнать, Рождественская начала истово
поднимать творческую целину, взращивать молодую
талантливую поросль. И довольно преуспела в этом
благородном деле, возобновила выпуск альманаха
"Прикамье", началось издание детского сборника
"Нашим ребятам", очнулось от медвежьей спячки
Молотовское книжное издательство и, взявши книжным
знаком старый, дореволюционный герб Перми, на
котором медведь и есть главное действующее лицо,
начало оно обсуждать, совместно с Союзом писателей
дорабатывать, толкать и проталкивать книги начинающих
авторов. Косяки поэтов и романистов объявились в
Прикамье, ходили грудь нараспашку, проводили
творческие семинары, учили и учились писать. В
особенности приветствовался и поощрялся в ту пору по
всей воспрянувшей от войны Руси великой и ее
национальным окраинам писатель из народа, от станка и
сохи, который попашет, попишет да и выпьет с устатку
крепко - для вдохновения и творческого порыва.
Я, еще не почувствовавший себя журналистом, потому
как проработал в газете без году неделя, охотно принял
на себя облик и поведение даровитого и даже
самобытного таланта "из народа", даже и погордиться
успел, что вот академиев не кончал, но творю, понимаешь
ли, делаю русскую литературу наравне со всеми, может,
даже и лучше всех.
В первый мой приезд в столицу Прикамья посидели
мы и изрядно потрудились с Клавдией Васильевной над
моим первым рассказом и, поскольку терпеть она не
могла альковных историй и смертей в художественных
произведениях, а у меня герой погибал в конце рассказа
(он и на самом деле погиб на войне), то мы с опытным
редактором так ловко отредактиро- вали произведение,
что герой мой остался как бы между жизнью и смертью,
от альковных же сцен меня Бог миловал, и рассказ
отправился в альманахе "Прикамье" в автономное, так
сказать, плаванье.
В Молотов с собой я привез еще несколько новых
рассказов и, посмотрев их, Рождественская отобрала два
или три - для следующего номера альманаха, меня же
свела в издательство, познакомила с директором, с
главным редактором и сказала, что, если я поработаю, то
на следующий год у меня наберется рассказов уже на
небольшой сборник и надо его издавать, потому как автор
весьма перспективный.
Везучий я человек! Везучий! После первой же
поездки в областной центр, после первой же встречи с
секретарем отделения и издателями я вез с собой первый
издательский договор на книгу и даже немножко
деньжонок, полученных в качестве гонорара за рассказ,
печатаемый в альманахе.
Нужно ли говорить, как горячо, можно сказать,
неистово взялся я за работу и как трудно двигалось у меня
дело. Браться писать сборники рассказов не должен и
опытный автор - сборник, он на то и сборник, чтоб
накапливать его годами, иногда и десятилетиями, но
откуда мне было это знать?! Я штурмовал первую книжку
и отбывал тяжелую поденщину в газете, да еще и избушку
строил в эту же пору, потому что жить сделалось совсем
негде.
Спал я тогда не более четырех-пяти часов в сутки и
не мог себе позволить отоспаться даже в выходной день,
потому как, кроме писания, строительства, занимался еще
и охотой и, чтобы совсем не уморить семью голодом,
стрелял рябчиков в окрестных лесах - больший зверь и
более умная проворная птица мне не давалась, так как
после фронта я вынужден был стрелять с левого плеча и
вообще с детства был приучен "беречь припас" и
стрелять за три метра с подбегом.
Как бы там ни было, с обсуждениями, проволочками,
с помощью более опытных писателей сборничек мой в
четыре листа объемом, в убогом оформлении, под
названием "До будущей весны" вышел в 1953 году, и
самое любопытное было то, что ехать редактировать его
меня угораздило в день смерти Сталина.
Выход первой книги для меня, загнанного жизнью и
нуждой и самый что ни на есть темный угол, был не
просто праздником, это было важнейшее творческое
событие в моей жизни и в жизни семьи тоже.
Как и следовало того ожидать, дальше писательские
мои дела пошли неважнецки. Ничего у меня не
получалось. Я писал рассказ за рассказом и сам видел,
что они вымученные, неживые, подражательные, причем
не лучшим, а худшим образцам, потому как по худшим-то
образцам писать легче, да еще и права при этом качать:
"У меня не хуже..."
Я полагаю, что главный движитель творчества, тайна
его и путеводная звезда - это подсознание человека, и
не иначе как это подсознание натолкнуло меня на мысль:
попробовать писать рассказы для детей. И тут у меня
дело пошло ходче и интересней, хотя рассказы, в
большинстве своем, опять же не выбивались за городьбу
областной, полутрафаретной литературы. Но в детских
рассказах было много таежной сибирской экзотики, и это
их облагораживало, делало привлекательными для
маленького читателя. Среди тех рассказов и написалось
"Васюткино озеро", которое переиздается до сего
времени, переводятся на другие языки, его включают в
школьные учебники, читают по радио.
Я поставил его заглавным, и очень скоро в областном
издательстве был напечатан сборник "Огоньки".
"Васюткино озеро" еще и отдельной книжкой было
издано, что меня поддержало материально и морально
настолько, что я осмелился послать сборник в Москву, в
"Детгиз", где он встретил благожелательное отношение
и после серьезной редакторской работы вышел большим
тиражом под названием "Теплый дождь".
Тогда же редакторы "Детгиза", я и друзья мои начали
штурмовать журнал "Пионер". Образовалась обширная,
теоретически довольно богатая переписка. Но штурм сего
журнала так и не увенчался успехом, зато потом я попал с
рассказами в "Мурзилку", чем и горжусь до сих пор.
Надо заметить, что покорение столицы и ее
издательств не было у меня стремительным и успешным,
как это кажется некоторым моим "знатокам" и
доброжелателям. Начавши печататься в журнале "Смена"
с полурассказами, блеклыми очерками, я не снискал себе
славы в молодежной прессе. В толстый журнал "Знамя"
попал с рассказом благодаря помощи Юрия Нагибина
через десять лет после начала "творческой
деятельности"; в "Новый мир" - через семнадцать лет; в
"Роман-газету" - лет через двадцать, да и то благодаря
тому, что хитромудрое массовое издание это износилось,
огрузнело в мутные воды "секретарской литературы" до
такой степени, что "Роман-газету" перестали
выписывать. И вот мудрое вышло решение: разбавлять
"классику" нашим братом, "подающим надежды", хотя
многие из нас уже успели поседеть от тех "надежд".
Более всего в свое время мне хотелось напечататься
в журнале "Огонек", служившем тогда эталоном
современной новеллистики. Но и здесь мне удачи не
было - я получал в город Чусовой коротенькие отлупы
на "огоньковских" бланках, иногда пространные
нравоучительные наставления. Однажды пришло письмо
не только мне домой, но и в Молотовскую писательскую
организацию с советом: хорошо бы попристальней
поинтересоваться автором рассказа "Солдат и мать" -
очень все там подозрительно и "наш ли это человек
сотворил?.."
Я же чувствовал, что это пока единственный рассказ
"из взрослых", который похож на стоящее литературное
произведение, и послал его на имя Сергея Петровича
Антонова в "Новый мир", рассказчику в ту пору ведущему
да к тому же члену редколлегии журнала. Как оказалось,
рассказ Антонову пришелся по душе, он начал готовить
его для журнала, но в это время произошла смена
главных редакторов, а значит, и членов редколлегий.
Сергей Петрович вернул мне рассказ с грустным письмом
и советом - не оставлять это дело просто так,
адресоваться с рассказом в какой-нибудь солидный
журнал. И я послал рассказ на имя другого, не менее
авторитетного рассказчика, и не зря говорится, что чудак
чудака видит издалека, контуженный контуженного, к
тому же и чует - таким вот, значит, путем я и оказался в
"Знамени", благодаря помощи Юрия Нагибина.
Между тем, шла и даже бурлила творческая жизнь в
Прикамье, все новые и новые имена восходили на ясный
литературный небосклон. Романисты, опережая один
другого, печатали толстые тома и, почувствовав себя уже
заряженным на дерзкие труды, подготовленным к
одолению крутых творческих высот, подумал я однажды,
в совсем неподходящую минуту, когда луна, должно
быть, находилась на ущербе: "А не написать ли мне
роман? Люди ж вон пишут, кирпичами прилавки
заваливают, а я что, хуже их что ли?.."
Мне и замыслом мучаться не надо было - только что
вышло первое, самое историческое постановление ЦК и
Совета Министров о налаживании дел в нашем сельском
хозяйстве.
От сельского хозяйства я был далек, деревню
оставил еще в детстве, в газете "вел" лес и транспорт, но
картошку в поле садил, в деревнях бывал. Романисты
уральские вон, не видавши рабочего человека в глаза,
пишут себе про ударный труд советских трудящихся, про
борьбу за сталь и чугун. У одного чусовского романиста
эксплоататоры-французы, сшибая шапку с непокорной
русской головы, кричат даже: "Руссиш швайне!"
Словом, литературная безалаберность, безграмотность
и дерзкая бозответственность подвигли меня к созданию
более полновесного, нежели рассказ, широкого полотна,
тем более, что за толстые книги у нас всегда получали
толстые деньги и, чего там греха таить, надеялся и я тоже
с помощью актуально-злободневного романа поправить
свои материальные дела.
Хватил я горя с этим романом, сполна поплатился за
свою самонадеянность! Но многому меня роман и научил.
Прежде всего тому, что, коли какое дело не умеешь
делать, так и не берись, употребляй дерзость и
нахрапистость в другом месте, на другом поле, на
футбольном, к примеру. А литература - это нечто другое,
чем игра в мяч, хотя и в футболе иногда употребляются
слова "творческая выдумка".
Не я один тогда "творил", не зная не только законов
сложения слова, но и вовсе грамоты не имея, не только
литературной грамоты, вообще никакой. Сколько
жизненных драм, сколько трагедий за этим упрощенным
пониманием вседоступности литературного ремесла
крылось и кроется. Ведь и поныне у нас каждый второй
пенсионер пишет стихи иль опровержения в газеты,
извещает письменно меня иль редакции, что вот, наконецто,
он вышел на пенсию и может спокойно заняться
литературным трудом...
О, Боже, Боже! До чего порой убог и бесхитростен
бывает русский разум! Дует человек газетные заметки
нескладными стихами и не понимает, что он захламляет
не только родное слово, всякую разумную человеческую
мысль, но оскорбляет и память великих стихотворцев
своего великого Отечества: Пушкина, Лермонтова,
Есенина, Блока, Твардовского. Что ему до них! Он сам,
сейчас вот, от благодушия, дремучего невежества и
наличия свободного времени "упился словом", и несет
его графоманская волна вдохновения восторгу навстречу.
Еще до работы над романом я положил себе за
правило: еженедельно, а если время позволит, и чаще
посещать городскую библиотеку им. Пушкина и там в
читальном зале просматривать все новые журналы, и
тонкие, и толстые, что-то прочитывать здесь же,
экземпляры с наиболее пространными статьями и прозой
брать домой.
В "Огоньке" я читал все новые рассказы, и в "Новом
мире", и в "Знамени", и тогда же установление себе
сделал: начинать читать журнал "с заду", т. е. с
публицистических и критических публикаций, был в
курсе текущей литературы и не очень-то многообразной
критической мысли. Тогда-то, наверное, от переедания
современной критической продукции мне захотелось
прочесть кого-нибудь из прежних мыслителей, и я
отчего-то выбрал себе для знакомства Дмитрия Писарева.
Надолго стал Писарев моим критическим кумиром,
властителем моих дум, даже его скандальная статья о
Пушкине привела меня в восторг - вот, оказывается, как
можно читать и воспринимать даже самое неоспоримое,
даже гениев воспринимать на свой лад, не раболепствуя
перед ними, раболепия-то и сам Пушкин не терпел. С
одной стороны, умнейший, предерзкий мыслитель,
сокрушитель всяческих авторитетов, в том числе и
европейских, с другой, - что ни журнал, что ни статья о
совлитературе - сплошное пресмыкание, сплошные
аллилуйя иль хула, в зависимости от того, о ком пишет
автор, а не о чем он пишет. Надо самому во всем этом
разобраться, самому учиться все обмысливать.
Пятидесятые годы. 0-о-ох, боюсь, что не все, очень
даже немногие представляют себе, на каком уровне
общественного развития мы находились и в какую
литературу вступали молодые сочинители. Мягко и
деликатно называемая лакировка действительности
царила повседневно и повсеместно. И не вся беда была в
том, что цензура, хитромудро называемая то литом, то
комитетом по охране государственных тайн, давила со
всех сторон, поглядывала за каждым печатным словом,
за каждой пустяковой бумажкой, дело дошло до того, что
"литовались" даже пригласительные билеты, газетенки
того времени уж такие ли правильные, такие ли
верноподданические, лояльные, читались вдоль и
поперек, без подписи цензора не могли быть запущены в
печатный станок. Самое страшное, что цензор, плотно
заселивший советские ведомства, культуру, вузы, школы,
армию и даже тюрьмы, проникал в кровь человеческую,
заселялся в плоть и в сердце существа, находящегося еще
в эмбриональном состоянии. Литератор, журналист,
режиссер, художник, еще не начав творить, уже твердо
знал, как надо творить, и таких ли матерых,
изворотливых приспособленцев плодила наша дорогая
действительность во всех сферах жизнедеятельности, но
прежде всего в области литературы и искусства, что уже и
талант был вещью необязательной, порой даже и
обременительной, вредной. Уже бытовали приговоры
типа: "Слишком много знает и понимает", "Ишь,
самородок сыскался!", слова: правда, любовь, родина,
патриотизм и т. д. были искажены и препарированы в
кабинетах социалистиче- ских идеологов, что лягушки в
подвале, называемом лабораторией, выпотрошенные до
такой степени, что от них оставалась лишь серенькая
сморщенная кожа. Как свирепствовали в то время
партийные идеологи и верноподданные приспособленцы
"из народа", на людных сборищах громя статью В.
Померанцева в "Новом мире" - "Об искренности в
литературе". С радостью и захлебом уверяла себя не
только провинциальная, но и столичная общественность,
что никакая искренность нам не нужна, она вредна нашей
передовой морали и нравственности, и вообще слова:
искренность, правда, порядочность, совесть, честность -
имеют совсем иной смысл и значение у нас, нежели в
дореволюционном прошлом или в буржуазном, все более
разлагающемся и в судорогах идейных противоречий
кончающемся мире.
Именно в пятидесятые годы, под шумок и со свалом
на то, что мы восстанавливаем разрушенное войной
хозяйство, никто и ничто не должно и не смеет мешать,
были сметены, загажены, разобраны на конюшни, на
свинарники, на мощение дорог и площадей, с висящими
на них вождями, непреклонно указывающими путь в
светлое будущее, остатки храмов и монастырей с русской
земли. Годы спустя, в 70-е, при Ельцине, совсем близко,
за Уральским хребтом, будет сотворен еще один тяжкий
национальный грех - тайно, воровски, в одну ночь
разобран Ипатьевский дом, в котором были замучены царь
с царицею и их светлые дети. Я знаю об этом, но не хочу
подпевать модному нынче хору, все наши беды
сваливающему на Ельцина.
В такой обстановке, при таком идейном климате
клепалась моя первая толстая книга, дерзко названная
романом. Писалась она мучительно, со скрипом,
выходила с проволочками, мне в ту пору непонятной
мышиной возней, пятнадцатитысячным тиражом вместо
обещанных тридцати, зато с вербочкой на обложке,
которую я сам и придумал, а художник по моей горячей
просьбе нарисовал. Начались обсуждения книги в
писательских и читательских кругах, появились
благожелательные рецензии не только на периферии,
одна или две и в столице, но они уже не имели того
губительного воздействия на меня, каковое подкосило
целые поросли молодых создателей скороспелых
романов и повестей, навсегда закрепив их в звании
местного областного писателя, льстиво именуемого,
допустим, "певцом Прикамья", а то и аж всего "могучего
индустриального уральского края". Что, что, а плодить и
губить, безответственно хваля угодливого творца, чуть
его подкармливая сладким (горькое он и сам наловчился
раздобывать), - у нас умели и умеют так, как нигде в
мире.
Через несколько лет мне было предложено Пермским
издательством повторить издание романа "Тают снега". Я
почистил текст, что-то в нем поправил, но понял, что
черного кобеля не отмыть добела, и, когда мне
предложили издать книгу в третий раз, уже в Москве, -
категорически отказался, понимая, что мне уже проще
написать новую книгу, нежели "довести до ума" это,
прежде времени рожденное дитя. С годами мне даже
удалось подзабыть о прозаическом грехе творческой
молодости, я вежливенько обходил упоминание романа в
библиографии своей, в разных анкетах и бумагах, но
лучший-то в мире, советский-то читатель нет-нет да и
напомнит о моем творении.
Не далее, как годов шесть назад, на Шукшинских
чтениях в Сростках, сижу я под палящим алтайским
солнцем на свежестроганом помосте, выходит
читательница, начинает меня хвалить, как почетного
гостя, и в числе мною сотворенных произведений
называет роман "Тают снега". Томящийся рядом со мной
бородатый критик В. Курбатов ширь меня в бок: "Во! -
говорит, - классика не забывается!.." - Едва я сдержался,
чтоб не стукнуть его кулаком по лбу... А последний
автограф на этой книге я поставил осенью 1955-го -
одна абаканская журналистка аж в больницу ко мне
прорвалась с этой книгой. Вот и иронизируй после этого
насчет нашего "лучшего" читателя!
Надо заметить, что критик Курбатов является другом
нашего дома, потому что происходит он все из того же
города Чусового, родился и крестился где-то в другом
месте, вроде бы в Ульяновске, но рос и вырос в уральском
месте, долгое время знать меня не хотел и признавать
меня литератором не желал на Урале, теперь вот пишет
предисловия к моим книгам. Человек блистательно
образованный, глубоко порядочный и умный, он
символизирует собой истину: не место красит человека,
даже все наоборот, и в городе Чусовом выросши, ежели
Бог тебе ума дал и ты "над собой неустанно работал и
работаешь", - не заваляешься под провинциальной
творческой скамейкой, хотя, конечно же, многие знания
умножают скорбь, и в наше время, да и во все времена
дураку жить было легче. Всего же город Чусовой дал миру
десяток членов Союза писателей и, сообразуясь с этим
феноменальным явлением, я пришел к твердому
убеждению, что советский писатель охотней и лучше
всего заводится в дыму, саже, копоти.
Два любопытнейших факта по поводу романа "Тают
снега" мне еще хочется поведать, да и "пройти" эту тему.
Среди многих читательских конференций и
обсуждений случилась у меня одна в Пермском
пригородном поселке Нижняя Курья (город Молотов
превратился к этой поре снова в Пермь). Завбиблиотекой
меня никогда не видела, я ее тоже. По телефону я ей
назвал свои внешние приметы, сказал, во что буду одет.
Сошел я с электрички, стою и вижу: по перрону мечется
довольно симпатичная девушка и хватает за рукава тех,
кто в шляпе, при галстуке, особенно если с бабочкой и
тростью, да в дорогом, к тому же, пальто. И когда на
перроне осталось нас всего двое, девушка разочарованно
произнесла: "Это вы-ы-ы?!"
С тех пор я перестал удивляться чему-либо,
связанному с литературой, как и читателям нашим.
"Шли годы. Бурь порыв мятежный рассеял прежние
мечты, И я забыл твой голос нежный, твои небесные
черты..." Ах, Пушкин, Пушкин, Александр Сергеевич! Чудо
ты наше из чудес, солнышко вечное! Читали бы тебя
люди, наслаждались тобою постоянно, глядишь, и умнее,
и нежнее были бы. А то вот является свету романист из
военного пепла и чусовской сажи, да и отнимает у тебя
читателя! Так и ладно бы, хоть отнимал без последствий
для морали и для себя лично. Так нет, глупая дерзость-то
всегда наказуема - и поделом! И поделом!
Нет, не умирает "классика". Вот какой документ,
какая весточка достала меня в родном селе Овсянка летом
1992 года.
Вместе со стихами старика-пенсионера пришла
газета из города Гремячинска Пермской области под
названием "Шахтер" от 18 февраля 1992 года, а в той
газетке черным по белому написано: "КГБ против
Астафьева". "Ну и ну! - подумал я, ерзая на стуле, - КГБ
против Мандельштама, Клюева, Васильева Павла,
Заболоцкого, Ручьева, Смелякова, Шаламова Варлама,
Домбровского и Солженицына - это, понятно, фигуры!
Понатворили товарищи на свою голову многовато, а я-то
чего наделал?!".
Оказывается, ранний мой, почти девственный
литературный грех всему причиной, все те же "Тают
снега", чтоб им пусто было - никак они не растают!...
Вот она, заметка из гремячинской газетки, целиком.
Если "классика" не забывается, то и маразм нашего
бытия, идиотизм его не должны забываться, как бы этого
ни хотелось направителям и заправителям прошлой
жизни.
"БЕЛЫЕ ПЯТНА ИСТОРИИ ГЛАЗАМИ ОЧЕВИДЦА"
"Один из признаков тоталитарного государства -
вездесущая система слежки за инакомыслящими. Сейчас,
когда в Германии открылся доступ к секретным
документам и досье МГБ ГДР, оказалось, что метастазы
доносительства пронизали все общество, вплоть до
семьи. Средства массовой информации сообщили о
случае, когда жена регулярно доносила на своего мужа.
Подобная же система контроля за политически
неблагонадежными действовала в бывшем КГБ СССР.
Особенно же рьяно эта служба следила за людьми
творческого труда. Об одной такой истории,
происшедшей в 1957 году, рассказал А. И. Белоусов,
работавший до выхода на пенсию в нашей газете.
Сначала немного об авторе. Александр Иванович
родом из Щучье-Озерского, ныне Октябрьского района
Пермской области. С 14 лет в военные годы работал
пахарем в колхозе, затем окончил железнодорожное
училище и работал помощником машиниста паровоза.
В 1951 году поступил в школу машинистов
электровозов, но со второго курса ушел в армию. Служил
в авиации техником по обслуживанию реактивных
самолетов в Венгрии, Австрии, Албании, Болгарии и
Чехословакии. Вернувшись со службы, в 1956 году
окончил школу машинистов электровозов и начал
работать на станции Чусовская. Водил поезда до
Соликамска и Кушвы. Тогда и пригласили его в
городскую газету "Чусовской рабочий".
Шел 1957 год. Первые шаги в журналистике
оказались нелегкими, но удачными. А. И. Белоусов
принял литературное объединение при газете и каждую
субботу выпускал "Литературную страницу". К большому
неудовольствию секретарей горкома КПСС, не желавших
видеть в городской газете "литературщины". (Позже, в
60-е годы, в Перми были изданы три книги А. И.
Белоусова).
Работа в литобъединении свела Александра
Ивановича с Виктором Петровичем Астафьевым, ныне
известным писателем. В те годы Астафьев жил в
Чусовом. Рассказывает А. И. Белоусов:
- Астафьев родом из Сибири, а в Чусовой приехал
вместе с женой, с которой познакомился на фронте. Маша
была чусовлянка. В 1957 году жили они в избушке у
остановки "3-й километр". Виктор бывал у меня не раз, а
когда и к себе затягивал.
В то время он не работал в "Чусовском рабочем", а
сидел на вольных хлебах. Уже вышла его книга "До
будущей весны" и был написан роман "Тают снега".
Вокруг этого романа, который должно было выпустить
Пермское издательство, и разыгралась летом 1957 года
нечистоплотная игра.
Все книги накануне издания тогда проходили через
сито КГБ. Гэбистам области почему-то показалось, что
роман В. Астафьева "Тают снега" проникнут кулацким
духом. (Семья Астафьевых в 30-е годы была раскулачена
и выслана в Заполярье. Виктору было тогда семь лет). По
этой причине уже набранной книге не давали ходу.
...Как-то раз, после рабочего дня мы разыгрывали
...Закладка в соц.сетях
