Жанр: Журнал
Поэзия анны ахматовой
...к три
пожара, два убийства, несколько арестов и госпитализаций, выводить на сцену самого сатану с
целой бандой чертей?..
Тут приходится раскрыть некий секрет, составляющий, правда, невеликую тайну. Дело в
том, что Михаил Афанасьевич Булгаков терпеть не мог большевиков, их порядков и их
советской власти... И не видя - увы! - никаких реальных сил для борьбы с ними (а в "Белой
гвардии", например, он давным-давно разочаровался), решился в своем романе напустить на них
нечистую силу, для каковой цели и вызвал ее из преисподней во главе с сатаною... Вызвать-то
вызвал, но тут же насмерть перепугался... И не разудалых воображаемых своих чертей, а именно
большевиков, которые за внятное изложение подобного сюжета могли в два счета стереть автора
с лица земли вместе со всеми его сгораемыми и "несгораемыми" рукописями. Потому-то
орудует эта нечистая сила не в Кремле и не на Лубянке, а в таких пустяковых заведениях, как
Варьете или дом Грибоедова... Вместо того, чтобы мстить за террор, за раскулачивание и
коллективизацию, за переполненные по тем временам лагеря и тюрьмы, вымышленные,
литературные эти черти удовлетворяют вполне реальные и довольно-таки мелочные обиды
"мастера" (то бишь самого автора)...
Прежде всего убивается председатель союза писателей - за то, что не был достаточно
почтителен к "мастеру", не дал ему дачи в Перелыгине (то бишь в Переделкине) и квартиры в
доме Драмлита (Лаврушинский переулок, 17). Последнее же дело чертей, как помним, - пожар,
сжигающий "до тла" весь союз писателей вместе с рестораном.
Лишен жизни осведомитель барон Майгель - этот вполне понятно, за что.
Сильнее всех прочих наказаны театральные администраторы и их непосредственные
начальники - за то, что не ставили пьес "мастера".
Разгромлена квартира критика Латунского, который писал на сочинения "мастера"
доносительные рецензии...
Сожжен торгсин (тогдашняя "Березка") со всем своим роскошным ассортиментом,
недоступным - увы! - "мастеру" ввиду отсутствия твердой валюты.
Наказан домоуправ - "выжига и плут" - фигура гигантская в масштабах Москвы
тридцатых годов, создававший "мастеру" множество житейских неудобств.
Не забыт даже буфетчик Соков, а в его лице и прочие торговые воры, кормившие "мастера"
несвежей осетриной и брынзой...
А то, что все обстоит именно таким образом, подтверждает сцена прощания "мастера" с
Москвою на Воробьевых горах.
"Его волнение перешло, как ему показалось, в чувство глубокой и кровной обиды... Группа
всадников смотрела, как черная длинная фигура на краю обрыва жестикулирует, то поднимает
голову, как бы стараясь перебросить взгляд через весь город, заглянуть за его края, то вешает
голову, как будто изучая истоптанную чахлую траву под ногами... Мастер... стал
жестикулировать еще беспокойнее, поднимая руку к небу, как бы грозя городу...
- Ну что же, - обратился к нему Воланд с высоты своего коня, - все счета оплачены?
Прощание совершилось?
- Да, совершилось, - ответил мастер и, успокоившись, поглядел в лицо Воланду прямо и
смело."
Итак, как видим, отмщение и прощание совершилось, но куда же теперь отправятся
"мастер" и Маргарита, т. е., собственно, уже их души?..
Про "мастера" сказано свыше:
"- Он не заслужил света, он заслужил покой".
Описанию этого самого покоя, этой вечной загробной жизни, которую, уж конечно, сам
"мастер" себе пожелал, посвящена одна из последних страниц романа.
И здесь возникает некая ассоциация, которая никак не может прибавить нашему "мастеру"
ни чести, ни славы. У М. А. Булгакова есть современник и отчасти литературный антипод - В.
П. Катаев. Этот, как известно, никогда оппозиционных поз не принимал, всю жизнь усердно
служил властям, был, так сказать, одним из "лучших и талантливейших", разумеется, в свое
время получил и дачу в Переделкине и квартиру в Лаврушинском переулке, вступил в партию,
наименовался "героем социалистического труда"...
Однако же, на старости лет, сидя в своем "Перелыгине", стал он вдруг завзятым
модернистом и чуть ли не каждый год стряпает очередную порцию кокетливой мелкорубленной
прозы.
В первой же из этих вещей - в "Святом колодце" (Новый мир, 1966, № 5) - Катаев
живописует собственное свое существование "после смерти", которое, как зеркальное
изображение, повторяет "покой" "мастера". Судите сами.
У Булгакова: "дом, который... дали в награду", "вишни, которые начинают зацветать",
"ручей", "каменный мшистый мостик", "вьющийся виноград, он поднимается к самой крыше",
"свечи горят", "венецианское окно", "засаленный и вечный колпак", "старый слуга".
У Катаева: "пряничный домик в два этажа с высокой черепичной крышей и прелестным
садиком, полным цветов", "постоянно цветущий конский каштан", "старый нормандский овин",
в камине "тлеет громадное бревно", "потертая удобная куртка", "Дениза", которая несет
"птидежене"...
Словом, выясняется, что и у того, кто всю жизнь прислуживал "революционному режиму",
и у того, кто стоял пред ним "воплощенной укоризною", за душою нету ничего, кроме
мещанской мечты о буржуазном комфорте...
Михаил Афанасьевич, бедный, бедный, замученный мастер, ваш роман прочитали...
лето 1981
ЧИСТО ДВОРЯНСКОЕ ИСКУССТВО
Аллюзии
Быть может, для более тонкого
человека тут будут видны и еще более
тонкие причины, но это есть то, что
вижу я и что мне нравится больше.
Дант. "Vita nuova"
Анна Ахматова множество раз высказывала при мне свою мысль: "Не существует такого
жанра - поэма. Каждая великая поэма являет собой отдельный жанр. "Евгений Онегин",
"Медный всадник", "Мороз Красный Нос", даже "Двенадцать" - каждая из этих вещей
единственная в своем роде".
С годами я пришел к убеждению, что мнение, которое Ахматова высказывала о поэмах, в
той же мере распространяется и на романы. Я полагаю, "Мертвые души", "Война и мир",
"Обломов", "Преступление и наказание" столь же уникальны и самодостаточны. Вывод мой тем
паче закономерен, что в России граница между поэмами и романами несколько размыта, и
притом с самого начала: Пушкин наименовал "Евгения Онегина" романом, а Гоголь "Мертвые
души" - поэмой.
Бесспорно, у гениальных русских романов есть нечто объединяющее, но эта общность
лежит не столько в области жанра, сколько в сфере социальной, точнее в сословной, все великие
романы были написаны дворянами.
Александр Тихонов (Серебров) в своих воспоминаниях приводит критический отзыв
Чехова о Горьком. Антон Павлович, сын бакалейщика, великий писатель, не написавший ни
одного романа, говорил: "Горький плохо знает архитектуру, не умеет он вещь строить... "Фома
Гордеев" - да ведь это не роман, а оглобля! Он весь по прямой линии, на одном герое построен,
как шашлык на вертеле. И все персонажи говорят одинаково на "о"... Романы умели писать
только дворяне. Нашему брату - мещанам, разнолюду - роман уже не под силу. Вот
скворечники строить - на это мы горазды. Недавно я видел один такой: трехэтажный,
двенадцать окошечек и резное крылечко, а над крылечком надпись - трах!-тир!... Парфенон, а
не скворечник! Чтобы строить роман, необходимо хорошо знать закон симметрии и равновесия
масс. Роман - это целый дворец, и надо, чтобы читатель чувствовал себя в нем свободно, не
удивлялся бы и не скучал как в музее. Иногда надо дать читателю отдохнуть и от героя, и от
автора. Для этого годится пейзаж, что-нибудь смешное, новая завязка, новые лица... Сколько раз
я говорил об этом Горькому - не слушает..."
Если взглянуть на историю русской литературы с избранной мною точки зрения, можно
заметить некое досадное недоразумение. Дело в том, что Лев Толстой, написавший в свое время
едва ли не лучший роман - "Войну и мир", привнес в область словесности величайший
соблазн.
Писатели второго и третьего классов почему-то вообразили себе, будто "Война и мир" не
просто превосходнейшее, непревзойденное произведение, но и образец для подражания.
Дескать, существует некий отдельный жанр - "роман-эпопея". И вот на свет стали появляться
такие вещи, как "Тихий Дон", "Хождение по мукам", "Доктор Живаго" и все прочее в этом
роде.
А между тем сам Лев Толстой после "Войны и мира" написал отнюдь не следующую
"эпопею", а опять-таки единственную в своем роде "Анну Каренину".
Все плохие романы похожи друг на друга, а все гениальные написаны по-своему.
Некоторое время назад литературоведы принялись всерьез обсуждать такую тему: мог ли
столь памятный нам персонаж, любимец палачей Михаил Шолохов самостоятельно написать
такой роман, как "Тихий Дон"?
Для того чтобы ответить на этот вопрос, мне вовсе не требуются исторические и
текстологические исследования. Я снимаю с полки том Гоголя, открываю "Записки
сумасшедшего" и нахожу одно из моих любимейших мест: "Я еще в жизни не слыхивал, чтобы
собака могла писать. Правильно писать может только дворянин. Оно, конечно, некоторые
купчики, конторщики и даже крепостной народ пописывают иногда; но их писание большей
частью механическое: ни запятых, ни точек, ни слога".
И далее совершенно замечательно: "...читал очень приятное изображение бала, описанное
курским помещиком. Курские помещики хорошо пишут". Замените здесь слово "курские" на
"тульские", и выйдет, что Поприщин прочел описание первого бала Наташи Ростовой.
Надобно заметить, что Чехову и Поприщину (то бишь Гоголю) вторит в этом пункте Иван
Бунин. Его автобиографическая заметка начинается так: "Все предки мои всегда были связаны с
народом и с землей, были помещиками. Помещиками были и деды, и отцы мои, владевшие
имениями в средней России, в том плодородном подстепье, где древние московские цари, в
целях защиты государства от набегов южных татар, создавали заслоны из поселенцев различных
русских областей, где, благодаря этому, образовался богатейший русский язык и откуда вышли
чуть не все величайшие русские писатели во главе с Тургеневым и Толстым".
Но еще раз обратимся к Гоголю. Я убежден, что с его помощью многое можно осмыслить в
нашей литературе, а подчас и в самой жизни.
Вот, например, известнейший отрывок из "Мертвых душ", который ныне может быть
воспринят (достаточно добавить одно прилагательное) как древнейшее пророчество о столь
недавнем событии - возвращении Александра Солженицына из Америки в Россию:
Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем
особенным: только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали
кое-какие замечания, относившиеся впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем. "Вишь
ты, - сказал один другому, - вон какое "Красное колесо"! что ты думаешь, доедет то колесо,
если б случилось, в Москву или не доедет?" - "Доедет", - отвечал другой. "А в Казань-то, я
думаю, не доедет?" - "В Казань не доедет", - отвечал другой. Этим разговор и кончился.
Может возникнуть такой вопрос: который из великих русских романов считать
изначальным, первым в ряду?.. Тут возможны различные мнения. Пожалуй, одно бесспорно -
сама по себе полновесная дворянская проза началась в России с Пушкина, с "Повестей
Белкина", "Пиковой дамы", "Капитанской дочки".
Но зато с полной определенностью можно сказать, какой роман завершает великую
дворянскую литературу. Это - "Дар" Владимира Набокова.
Очень жаль, что Борис Пастернак в свое время, по-видимому, не прочел "Дара". Ему бы
поучиться, каким образом вставлять стихи в саму ткань прозаической вещи так, чтобы это
действительно были "стихи из романа", а не довесок к нему.
Набоков-то, кстати сказать, роман Пастернака прочел и терпеть не мог этой вещи. В Post
scriptum к русскому изданию "Лолиты" он называет Живаго "лирическим доктором с лубочномистическими
позывами, мещанскими оборотами речи и чаровницей из Чарской, который
принес Советскому правительству столько добротной иностранной валюты".
Не так давно по телевидению показали швейцарское местечко Монтрё, где Набоков прожил
последние годы своей жизни. Отель, в котором он квартировал, стал местной
достопримечательностью. Но вот что особенно любопытно: почти все туристы не русской
национальности, посещающие Монтрё, находятся в твердом убеждении, будто знаменитый
русский писатель, который тут жил, был автором популярного романа под названием "Живаго".
Такова ирония судьбы или, лучше сказать, отмщение.
В "Даре" Набоков так характеризует свое писательство: "архиживописный жанр". Однако
же вся его наглядность, красота, пестрота производят впечатление чего-то застывшего,
неживого. (Не "Живаго"!) По мне, всякая набоковская вещь смахивает на "выдвижной
стеклянный ящик, полный распятых бабочек".
Мне представляется, его работа над каждой фразой была сродни описанному им
"священнодействию": "...препаратор набожно размачивал сухие, лоснистые, тесно сложенные
крылья, чтобы потом гладко пронзить булавкой грудку бабочки, воткнуть ее в пробковую щель
и широкими полосками полупрозрачной бумаги плоско закрепить на дощечках как-то
откровенно-беззащитно-изящно распахнутую красоту, да подложить под брюшко ватку, да
выправить черные стяжки, - чтобы она так высохла навеки".
Давным-давно, по первом прочтении "Дара", мне пришло в голову написать пародию на
Набокова. Это должно было быть подробнейшее и нагляднейшее описание гардероба его жены,
Веры Евсеевны, начиная от меховых манто и кончая перчатками, лифчиками, чулками... А
название такое - "В чем моя Вера".
"Дар" - роман дворянский и не только потому, что и автор, и главный герой -
аристократы по рождению. Там наличествует скандальная четвертая глава, где биография
Чернышевского изложена с издевкой, с иронией, с убийственной жалостью к этому бедолаге, к
этому нравственному уроду и графоману. Именно в "Даре" изящная, барская, дворянская
литература сводит свои последние счеты с тяжеловесной, хамской, разночинской критикой. Тут
поименно названы былые "властители дум", все эти "двигатели новейшего прогресса", начиная
с "симпатичного неуча Белинского" и кончая чудовищным монстром - Лениным с его
немыслимым слогом.
"Русская проза, - восклицает при том Набоков, - какие преступления совершаются во
имя твое!"
"Дар" - роман совершенно дворянский еще и потому, что одним из его героев можно
назвать нашего первейшего поэта. Да-да, Пушкина, кто так носился со своей родословной, был
дворянином до мозга костей и даже смерть себе избрал сообразно предрассудкам
первенствующего сословия.
Роман буквально нашпигован Пушкиным и не только цитатами из него - прямыми и
прикровенными. Отец героя громко декламирует "Пророка", сам герой увлеченно читает
"Путешествие в Арзрум". На страницах "Дара" являются и пушкинские персонажи, например
Петруша Гринев, который мастерит змея из географической карты, а в другом месте мелькнет
его знаменитый "заячий тулупчик"...
Особенного упоминания заслуживает издевательски несуразный конец романа. Герой и
героиня идут по ночному Берлину домой, чтобы после многомесячного воздержания наконец-то
предаться радостям взаимной любви. Но при этом они оба не ведают, что ключей от
вожделенной квартиры нет ни у того, ни у другой...
И вот тут-то, в самом последнем абзаце, является не кто иной, как Евгений Онегин,
стоящий на коленях, а вслед за ним и сам Пушкин, бросающий своего героя "в минуту злую для
него", - Набоков отсылает читателя к парадоксальнейшему финалу великой поэмы: "Прощай
же, книга! Для видений - отсрочки смертной тоже нет. С колен поднимется Евгений, - но
удаляется поэт. И все же слух не может сразу расстаться с музыкой, рассказу дать замереть...
судьба сама еще звенит, - и для ума внимательного нет границы - там, где поставил точку я:
продленный призрак бытия синеет за чертой страницы, как завтрашние облака, - и не
кончается строка".
Человек, читающий со вниманием, заметит, что этот абзац - замаскированные под прозу
стихи. Ну а читатель высокого класса поймет, что тут не просто стихи, а целая "онегинская
строфа" с присущей ей системой рифмовки.
Набоков пишет о застрелившемся персонаже: "...а в комнате у Яши еще несколько часов
держалась как ни в чем не бывало жизнь, бананная выползина на тарелке, "Кипарисовый ларец"
и "Тяжелая лира" на стуле около кровати, пингпонговая лопатка на кушетке..."
Невиннейшее словечко "выползина", запрятанное в середину фразы, несет на себе
кровавый отсвет. Бартенев в свое время записал со слов Даля: "За несколько дней до своей
кончины Пушкин пришел к Далю и, указывая на свой только что сшитый сюртук, сказал: "Эту
выползину я теперь не скоро сброшу"".
Выползиной называется кожа, которую меняют на себе змеи, и Пушкин хотел сказать, что
этого сюртука ему надолго станет. Он действительно не снял этого сюртука, а его спороли с него
27 января 1837 года, чтобы облегчить смертельную муку от раны".
Автор "Дара" не только восхищается великим поэтом и смакует его фразы: "Не приведи
Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный" .
Набоков, подобно Хлестакову, "с Пушкиным на дружеской ноге". Чего стоят такие,
например, пассажи: "Можно спорить о том, есть ли еще кровь в жилах нашего славного
четырехстопника (которому Пушкин, сам пустивший его гулять, грозил в окно, крича, что
школьникам отдаст его в забаву)".
Панибратство с Пушкиным заводит обоих довольно далеко. Набоков описывает, как в 1858
году избежавший смерти шестидесятилетний поэт сидит в театральной ложе: "Небольшого
роста, в поношенном фраке, желтовато-смуглый, с растрепанными пепельными баками и
проседью в жидких взъерошенных волосах... толстые губы вздрагивали, ноздри были раздуты,
при иных пассажах он даже подскакивал и стучал от удовольствия по барьеру, сверкая
перстнями".
И смотрит этот воображаемый старик пьесу весьма характерную - "Отелло", т. е. историю
о том, как ревнивый мавр (читай арап) убивает красавицу жену за мнимую связь с молодым
офицером!
Приведу еще одну набоковскую фразу, относящуюся к самоубийце: "Он в стихах, полных
модных банальностей, воспевал "горчайшую" любовь к России - есенинскую осень, голубизну
блоковских болот, снежок на торцах акмеизма и тот невский гранит, на котором едва уже
различим след пушкинского локтя".
Набоков наверняка знал, что существуют два изображения, где Пушкин в обществе
Онегина стоит на берегу Невы. Первое - собственный рисунок Александра Сергеевича из
письма к брату Льву (ноябрь 1823 г.). Там поэт действительно облокотился на гранит. Но
гораздо более популярно второе изображение - гравюра Гейтмана, на которой оба - и автор, и
его герой - стоят к реке спиною. Она была опубликована в 1828 году и вызвала к жизин
известнейшую эпиграмму, которую, по некоторым сведениям, сам Пушкин и сочинил. (И уж
этой-то эпиграммы Набоков никак не мог не знать.) Так вот, там упоминается отнюдь не локоть
гениального поэта:
Вот перешед чрез мост Кокушкин,
Опершись ж... о гранит,
Сам Александр Сергеич Пушкин
С мосье Онегиным стоит.
Горячая поклонница Александра Пушкина - Анна Ахматова в свое время посвятила ему
такие строки:
Кто знает, что такое слава!
Какой ценой купил он право,
Возможность или благодать
Над всем так мудро и лукаво
Шутить, таинственно молчать
И ногу ножкой называть!
Ах, как хочется, слегка подправивши последнюю строку, переадресовать эти стихи
Владимиру Набокову:
Кто знает, что такое слава!
Какой ценой купил он право,
Возможность или благодать
Над всем так мудро и лукаво
Шутить, таинственно молчать
И ж... локтем называть?
Закладка в соц.сетях
