Жанр: Журнал
Поэзия анны ахматовой
...ем дворянском происхождении,
которое могло помешать ему соответствовать современности в полной мере... Перефразируя
подхалимскую мысль Маяковского, можно сказать, что он, бедняга, "себя под Сталиным чистил,
чтобы плыть в Революцию дальше"...
Ах, как чудесно было в свое время нестись на "корабле современности" под громогласные
агитки Маяковского, под бравурные марши Дунаевского, под рукоплескания и восторг
либералов всех стран и континентов!.. И как же страшно, как обидно вдруг оказаться
выброшенным за борт этого корабля!.. Отчаянно барахтаться и кричать, и вопить вослед:
- Это - ошибка! Это - страшная ошибка! Я же - наш!.. Я же - ваш!.. Ваш!.. Ваш!..
Зощенко еще относительно повезло. Его просто сбросили с корабля. А для скольких его
коллег корабль этот вдруг обернулся беспощадной машиной, танком, давящим все на своем
пути... Исаак Бабель, Борис Пильняк, Михаил Кольцов...
Недавно мне попался документ пострашнее обращения Зощенко к Сталину. Это - письмо
Мейерхольда, написанное им в тюрьме и адресованное Молотову.
"Вячеслав Михайлович! Вы знаете мои недостатки (помните сказанное Вами мне однажды:
"Все оригинальничаете!?"), а человек, который знает недостатки другого человека, знает его
лучше того, кто любуется его достоинствами. Скажите: можете Вы поверить тому, что я
изменник Родины (враг народа), я - шпион, что я член правотроцкистской организации, что я
контрреволюционер, что я в искусстве своем проводил (сознательно) враждебную работу, чтобы
подрывать основы советского искусства?" (Театральная жизнь, 1989, № 5, с. 2)
4 сентября 1946 года А. А. Ахматова и М. М. Зощенко были исключены из Союза
писателей. Однако с голоду умереть им не дали. "По высочайшему", очевидно, повелению
обоим разрешили заниматься литературными переводами. Около пятидесятого года в печати
стали иногда появляться даже рассказы Михаила Михайловича, но это была лишь бледная тень
настоящего, довоенного Зощенко.
Помните Гоголя?
"...отнимет от него и сердце, и душу, и божественное пламя таланта..."
В моем собственном архиве есть запись, которую я сделал летом 1958 года, посвящена она
Зощенке. Вот небольшая цитата оттуда:
"Первый раз на моей памяти Михаил Михайлович пришел к нам домой, кажется, в 1954
году. Тогда литература несколько оживилась, и, сидя у нас за столом, он говорил, что хорошо бы
издавать другой юмористический журнал, кроме "Крокодила". Они с отцом долго обсуждали
этот проект.
Мне тогда было семнадцать лет. Я молча сидел за столом, пожирая его глазами, ловя
каждое его слово. Тогда он казался оправившимся после страшного сна".
Однако же пятьдесят четвертый год принес ему отнюдь не дальнейшее облегчение участи, а
то, что Ахматова наименовала "вторым туром". (Где-то, кажется, записана ее фраза: "Бедный
Мишенька, он не выдержал второго тура".)
"Второй тур" начался с того, что в Ленинград прибыла английская студенческая делегация,
и юные британцы выразили желание встретиться с Ахматовой и Зощенко. Вот рассказ об этом
событии самой Анны Андреевны, запечатленный в дневнике Л. К. Чуковской. ("Записки об
Анне Ахматовой".)
"За мной прислали машину, я поехала. Красный зал, знакомый вам. Англичан целая туча,
русских совсем мало. Так сидят Саянов, так Зощенко, так Дымшиц, а так я. Еще переводчица,
девка из ВОКСа - да, да, все честь-честью... Я сижу и гляжу на них, вглядываюсь в лица: кто?
который? Знаю, что будет со мной катастрофа, но угадать не могу: который спросит? Сначала
они спрашивали об издании книг: какая инстанция пропускает? .Долго ли это тянется? Чего
требует цензура? Можете ли вы сами издать свою книгу, если издательство не желает? Отвечал
Саянов.
Потом они спросили: изменилась ли теперь литературная политика по сравнению с 46
годом? Отошли ли от речи, от постановления? Отвечал Дымшиц. Мне было интересно слышать,
что нет, ни в чем не отошли. Тогда отважные мореплаватели бросились в наступление и
попросили м-р Зощенко сказать им, как он относится к постановлению 46 года? Михаил
Михайлович ответил, что сначала постановление поразило его своей несправедливостью, и он
написал в этом смысле письмо Иосифу Виссарионовичу, а потом понял, что многое в этом
документе справедливо... Слегка похлопали. Я ждала. Спросил кто-то в черных очках. Может
быть, он и не был в черных очках, но мне так казалось. Он спросил, как относится к
постановлению м-ме Ахматова? Мне предложили, ответить. Я встала и произнесла: "Оба
документа - и речь т. Жданова, и постановление Центрального Комитета партии - я считаю
совершенно правильными".
Молчание. По ряду прошел глухой гул - знаете, точно озеро ропщет. Точно я их погладила
против шерсти. Долгое молчание... Потом кто-то из русских сказал переводчице: "Спросите их,
почему они хлопали Зощенко и не хлопали м-ме Ахматовой?" "Ее ответ нам не понравился -
или как-то иначе: нам неприятен"." (Запись 8 мая 1954 года, цит. по журн. Юность, 1988, № 8,
с.79)
Несколько позднее в разговоре с Л. К. Чуковской Ахматова еще раз высказалась по этому
поводу.
"- Михаил Михайлович - человек гораздо более наивный, чем я думала. Он вообразил,
будто в этой ситуации можно что-то им объяснить: "Сначала я не понял постановления, потом
кое с чем согласился..." Кое с чем! Отвечать в этих случаях можно только так, как ответила я.
Можно и должно. Только так." (Там же.)
Абсолютная убежденность Ахматовой в своей правоте основывалась на том, что ее сын, Л.
Н. Гумилев в это время находился в лагере. Она прекрасно сознавала, что каждое ее
неосторожное слово может самым пагубным образом отразиться на судьбе сына. Она,
несомненно, ощущала себя участницей некоего спектакля, своего рода показательного процесса,
а Саянова, Дымшица и даже "девку из ВОКСа" воспринимала как тюремщиков, как пособников
палачей.
Зощенко должен был смотреть на все это по-иному. Саянов и Дымщиц - его товарищи,
советские писатели. (Его только что вновь приняли в писательский союз!) Он не мог смотреть на
них глазами Ахматовой еще и потому - о, как мне горько это писать! - потому, что он сам в
свое время был пособником палачей и тюремщиков. Он - активнейший участник постыдной
поездки советских писателей во главе с самим Горьким по Беломоро-Балтийскому каналу. Он от
всей души поверил в эту смрадную пропагандистскую "тухту", он пропел хвалебный гимн
Гулагу. И как же стыдно это теперь читать...
"Я на самом деле увидел перестройку сознания, гордость строителей и горячее желание
жить иначе, чем прежде."
"В те дни, когда я был на Беломорском канале, в одном из лагерей был устроен слет
ударников этого строительства.
Это был самый удивительный митинг из всех, которые я когда-либо видел.
На эстраду выходили бывшие бандиты, воры, фармазоны и авантюристы и докладывали
собранию о произведенних работах. "..." Это были речи о перестройке всей своей жизни и о
желании жить и работать по-новому."
Он восторгался главным образом "романтическими" уголовниками, теми, кого гулаговские
идеологи наименовали "социально близкими"... Ну а что же пятьдесят восьмая статья? Мы ведь
знаем, кто составлял подавляющее большинство "заключенных каналоармейцев". А о них что
написано?
Ни-че-го. От них Зощенко просто отмахнулся.
"На строительстве Беломорского канала (в августе 1933 г.) меня заинтересовали не те люди,
которые в силу случайности (или, как сказал один заключенный - в силу "мусорных
обстоятельств") стали правонарушителями.
Меня заинтересовали люди, которые сознательно строили свою жизнь на праздности,
воровстве, обмане, грабеже и убийствах" (История одной жизни. Избранное в 2 т. Т. 1, с. 458,
237).
"Второй тур" шельмования Зощенко проходил по совершенно известному, давным-давно
разработанному сценарию. Были разгромные публикации в печати, а потом состоялось собрание
Ленинградской писательской организации, на которое для пущей важности прибыли московские
начальники - К. Симонов и А. Первенцев.
Зощенко выступил там с поразительной речью. Это было, так сказать, его последнее слово.
И не только в качестве подсудимого, но и вообще - самое последнее, после этого он, кажется,
уже никогда не выступал публично.
Но - увы! - даже эту свою прощальную, отчаянную речь он, бедняга, начинает с того, что
еще раз декларирует свою принадлежность к советской литературе, к клану советских
литераторов.
"В моем заявлении с просьбой восстановить меня в союзе я писал, что во многом ошибался,
делал оплошности, но я не согласен с тем, что я не советский писатель и никогда им не был. Это
было основное обвинение в докладе - именно о том, что я не советский писатель, - не могу
согласиться!"
Финал его речи потрясает душу. Это - один из самых трагических документов за всю
историю русской литературы.
"Я не был никогда непатриотом своей страны. Не могу согласиться с этим. Не могу! Вы
здесь, мои товарищи, на ваших глазах прошла моя писательская жизнь. Вы же все знаете меня,
знаете много лет, знаете, как я жил, как работал, что вы хотите от меня? Чтобы я признался, что
я трус? Вы этого требуете? По-вашему, я должен признаться в том, что я мещанин и пошляк, что
у меня низкая душонка? Что я бессовестный хулиган? Это требуете вы? Вы!.. Я могу сказать -
моя литературная жизнь и судьба при такой ситуации закончены. У меня нет выхода. Сатирик
должен быть морально чистым человеком, а я унижен, как последний сукин сын... Я думал, что
это забудется. Это не забылось. И через несколько лет мне задают тот же вопрос. Не только
враги. И читатели. Значит, это так и будет, не забылось. У меня нет ничего в дальнейшем.
Ничего. Я не собираюсь ничего просить. Не надо мне вашего снисхождения, ни вашего Друзина,
ни вашей брани и криков. Я больше, чем устал. Я приму любую иную судьбу, чем ту, которую я
имею" (Огонек, 1988, № 6. с. 10-11).
Помните Гоголя?
"... горько почувствует он свое одиночество..."
У Зощенки с Гоголем какая-то особенная связь, которую я бы назвал почти мистической.
Гоголю, собственно говоря, его болезни и смерти посвящены многие страницы в "Возвращенной
молодости" и в "Перед восходом солнца". Мало того, в последней повести Зощенко
высказывает еще и такое неосуществленное намерение:
"О болезни Гоголя я сделаю более обстоятельное исследование".
Но как бы удивился Михаил Михайлович, если бы узнал тогда, что его самого ждет в
точности такая же кончина, как и великого предшественника. Вот как Зощенко описывал смерть
Гоголя. "Высокая основная цель, к которой стремился Гоголь - закончить "Мертвые души", -
давала ему силы. И когда Гоголь сжег "Мертвые души", он тем самым уничтожил свою цель и
этим уничтожил свою жизнь" ("Возвращенная молодость").
"Последние недели своей жизни, будучи психически больным, Гоголь ел чрезвычайно
мало, а последние дни он вовсе отказался от еды." (Там же.)
"Мы знаем, как проходили последние трагические дни Гоголя. Он отказался принимать
пищу и морил себя голодом.
Последние же дни вовсе перестал есть, несмотря на уговоры и мольбы окружающих"
("Перед восходом солнца").
Вот опубликованный теперь отрывок из дневника писательницы Валерии Герасимовой.
"Едем в Сестрорецк к Вере, жене Зощенко. Дача - требующая незамедлительного ремонта.
Серая, цвета осиного гнезда. Но на запущенной клумбе бледно-розовые розы: "Как бы Миша
удивился - "что это ты тут развела!..." Дачка из клетушек. Обои, поблекшие, с веночками,
железная кровать на мансарде, под грубым одеялом, солдатского типа. "Он все в окно
поглядывал. Последнее время отсюда не сходил." "Ел одно яйцо по утрам." "Умер, потому что
не хотел жить."" (Юность, 1988, № 3, с. 86)
Тут уместно привести еще две выписки. Одну - из знаменитейшей "Голубой книги", а
другую - из письма вдовы писателя В. В. Зощенко, адресованного К. И. Чуковскому.
"...Бетховен - человек, который, может быть, больше, чем другие, доставил радость
людям, - умер в нищете. Причем умер он не в какой-нибудь седой древности, когда
государственный строй как бы не нес ответственности в силу отсутствия высокой культуры и
неуважения к искусству. Бетховен умер всего лишь сто лет назад. И нищета его, несомненно, со
всем позором ложится на политическое устройство."
"К несчастью, не удалось ему ни одного месяца после 46 года вздохнуть, пожить спокойно
- последнюю зиму его страшно мучил вопрос с пенсией, который разрешился лишь в самом
конце июня. И вот, едва оправившись от первой весенней болезни, он, несмотря на мои просьбы
поручить это дело сыну, поехал в Ленинград за получением пенсионной книжки и пенсии,
которую и получил первый и последний раз в жизни. Вернулся он в Сестрорецк смертельно
больной..." (Там же.)
Уже цитированная здесь собственная моя запись 1958 года начинается с такой фразы:
"Только сейчас, когда смотришь на эту маленькую черную рамку газетного сообщения, понастоящему
понимаешь, что это был великий писатель".
Вот как у меня описан последний визит Зощенки на Ордынку. "Второй раз в жизни я видел
Михаила Михайловича за четыре месяца до его смерти. Я знал, что он придет к нам и ждал его.
Еще раньше я попросил отца дать мне одну из его книг, чтобы он надписал ее лично мне.
Прохладным апрельским вечером я стоял у ворот нашего дома и ждал приезда Зощенки. Он
бывал у нас и раньше, но во дворе шел ремонт, и было очень грязно. В это же время должна
была возвратиться из гостей Анна Андреевна. Она приехала раньше, и я проводил ее до дверей.
Потом вернулся к воротам и стал ждать дальше.
Ждал я долго, до тех пор, пока отец не вышел ко мне и сказал, что Михаил Михайлович уже
пришел. Как я его тогда не заметил, я до сих пор понять не могу.
Меня тогда поразило то, как плохо стал Михаил Михайлович разговаривать. Слова у него
выходили с трудом, как будто ему больно было их из себя выталкивать. Общий разговор из-за
этого очень затруднялся. Я весь превратился в слух. Помнится, он говорил о поэзии, точнее даже
о сборнике "День поэзии". Он говорил, что почти все, что ему понравилось в них, принадлежало
старым поэтам Ахматовой, Пастернаку, Асееву...
Когда стали ужинать, я, до того сидевший в углу комнаты, придвинулся к столу и сел около
него. Моя мать сказала ему, что я его большой поклонник и, как она выразилась, знаток.
Он впервые взглянул на меня с интересом и сказал, что, если бы знал об этом, сделал бы
мне на книге более теплую надпись. За ужином он ничего не пил и не ел."
Тут я прерываю свою старую запись, чтобы сделать некоторое дополнение. Мать
впоследствии вспоминала, что между нею и Зощенкой состоялся такой краткий диалог.
- Миша, почему вы ничего не едите?
- Видите ли, Ниночка, какая странная история, мне все время кажется, что я отравлюсь.
Вообще же атмосфера вечера была самая непринужденная. Я помню и такую деталь.
Михаил Михайлович в Москве остановился у своего старого друга литератора В. А. Лифшица,
который жил неподалеку от Ленинградского шоссе. На Ордынку Зощенко поехал на такси. В те
годы машины еще свободно ездили через Красную площадь, и шофер, который вез его,
ухитрился врезаться в фонарный столб неподалеку от Кремля. Эта история всех позабавила, в
ней нашли и некий политический оттенок. Зощенко едет в гости к Ахматовой и сбивает столб на
Красной площади. Не провокация ли это?..
Возвращаюсь к своей записи.
"Когда Михаил Михайлович стал прощаться, я вызвался проводить его до метро. Он
сначала отказывался, но когда мать поддержала просьбу, согласился.
Мы вышли в мокрую и холодную весеннюю ночь. Он спросил меня, правда ли, что я так им
интересуюсь. Я ответил, что он мой любимый писатель, и если время позволит, я буду писать о
его творчестве. Он спросил меня, знаю ли я его повести, на что я ответил, что знаю и люблю. Те
двести пятьдесят метров, которые мы с ним прошли (дальше он себя провожать не позволил),
промелькнули мгновенно, а я все еще говорил ему, что думаю об его отдельных вещах, задавал
ему вопросы относительно непонятных мне мест. Он подробно и охотно отвечал мне.
Когда я ему сказал, что о нем надо писать томы и что критика должна воздать ему должное,
он спросил меня, читал ли я недавно вышедшую статью Константина Федина о нем. Я не
осмелился сказать, что нет.
На прощанье он обещал мне надписать книжку, которую вот-вот должны были выпустить,
и сказал, что если я ее не достану, то он сам пришлет мне.
И теперь, через несколько дней после того, как я достал эту книжку, его не стало..."
Но вот память возвращает меня к другим, более ранним временам на Большой Ордынке.
Летним, майским днем 1956 года у нас появился только что освободившийся из лагеря Л. Н.
Гумилев. Я очень хорошо помню, как впервые увидел его. Будто некое фото, вспоминаются мне
две фигуры, сидящие на диване в столовой, - Анна Андреевна и ее сын. Лица обоих сияют
счастьем.
Ахматова поручила мне тогда опеку над Львом Николаевичем. В частности, его надо было
одеть, и мы купили для него костюм, плащ и башмаки в комиссионном магазине на Пятницкой
улице. Мы тогда сблизились с ним, несмотря на разницу лет. Помнится, он говорил мне, что
чувствует себя на 14 лет моложе - лагерные годы не в счет. Я смотрел на него восторженно,
ловил каждое его слово. Он вообще один из самых блистательных собеседников, каких я знаю.
Рассказывал он и о лагерях. Оба срока свои он называл соответственно - "моя первая
Голгофа", "моя вторая Голгофа". Тогда же он прочитал мне коротенькое стихотворение, при
этом уверял, что автор - не он. Стихи эти я запомнил с первого раза и на всю жизнь. Вот они:
Чтобы, нас охранять, надо многих нанять,
Это мало - чекистов, карателей,
Стукачей, палачей, надзирателей...
Чтобы нас охранять, надо многих нанять,
И прежде всего - писателей.
Егорьевск, июль 1989
ПРОЧТЕНИЕ РОМАНА
Я решился наконец написать о самом большом разочаровании, которое постигло меня за
всю мою, так сказать, читательскую жизнь. С самой ранней юности, даже с отрочества я был
восторженным поклонником Михаила Булгакова. Его высоко ценил и очень любил мой
покойный родитель и как великую драгоценность хранил два надписанных ему сборника
юмористических рассказов М. А. и ту книжицу, где помещены были "Дьяволиада" и "Роковые
яйца" - тоже с автографом. "Дьяволиаду" я всегда особенно выделял за неподражательное ее
кафкианство, ибо когда это писалось, Кафка еще миру был неизвестен...
Кроме того, я с отроческих лет знал, что у обожаемого мною писателя Булгакова есть еще и
неопубликованный роман. Его я авансом почитал гениальным. Мнение это слегка подогрела
Ахматова, которая, как известно, тоже любила Михаила Афанасьевича. Однажды она сказала
мне:
- Как хорошо, что он успел окончить роман.
(Теперь-то я подозреваю, что ее отношение к этому сочинению не могло быть простым. Она
была человеком вполне православным, и весьма сомнительно, чтобы еретические страницы о
"Понтии Пилате" да плюс чертовщина могли приводить ее в восторг. Не тут ли кроется разгадка
двух строк из стихотворения "Памяти Булгакова"?:
И гостью страшную ты сам к себе впустил,
И с ней наедине остался.
Вообще же Анна Андреевна, дело прошлое, была человеком пристрастным и, если уж когото
любила, старалась всячески возвышать и в собственных глазах, и, особенно, в общем мнении.
Но не об Ахматовой здесь речь.)
Итак, я долгие годы жил с убеждением, что на свете есть удивительный, гениальный роман.
Я даже точно знал, где лежат экземпляры этого романа - у Никитских ворот, в квартире вдовы
Елены Сергеевны, в прошлом одной из известнейших московских прелестниц...
Но вот наступила осень шестьдесят шестого года, и журнал "Москва" опубликовал первую
половину слегка поуродованного цензурой "Мастера и Маргариты", которую я, разумеется,
пытался принять с восторгом. Мой пыл, правда, сразу же несколько охладил покойный
Александр Георгиевич Габричевский. Он сказал, что это - плохо написано. Я по запальчивости
спросил:
- А кто же пишет лучше? А. Г. ответил просто и кратко:
- Гоголь.
Надо признаться, что при внимательном прочтении первая часть вещи меня тоже несколько
разочаровала. И так хотелось тогда, чтобы во второй половине все повернулось бы каким-то
необычайным образом, и роман-таки оказался бы гениальным...
Но - увы!...
Оговорюсь сразу же. Всю ту богохульную часть вещи, где описывается Понтий Пилат и
отвратительнейшим образом искажаются евангельские события, я с возмущением и
негодованием отвергаю как нечто оскорбительное и унижающее божественное достоинство
Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа.
Впрочем, и на сей счет придется сделать кое-какие замечания. Герой наименован
"мастером" по той причине, что он сочинил роман о Понтий Пилате. Опус "мастера" в трех
отрывках включен в основной текст сочинения и в общей сложности составляет примерно
четыре печатных листа. Не маловато ли как для полноценного романа, так и для того, чтобы
присвоить автору этих страниц собственное имя Мастер?
"Мастер", опровергая всех четырех евангелистов, выдвигает собственную версию
последних дней земной жизни Господа Иисуса Христа. При том утверждается категорически,
что данная версия и есть истинная, о чем сообщает сатана (свидетель, известный именно своей
правдивостью!):
"-... я сам присутствовал при всем этом. И на балконе был у Понтия Пилата, и в саду,
когда он с Каифой разговаривал, и на помосте..."
Да и сам "мастер", выслушав рассказ поэта Бездомного о разговоре с сатаной, "молитвенно
сложил руки и прошептал:
- О, как я угадал! О, как я все угадал!"
Между тем еще полтораста лет назад полуграмотному Белинскому было известно, что
главное достоинство романов и вообще художественных произведений состоит не в
"угадывании", не в документальном воспроизведении действительности, а в том, что художник
создает, выдумывает некий собственный, небывалый мир и, по удачному выражению Ю. Олеши,
- "действует в нем реально". Так что и с этой точки злополучный написатель нескольких
десятков страниц о Понтии Пилате - невелик мастер.
И вот еще что. Претенциозную эту прозу наизусть знает сатана. Ее же с легкостью цитирует
и демон по кличке Азазелло... Что же касается Иисуса Христа, то Ему это сочинение, как видно,
неизвестно. Правда, к моменту развязки это положение переменилось.
"- Он прочитал сочинение мастера, - заговорил Левий Матвей..."
И сатана повторяет:
"- Ваш роман прочитали..."
Он же:
"- ...Тот, кого так жаждет видеть выдуманный вами герой (Понтий Пилат)... прочел ваш
роман..."
Следственно, то, что совершенно известно сатане, может быть до поры до времени
неизвестным Богу... Это, так сказать, богословско-демонологический уровень вещи. Но оставим
на совести Михаила Афанасьевича его кощунственную "Понтиаду": "Кто лжец, если не тот, кто
отвергает, что Иисус есть Христос? Это антихрист, отвергающий Отца и Сына". (I Иоанн, 2. 22).
Обратимся теперь, так сказать, к обрамляющему сюжету. Всему сочинению, или, кажется,
лишь первой его части предпослан весьма многозначительный эпиграф:
...так кто ж ты наконец?
- Я часть той силы, кто вечно хочет
зла и вечно совершает благо.
Гете. "Фауст"
Посмотрим, какое, собственно, "благо" совершили в весенней Москве тридцатых годов
внезапно появившиеся в ней сатана и его свита.
1. Толкнули под трамвай председателя правления МАССОЛИТА (читай: Союза писателей)
М. А. Берилоза и отрезали ему голову.
2. Свели с ума поэта Бездомного.
3. Выкинули в одних подштанниках из Москвы на ялтинский мол похмельного директора
театра Варьете Степу Лиходеева.
4. Засадили в тюрьму, а потом и в сумасшедший дом домоуправа Никанора Ивановича
Босого.
5. Администратора Варьете Варенуху на двое суток превратили в вампира.
6. Устроили сеанс "черной магии" в Варьете.
7. Оторвали, а потом приладили на место голову конферансье Жоржа Бенгальского, в
результате чего он попал в сумасшедший дом и потерял профессию.
8. Разбрасывали "магические червонцы", которые превращались то в иностранную валюту,
то в простые бумажки.
9. Раздавали зрительницам заграничную одежду и обувь, отчего эти дамы оказались на
улице в одном белье.
10. Публично разоблачили развратника Семплеярова - председателя акустической
комиссии московских театров.
11. До смерти запугали и заставили убежать в Ленинград финдиректора варьете Римского.
12. На несколько часов превратили в "пишущий костюм" заведующего комиссией зрелищ и
увеселений облегченного типа Прохора Петровича.
13. Всех сотрудников филиала этой комиссии заставили непроизвольно петь "Славное
море, священный Байкал..."
14. Подвели под арест бухгалтера театра Варьете Василия Степановича.
15. Вызвали телеграммой из Киева дядю Берлиоза - Поплавского, ударили его жареной
курицей по голове и отправили его обратно в Киев.
16. Прогнозировали заболевание и смерть буфетчику Варьете Сокову и расцарапали ему
лысину.
17. Довели до нервного расстройства профессора медицины Кузьмина.
18. Украли мертвую голову из гроба Берлиоза.
19. Превратили в ведьму возлюбленную "мастера" Маргариту, и она по дороге на
сатанинский бал разгромила квартиру критика Латунского в доме Драмлита.
20. В ведьму же превратилась и домработница Маргариты - Наташа, а их сосед -
временно - в борова.
21. Лишили жизни известного осведомителя барона Майгеля.
22. Соединили любовников "мастера" и Маргариту - и вернули им квартиру.
23. Лишили этой квартиры безвестного доносчика Магарыча.
24. Устроили пожар в доме на Садовой, номер триста два бис.
25. Сожгли торгсин (магазин, торгующий на твердую валюту).
26. Сожгли "до тла" дом Грибоедова (т. е. дом Герцена - здание Союза писателей и
ресторан при нем).
И все?.. Все, все, дорогой читатель...
Это и сам сатана, обращаясь к своим чертям, подтверждает:
"- распоряжений никаких не будет - вы исполнили все, что могли, и более в ваших
услугах я пока не нуждаюсь..."
Разумеется, приключения эти описываются с блеском, с талантом, с юмором, который так
пленяет в "Дьяволиаде", в "Театральном романе" и даже в бесчеловечном "Собачьем сердце"...
Но остается какой-то осадок, и неизбежно возникают вопросы... Во-первых, такое уж благо все
эти проделки чертей?.. А во-вторых, стоило ли ради таких, в сущности, пустяков, ка
...Закладка в соц.сетях
