Жанр: Журнал
Поэзия анны ахматовой
...ь, кто будет сомневаться? Разве лишь тот, кто не понимает, что у монарха не
может быть врагов. Итак, после того, как в достаточной мере разъяснена главная посылка,
бесспорно, становится ясным и заключение, а именно, что для наилучшего устройства мира
непременно должна существовать монархия".
И последнее. Если принять мою точку зрения, если Гоголь хоть в какой-то степени
несостоявшийся русский Дант, то акт предсмертного сожжения второго тома "Мертвых душ"
выглядит вовсе не таким, как его представляет себе ходульное литературоведение. Нет, в Гоголе
не "моралист убил художника", а смиренник-христианин воистину страшной ценой победил
гордеца-честолюбца...
Не об этом ли, в частности, свидетельствуют самые последние строчки, начертанные почти
накануне смерти слабеющей рукою гениального писателя? .
"Аще не будете малы, яко дети, не внидете в Царствие Небесное.
Помилуй меня грешного, прости, Господи. Свяжи вновь сатану таинственною силою
неисповедимого Креста.
Как поступать, чтобы признательно, благодарно и вечно помнить в сердце моем
полученный урок. И страшнее истории всех событий Евангель... "
Февраль 1988
ФЕНОМЕН ЗОЩЕНКО
Сурово его поприще...
Гоголь
Тридцать с лишним лет тому назад холодной апрельской ночью я стоял на пустынной
замоскворецкой улице и, волнуясь, поминутно сбиваясь, в буквальном смысле слова объяснялся
в любви невысокому человеку с изможденным лицом и потухшим взглядом. Это был мой
тогдашний кумир - великий, неповторимый, никем не превзойденный Михаил Михайлович
Зощенко. Я восторженно твердил ему, что о нем, о его творчестве должны быть написаны томы
и томы и что я сам со временем непременно напишу о нем...
И вот теперь я как бы выполняю свое давнее обещание. Разумеется, это будет вовсе не тот
восторженный лепет, который пришлось выслушать Михаилу Михайловичу той далекой ночью
на Большой Ордынке. Но все же в самом главном мое отношение к нему не переменилось: как и
тогда, я полагаю, что Михаил Зощенко - великий писатель, величайший русский прозаик XX
века.
Надо сказать, что я рос в доме, где был некий культ Зощенки. Мой отец Виктор Ардов был
в свое время довольно известным юмористом, но Михаил Михайлович являлся для него
абсолютно недосягаемым идеалом. Он никогда не пытался даже сравнивать свои собственные
писания с творениями Зощенко. Вот как отец описывал свое первое знакомство с Зощенкой.
"В середине двадцатых годов к нам в Москву стали приходить сатирические рассказы
неизвестного дотоле писателя Михаила Зощенки, который обитал в Ленинграде. Впечатление от
них было потрясающим. Мне шел двадцать шестой год, я тоже пробовал свои силы в жанре
фельетона и юмористической новеллы, но сразу же честно признал полное превосходство
ленинградского коллеги. "..." Меня буквально ошеломил талант автора "Аристократки",
"Бани", "Нервных людей"... Утверждаю, что в русской литературе никогда не появлялось
ничего более смешного. "..." В те годы существовал в Москве маленький клуб художественной
интеллигенции под название "Кружок друзей литературы и искусства". "..." И вот однажды,
явившись в "Кружок", я обнаружил за одним из столов ресторана компанию литераторов, с
которыми дружил. Там были Л. В. Никулин, В. П. Катаев и кто-то еще. С ними вместе ужинал
неизвестный мне человек лет тридцати, небольшого роста брюнет с внимательным и спокойным
взглядом больших черных глаз. Нас познакомили. И я буквально ахнул, когда гость назвал свою
фамилию: - Зощенко.
И произошло это в начале 1926 года...
Я опустился на стул визави с Михаилом Михайловичем и принялся рассматривать его
довольно-таки бесцеремонно. Но при этом на лице моем отражался такой глубокий интерес к
писателю, такое преклонение перед ним, что Зощенко лишь улыбался..." (В. Ардов. Этюды к
портретам. М., 1983, с.76-77) Это свое преклонение перед Михаилом Михайловичем,
восхищение им мой отец сохранил на всю жизнь. В нашем доме Зощенко вспоминался и
цитировался постоянно, иногда чуть не целыми абзацами. Моя память и сейчас хранит многое из
того, что употреблялось в нашем семейном обиходе.
"Желающие не хотят."
"Маловысокохудожественные стихи."
"Пьеса не хуже, чем у Бориса Шекспира."
"Не то, чтобы мы пишем из-за денег, но гонорар вносит известное оживление в наше дело."
Мне вспоминается такой случай. Как-то на Ордынке, году эдак в 1955 или в 1956 мой
старший брат принялся читать вслух поразившее его место из "Мертвых душ", знаменитое
отступление о двух писателях.
"Но не такой удел, и другая судьба писателя, дерзнувшего вызвать наружу все, что
ежеминутно перед очами и чего не зрят равнодушные очи, всю страшную, потрясающую тину
мелочей, опутавших нашу жизнь, всю глубину холодных, раздробленных, повседневных
характеров, которыми кишит наша земля, подчас горькая и скучная дорога, и крепкою силою
неумолимого резца дерзнувшего выставить их выпукло и ярко на всенародные очи! Ему не
собрать народных рукоплесканий, ему не зреть признательных слез и единодушного восторга
взволнованных им душ; к нему не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка с
закружившеюся головою и геройским увлечением; ему не позабыться в сладком обаянье им же
исторгнутых звуков; ему не избежать, наконец, от современного суда, лицемернобесчувственного
современного суда, который назовет ничтожными и низкими им лелеянные
созданья, отведет ему презренный угол в ряду писателей, оскорбляющих человечество, придаст
ему качества им же изображенных героев, отнимет от него и сердце, и душу, и божественное
пламя таланта. Ибо не признает современный суд, что равно чудны стекла, озирающие солнца и
передающие движенья незамеченных насекомых; ибо не признает современный суд, что много
нужно глубины душевной, дабы озарить картину, взятую из презренной жизни, и возвести ее в
перл созданья; ибо не признает современный суд, что высокий восторженный смех достоин
стать рядом с высоким лирическим движением и что целая пропасть между ним и кривляньем
балаганного скомороха! Не признает сего современный суд и все обратит в упрек и поношенье
непризнанному писателю; без разделенья, без ответа, без участья, как бессемейный путник,
останется он один посреди дороги. Сурово его поприще и горько почувствует он свое
одиночество."
Едва брат кончил читать, как я буквально закричал, что это все пророчески написано про
судьбу Зощенки. Отец не только согласился со мной, но при первой же встрече с Михаилом
Михайловичем указал ему на это место у Гоголя. (Мне теперь вспоминается, будто отец
перепечатал строки из "Мертвых душ" на машинке и вручил Зощенке. Быть может, листок с
этой цитатой и теперь еще пылится в каком-нибудь архиве.)
Надо сказать, что культ Зощенки в нашей семье, так сказать, косвенно поддерживала Анна
Ахматова. (Как известно, наша квартира на Ордынке была как бы ее московским домом.) Анна
Андреевна относилась к Михаилу Михайловичу по-особенному, как к товарищу по несчастью.
За глаза она всегда называла его Мишенькой.
В начале шестидесятых уже годов мне удалось прочесть "Четвертую прозу"
Мандельштама, и я с великой радостью отметил те высокие похвалы, которым удостаивает
Зощенку Осип Эмильевич. Когда же я заговорил об этом с Анной Андреевной, она мне сказала:
- Как хорошо, что Мишенька знал об этом.
У нее были свои любимые цитаты из Зощенки. Точно помню две из них. Моего младшего
брата, в те годы актера, она часто называла как одного из героев рассказа "Забавное
приключение":
- Артист драмы.
Другая излюбленная Ахматовой цитата из раннего рассказа "Лялька Пятьдесят". Там
повествуется о воре, который влюблен в проститутку с таким именем. В финале он является к
ней, говорит, что припас кучу денег, и приказывает выгнать клиента - богатого китайца. И
когда тот уходит, вор признается, что денег у него нет, и тогда Лялька Пятьдесят в отчаянье
повторяет:
- Кто мне возместит китайские убытки?
В пятидесятые годы Ахматовой приходилось зарабатывать на жизнь тяжким трудом
переводами из китайской классики, и тогда эта реплика была для нее весьма актуальна. А когда
испортились отношения между Москвою и Пекином, Анна Андреевна ввела в обиход новую
редакцию:
- Кто нам возместит китайские убытки?
Зощенко изредка приходил в гости к моим родителям. В один из ранних, довоенных своих
визитов Михаил Михайлович почему-то рассматривал альбом с фотографиями. Там между
прочим был такой снимок - два атлета в трусиках. Взглянув на фотографию, Зощенко сказал:
- Этот думает: дай, думает, сниму штаны... И этот: дай, думает, и я сниму...
Отец запомнил это и иногда рассказывал. Вот еще одна замечательная реплика Зощенки.
Перед самой войной умер их какой-то общий знакомый (фамилию я забыл). Так вот, когда война
разразилась, Михаил Михайлович сказал отцу:
- А NN умер - и не прогадал.
Отец рассказывал о невероятной, неправдоподобной славе Зощенки, которая пришла к нему
в тридцатых годах. В этой связи вспоминались два случая со слов самого Михаила
Михайловича.
Зощенко ехал из Москвы в Ленинград (а может быть, и в обратном направлении.) В купе
ему досталось верхнее место, а нижние были заняты каким-то молодим человеком и девушкой.
Лежа наверху, Михаил Михайлович вынужден был слушать, как среди ночи молодой человек
уговаривал спутницу уступить его домогательствам, выдавая себя за писателя Зощенко...
Как известно, отец Михаила Михайловича был художником. И вот как-то в ленинградском
комиссионном магазине писатель увидел картину отца. Ему захотелось купить холст, но цена
была непомерно высокая. Когда же он осведомился у продавца, отчего просят так дорого, тот
отвечал:
- Так ведь это - Михаил Зощенко...
В этом случае его собственная слава перешла на его давным-давно умершего родителя.
И Ахматова и Ардов всегда выражали свое восхищение тем, как Зощенко читал свои
рассказы с эстрады. (Анна Андреевна назвала его "гением этого дела".) Отец вспоминал, что
Михаил Михайлович читал свои рассказы мрачновато, без тени улыбки, а зал в это время
буквально корчился в конвульсиях от смеха. Вот рассказ отца, записанный мною дословно.
"Как-то на совместном выступлении я спросил Михаила Михайловича, отчего он так
мрачно читает. На это он мне сказал: "Когда я сочиняю свои рассказы, я смеюсь так, что валюсь
от смеха на диван. Но раз отсмеявшись над чем-нибудь, я уже больше никогда не смеюсь".
Однажды, - продолжал отец, - я заметил, во время чтения какого-то рассказа Зощенко против
обыкновения улыбнулся. Когда он окончил, я спросил его: "Почему вы улыбались?" Он отвечал:
"Просто я забыл это место."
Зощенко и сам полностью подтверждает все это. В книге "Перед восходом солнца" есть
небольшой этюд "Ночью", вот как там описывается творческий процесс.
"Набросав план, я принимаюсь писать. Уже первые строчки смешат меня. Я смеюсь.
Смеюсь все громче и громче. Наконец, хохочу так, что карандаш и блокнот падают из моих рук.
Снова пишу. И снова смех сотрясает мое тело. Нет, в дальнейшем, переписывая рассказ, я уже не
буду так смеяться. Но первая запись меня всегда невероятно смешит. От смеха я чувствую боль
в животе. "..."
Снова берусь за блокнот. Снова смеюсь, уже уткнувшись в подушку. Через двадцать минут
рассказ написан. Мне жаль, что так быстро его написал.
Я подхожу к письменному столу и переписываю рассказ ровным красивым почерком.
Переписывая, я продолжаю тихонько смеяться. А завтра, когда я буду читать этот рассказ в
редакции, я уже смеяться не буду. Буду хмуро и даже угрюмо читать."
Это признание чрезвычайно важное. Удивительно, как сам Михаил Михайлович при его
острейшем уме и все врачи - последователи, как Павлова, так и Фрейда, которые пользовали
его многие годы, не смогли догадаться, что причина той самой хандры, которая мучила писателя
неотступно, именно в этом и ваключалась. Зощенко написал сотни рассказов и фельетонов,
пьесы, повести... Сколько же времени он провел в конвульсивных содроганиях от гомерического
хохота?.. Неужели непонятно, что расплатою за часы этого безудержного веселья могут быть
только периоды столь же мрачной меланхолии?..
Зощенко - великий русский писатель. И это доказывается не только восхитительной его
прозой, но и тем, что он, как истинно великий русский писатель, в конце концов не
удовлетворился своим успехом у читателя, своей баснословной прижизненной славой. Он, по
примеру своих предшественников, решил спасать человечество, страждущее, по его мнению, от
психозов и неврозов.
Как-то я заговорил с Ахматовой о склонности великих наших писателей на вершине славы
переходить от литературы к прямому проповедничеству. Она мне сказала:
- По-моему, это только у русских. Коля Гумилев называл это - "пасти народы". Он мне
говорил: "Аня, отрави меня собственной рукой, если я начну пасти народы".
Разумеется, Зощенко в этом отношении - случай совсем особенный. Восхищаясь им с
ранней юности, даже с отрочества, я уже тогда удивлялся его поразительной бездуховностью в
самом прямом смысле этого слова, его пренебрежительному отношению к Церкви, его
кощунственному антиклерикализму. В те годы я и сам был неверующим, но я воспитывался в
уважении к религии, к тому же один из самых любимых и почитаемых мною с детства людей -
Анна Ахматова - была человеком верующим, православным.
Для Зощенки же религия - не более чем некий атрибут "ушедшего мира, мира роскоши и
убожества, мира неслыханной несправедливости", мира, который он, дворянин по
происхождению, усердно проклинал всю свою сознательную жизнь. И это - в полном
соответствии с его политическими и научными убеждениями. Религия Зощенко - наука,
прогресс, его Бог - человеческий разум. Все это совершенно ясно и недвусмысленно выражено
в печально известной книге "Перед восходом солнца". Я прочел ее уже в зрелом возрасте, и
произвела она на меня весьма тягостное впечатление по нескольким причинам. Во-первых, мне
неприятны были некоторые цинические откровенности касательно любовных приключений
автора, семейной жизни его родителей и т. п. (Разумеется, век XX дал нам в литературе и в
тысячу раз худшие примеры, но от Зощенки этого как-то не ждешь.) Во-вторых, удручает
наукообразие, дилетантские попытки свести воедино Фрейда с Павловым. В-третьих, все та же
чудовищная бездуховность, примитивнейший материализм. И, наконец, претензия на некое
всеобъемлющее открытие. Чего стоит такой, например, пассаж:
"Философия Толстого была религия, а не наука. Это была вера, которая ему помогла. Я же
далек от религии. Я говорю не о вере и не о философской системе. Я говорю о железных
формулах, проверенных великим ученым. Моя же роль скромна в этом деле: я на практике
человеческой жизни проверил эти формулы и соединил то, что, казалось, не соединялось".
И еще:
"...мои материалы говорят о торжестве человеческого разума, о науке, о прогрессе
сознания! Моя работа опровергает "философию" фашизма, которая говорит, что сознание
приносит людям неисчислимые беды, что человеческое счастье - в возврате к варварству, к
дикости, в отказе от цивилизации".
С особенной гордостью и даже восторгом приводит автор предсмертное - чудовищное, в
прямом смысле кощунственное - письмо к нему Горького. Этот "великий гуманист" буквально
со смертного одра призывает Зощенко "осмеять страдание":
"Высмеять профессиональных страдальцев - вот хорошее дело, дорогой Михаил
Михайлович. Высмеять всех, кого идиотские мелочи и неудобства личной жизни настраивают
враждебно к миру".
Тут, конечно, оба хороши - и ученик, и учитель. Мир стоит на пороге чудовищной войны,
вовсю работает Гулаг, существуют Колыма и Воркута, вот-вот задымят печи Освенцима и
Треблинки - самое время смеяться над "страданием и страдальцами"...
Одни названия глав чего стоят: "Разум побеждает страдания", "Разум побеждает смерть"...
(Увы! - дальнейшее течение событий с ужасающей наглядностью показало, в какой малой мере
даже столь уникальный разум, как у Зощенки, способен побеждать страдания, а тем паче -
смерть.)
Грустная по сути книга "Перед восходом солнца" кончается, так сказать, двумя радостными
нотами.
Во-первых, автор, как ему кажется, исцелил себя от меланхолии, от психических
недомоганий и неосознанных страхов.
"Я вышел победителем. Я стал иным после этой битвы. Мало сказать иным - возникла
новая жизнь, совершенно непохожая на то, что было раньше."
Во-вторых, близится и иная победа - Советского Союза над германским рейхом, Сталина
над Гитлером.
"Последние строчки этой книги я дописываю 8 октября 1943 года. Я сижу за столом в своем
номере на десятом этаже гостиницы "Москва".
Только что по радио сообщили о разгроме немецких войск на Днепре. Наши доблестный
войска форсировали Днепр. И вот теперь гонят противника дальше. Итак, черная армия, армия
фашизма, армия мрака и реакции пятится назад.
Какие счастливые и радостные слова!"
Это звучит почти как гимн Светлому Христову Воскресению, которым Гоголь завершает
свои "Выбранные места из переписки с друзьями". По существу говоря, "Перед восходом
солнца" - это и есть зощенковские "Выбранные места", книга, которой автор намерен
облагодетельствовать непросвещенное наукой человечество.
Но сходство это простирается и далее. Я имею ввиду реакцию на обе книги. "Выбранные
места" вызвали печально известное письмо Белинского. "Перед восходом солнца" -
чудовищную статью в журнале "Большевик" (№ 2, 1944). Вот небольшая цитата оттуда:
"Вся повесть проникнута презрением автора к людям. Почти все, о ком пишет Зощенко, это
пьяницы, жулики и развратники. Это грязный плевок в лицо нашему читателю. Как мог написать
Зощенко эту галиматью, нужную лишь врагам нашей родины?"
И это был еще только первый гром, предвестник страшной грозы 1946 года, первый порыв
ветра, предваряющий жуткий ураган, который принесет неисчислимые бедствия, унесет
людские жизни. Говоря по существу, и жизнь самого Зощенки.
Письмо Белинского к Гоголю, статья из "Большевика" и доклад Жданова - произведения
одного и того же жанра. Различия между этими текстами определяются лишь так называемым
развитием общественной мысли. Разница тут как между "неистовым Виссарионом" и
"неистовым Виссарионовичем", как между утопическим социализмом и "реальным",
сталинским.
В 1946 году пророческие слова Гоголя реализовались самым неожиданным образом.
Помните?
"...высокий восторженный смех достоин стать рядом с высоким лирическим движением..."
Имя Михаила Зощенко было начертано на одной "позорной" доске с именем Анны
Ахматовой. Однако же разница между ними заключалась не только и не столько в том, что они
работали в различных литературных жанрах.
Зощенко - великий русский писатель, и я не устану это повторять. Но это как бы
объективная истина. А была и другая - субъективная. Зощенко был и, главное, сам себя
сознавал советским писателем, в самом примитивном горьковско-фадеевском смысле этого
слова. Не "попутчиком", не упаси Бог! - "внутренним эмигрантом", а именно советским
писателем, "инженером человеческих душ". Он был обласкан и даже возвеличен Горьким и сам
себя совершенно серьезно причислил к "социалистическому реализму".
Мало того, Зощенко был не просто советский писатель. До войны, в сущности, до самого
"исторического постановления", он был самый знаменитый и самый издаваемый советский
писатель. С середины двадцатых годов его вещи нарасхват брали журналы и издательства. Уже в
1929 году началась публикация шеститомного собрания его сочинений. В том же году
издательство "Academia" выпустило сборник статей, где о его творчестве писали блестящие
критики и литературоведы. Можно смело утверждать, что за всю историю русской литературы
ни у одного писателя не было такой всеобъемлющей славы, как у Зощенко. Не следует забывать,
что процент грамотных к тридцатым годам достиг высокого числа, а тиражи журналов и книг
измерялись сотнями тысяч экземпляров. Да к тому же рассказы Зощенко читались с эстрады и
по радио, и исполнителями их были самые первоклассные актеры - Л. Утесов, В. Хенкин, И.
Ильинский... В 1939 году в Кремле М. И. Калинин вручил Зощенко орден Трудового Красного
Знамени.
Можно добавить, что, будучи самым издаваемым советским писателем, Зощенко был,
разумеется, и самым богатым. Мой отец вспоминал, как в тридцатых годах благополучные
"инженеры человеческих душ" (в частности, он сам) начали покупать мебель красного дерева.
В. Катаев тогда же покупал "карельскую березу", а Зощенко в Ленинграде - белую мебель из
императорских дворцов.
Анна Ахматова почти сорок лет своей жизни прожила в буквальном смысле слова на грани
нищеты. Ей то давали крошечную пенсию и продовольственные карточки, то лишали их. Она с
полным основанием могла обратиться к Шереметьевскому дворцу с такими словами:
Особенных претензий не имею
Я к этому сиятельному дому,
Но так случилось, что почти всю жизнь
Я прожила под знаменитой кровлей
Фонтанного дворца... Я нищей
В него вошла и нищей выхожу...
Вот собственное свидетельство Ахматовой о том, как в советское время складывалась ее
литературная судьба:
"...с 1925 года меня совершенно перестали печатать и планомерно и последовательно
начали уничтожать в текущей прессе (Лелевич в "На посту", Перцов в "Жизни искусства",
Степанов в "Ленинградской Правде", и множество других). (Роль статьи К. Чуковского "Две
России".) Можно себе представить, какую жизнь я вела в это время. Так продолжалось до 1939
года, когда Сталин лично спросил обо мне на приеме по поводу награждения орденами
писателей.
Были напечатаны горсточки моих стихов в журналах Ленинграда, и тогда издательство
"Советский Писатель" получило приказание издать мои стихи. Так возник весьма просеянный
сборник "Из шести книг", которому предстояло жить на свете примерно шесть недель. "..."
Затем, как известно, я, уже бессчетное количество раз уничтоженная, снова подверглась
уничтожению в 1946 дружными усилиями людей (Сталин, Жданов, Сергиевский, Фадеев,
Еголин "..." (Литературное обозрение, 1989, № 5, с. 6)
У Ахматовой никогда не было и быть не могло никаких политических иллюзий. Она
никогда не была "советским писателем", она всегда была великим русским поэтом. Не случайно
ее стихи вновь стали появляться в печати именно во время войны, когда на короткое время
совпали интересы истинного патриотизма и "казенного".
Тридцатые годы дали ей и иной горчайший опыт. Она узнала, каково "трехсотою с
передачею" стоять в очереди у жуткой ленинградской тюрьмы у "Крестов". Ахматова прекрасно
понимала, что происходит в стране вообще и в литературе в частности, совершенно ясно
сознавала она и собственное свое положение:
Осквернили пречистое слово,
Растоптали священный глагол,
Чтоб с сиделками тридцать седьмого
Мыла я окровавленный пол.
Я много раз слышал и в свое время записал нижеследующий рассказ Анны Андреевны. В
августе сорок шестого года она шла по ленинградской улице и вдруг увидела, что по другой
стороне идет Зощенко. Заметив Ахматову, он перебежал через мостовую, буквально бросился к
ней. Надо сказать, что прежние их - весьма далекие отношения - ничего подобного не
предполагали. Он схватил Анну Андреевну за руку и стал сбивчиво говорить:
- Что же теперь делать? Как же теперь быть? Неужели терпеть? Неужели это - терпеть?
- Конечно, терпеть, - произнесла Ахматова, улыбаясь от своего неведения.
Тогда Зощенко стал горячо ее благодарить, говорил:
- Вы даже не представляете себе, как вы меня поддержали...
Он попрощался, и они расстались. Лишь несколько часов спустя Ахматова узнала о
постановлении ЦК и тогда поняла причину странного поведения Зощенки.
Ахматова несла свою новую опалу как некий почти привычный крест. (Не забудем, ведь
она была христианкой.) Существенно задела и оскорбила ее лишь формулировка "эротические
стихи". Об этом неоднократно упоминается в опубликованных теперь ее дневниковых записях.
Я вспоминаю, как она возмущалась своими тогдашними зоилами:
- Я могу им показать, что такое эротические стихи.
А что же должен был ощущать Зощенко, когда читал о себе: "злостный хулиган",
"проповедник гнилой безыдейности, пошлости и аполитичности", "мещанин"... Сталин лично
назвал его ого "дураком, балаганным рассказчиком, писакой"... (см. Известия, 20/V-1988). Это
его-то, Михаила Михайловича, с его высоким понятием о своем мастерстве и призвании...
Помните Гоголя?
"...ему не убежать современного суда... который назовет ничтожными и низкими им
лелеянные созданья... придаст ему качества им же изображенных героев..."
Но - увы! для Зощенко это было не просто чудовищное оскорбление. Для него это была
почти космическая катастрофа. Рухнул его стройный мир, мир, разделенный им надвое, - с
одной стороны, со стороны прогресса были Сталин, Горький, он, Зощенко, и миллионы
трудящихся масс, а с другой - реакционеры, враги, фашисты, капиталисты, помещики,
банкиры...
И вот он пишет письмо Сталину, которое читать невозможно без горечи и стыда.
"Дорогой Иосиф Виссарионович!
Я никогда не был антисоветским человеком. В 1918 году я добровольцем пошел в Красную
Армию и полгода пробыл на фронте, сражаясь против белогвардейских войск.
Я происходил из дворянской семьи, но никогда у меня не было двух мнений - с кем мне
идти - с народом или с помещиками. Я всегда шел с народом. И этого от меня никто не
отнимет...
Однако меня самого никогда не удовлетворяла моя сатирическая позиция в литературе. И я
всегда стремился к изображению положительных сторон жизни. Но это было нелегко сделать -
так же трудно, как комическому актеру играть героические образы. Можно вспомнить Гоголя,
который не смог перейти на положительные образы...
Прошу мне поверить - я ничего не ищу и не прошу никаких улучшений в моей судьбе. А
если и пишу Вам, то с единственной целью несколько облегчить свою боль. Я никогда не был
литературным пройдохой или низким человеком, или человеком, который отдавал свой труд на
благо помещиков и банкиров. Это ошибка. Уверяю Вас.
Мих. Зощенко" (Юность, 1988, № 8, с.74)
Мне доподлинно известно, что несчастный Михаил Михайлович стал искренне искать
причины произошедшего в себе самом, в частности в сво
...Закладка в соц.сетях
