Жанр: Журнал
Поэзия анны ахматовой
Михаил Ардов
ПОЭЗИЯ АННЫ АХМАТОВОЙ.
ДВА НЕБОЛЬШИХ СЕКРЕТА
1. Об одном из эпиграфов "Поэмы без героя"
В самом начале 1966 года я пришел в Боткинскую больницу, чтобы навестить Ахматову.
(Это было одно из последних наших свиданий.) И там, в больнице, между нами состоялся такой
разговор. Я сказал:
- Вот прекрасная тема для статьи - "Эпиграфы Ахматовой". Подарите это кому-нибудь
из ахматоведов.
Она мне ответила:
- Никому не говори. Напиши сам. Я тебе кое-что для этого подброшу.
Она мне так ничего и не "подбросила" - ей оставалось жить всего месяца два. А мне эта
тема была, да и остается не по плечу - литературоведение такого уровня, как тут потребено,
меня никогда не привлекало. И все же я хочу написать несколько строк об одном из эпиграфов
"Поэмы без героя".
Поэму я знал с детства, она переписывалась и переделывалась практически на моих глазах.
Мне сразу же запомнился и очень нравился эпиграф из совершенно неизвестного мне в те годы
поэта Николая Клюева:
...жасминный куст,
Где Данте шел, и воздух пуст.
Когда же много спустя после смерти Анны Андреевны я первый раз прочел клюевское
стихотворение "Клеветникам искусства", то с удивлением обнаружил, что она цитирует его
неточно. В подлиннике это звучит так:
Ахматова - жасминный куст,
Обожженный асфальтом серым,
Тропу утратила ль к пещерам,
Где Данте шел и воздух густ.
Итак, Ахматова не просто берет эти строчки, она переиначивает их, кардинально меняет.
Клюев в своих стихах отсылает ее в преисподнюю, в смрадные круги Ада, где, конечно же,
"воздух густ". Ахматовой в данном случае инфернальность ни к чему, она все это выбрасывает
- асфальт, пещеры, густоту. В результате остается аромат жасмина и некий вакуум, оставшийся
после прохождения Данте и заполняемый ею самой.
2. О стихотворении "Россия Достоевского"
Хочу поделиться и еще одним своим наблюдением. На этот раз речь пойдет о той из
"Северных элегий", которая называется "Первой" и носит подзаголовок "Предыстория". Стихи
эти были мне известны с отроческих лет, но - увы! - догадка пришла в голову относительно
недавно и мне не пришлось проверить ее у самой Ахматовой.
Если не считать совершенно отдельно стоящего заключительного четверостишия,
стихотворение можно разделить на три части. Первая - краткое описание Санкт-Петербурга
восьмидесятых (или семидесятых) годов прошлого века - до строчки "И пышные гроба:
Шумилов старший".
Далее - вторая часть, описание того же города уже в XX веке. Затем изображена (также в
современности) Старая Русса, городок, где у Достоевского был дом, где он много работал и даже
вывел это местечко под именем Скотопригоньевска в "Братьях Карамазовых". Заключается
вторая часть упоминанием Оптиной Пустыни, при жизни Ахматовой совершенно разоренного и
оскверненного монастыря, куда когда-то совершали паломничества и сам Достоевский, и
Гоголь, и многие другие деятели русской культуры.
Со строки "шуршанье юбок, клетчатые пледы" начинается третья часть, где повествование
опять возвращается в век минувший. (Здесь, между прочим, содержится изумительный портрет
матери Ахматовой - Ирины Эразмовны). И это возвращение в XIX век завершается
полуночной картиной - Ф. М. Достоевский сидит за письменным столом и создает один из
своих фантасмагорических шедевров.
Элегию, повторяю, я знал очень давно, и она была, пожалуй, одним из любимых моих
стихотворений. Как-то, перечитывая его в очередной раз, я обратил особенное внимание на
самое начало, на слова:
Россия Достоевского. Луна
Почти на четверть скрыта колокольней.
Торгуют кабаки, летят пролетки...
Отчего тут такая локальная, абсолютно зафиксированная точка зрения? Ведь стоит
отклониться или сделать шаг в сторону, как луна или откроется целиком или вообще скроется за
той же колокольней... И тут меня осенило. Это стихотворение начинается с того же самого, чем
кончается. Достоевский сидит ночью за своим письменным столом, а луна светит ему в окно.
Итак, повествование после экскурса в современность возвращается не только в то отдельное
время, с которого начиналось, но и в то же самое место - кабинет великого писателя.
Для большей убедительности я могу кое-что к этому добавить. Я неоднократно слышал от
разных людей, что Достоевский предпочитал селиться только в таких комнатах, откуда можно
было бы видеть церковь. (К сожалению, письменного свидетельства об этом я так и не
обнаружил.) Полагаю, это могла слышать и Анна Андреевна.
Уже в семидесятых годах я специально пошел в музей Достоевского, открытый в eго
последней квартире на Кузнечном переулке, чтобы воочию убедиться, видна ли колокольня из
окна его кабинета. (Там неподалеку до сих пор стоит здание Владимирской церкви.) Увы! -
видеть колокольню из окон той квартиры невозможно. И тем не менее я от своей догадки не
отказываюсь.
Я полагаю, сама Ахматова в той комнате, где когда-то был кабинет Достоевского, никогда
не была. (Я не могу себе представить, чтобы Анна Андреевна явилась в чужую квартиру и
вторгалась бы в жилые помещения.) Но я отчетливо помню, что самое это место ее весьма
интересовало. Ахматова высказывала возмущение по тому поводу, что в ее время никакого
музея не существовало, а была обыкновенная ленинградская коммуналка. Я запомнил такую ее
фразу:
- Японцы, которые обожествляют Федора Михайловича, приходят туда и стоят на коленях
на грязной лестнице.
Н. В. ГОГОЛЬ: ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ТРАГЕДИЯ
Любить Гоголя и в особенности "Мертвые души" меня еще в отрочестве моем приучила
Ахматова. Помню, она полушутя называла его "хохлом", а правоту своего мнения подтверждала
просто и остроумно. Анна Андреевна указывала на самое начало "Мертвых душ", на третью по
счету фразу:
"Въезд его (Чичикова. - М. А.) не произвел в городе совершенно никакого шума и не был
сопровожден ничем особенным: только два русских мужика, стоявшие у дверей кабака против
гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к
сидевшему в нем". Ахматова говорила:
- Зачем здесь слово "русские"? Почему не написать просто: "два мужика"... Однажды она
при этом заметила:
- А кого он ожидал здесь увидеть? Испанских грандов?
Уже много спустя после смерти Анны Андреевны, перечитывая очередной раз "Мертвые
души", я нашел еще одно в некотором роде вещественное доказательство ее правоты.
Чичиков просыпается в доме у Коробочки и глядит в окно на узенький дворик.
"Индейкам и курам не было числа: промеж них расхаживал петух мерными шагами,
потряхивая гребнем и поворачивая голову набок, как будто к чему-то прислушиваясь: свинья с
семейством очутилась тут же, разгребая кучу сора, съела она мимоходом цыпленка и, не замечая
этого, продолжала уписывать арбузные корки своим порядком". Позвольте, какие арбузные
корки? Ведь губерния, где проживает Коробочка, по свидетельству автора "недалеко от обеих
столиц". Так откуда же здесь, в глуши, в деревне - арбузы?
Все очень просто. Стоит Гоголю зажмуриться, как у него перед глазами никакая не Великороссия,
а самая натуральная Полтавщина.
Того же мнения был и покойный В. В. Набоков. В своих блистательных заметках о Гоголе
он пишет:
"...откуда Гоголю было приобрести знание русской провинции? За восемь часов,
проведенных в Подольском трактире, за неделю в Курске, остальное из того, что он увидел в
окне почтовой кареты, и добавил к этому воспоминания о своем чисто украинском детстве в
Миргороде, Нежине и Полтаве? Но все эти города лежат далеко от маршрута Чичикова".
Ахматова и Набоков натолкнули меня на некоторые существенные размышления над
"Мертвыми душами", над личностью и трагической судьбой их гениального автора.
Общий замысел Гоголя известен всем со школьной скамьи. Он собирался писать трилогию
по примеру "Божественной Комедии": первый том - "Ад", второй - "Чистилище", третий -
"Рай".
Самые имена Данта и Вергилия являются на страницах "Мертвых душ", когда Чичиков,
сопровождаемый Маниловым, посещает судебную палату.
"- Вот он вас проведет в присутствием - сказал Иван Антонович, кивнув головой, и один
из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы
Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в
свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Вергилий
прислужился Данту, и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла
и в них перед столом, за зеркалом и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце,
председатель".
Но не только план трилогии, вся жизнь Гоголя в последний период наводит на мысли о
великом флорентийце
Начать с того, что жил он скитальцем, стал как бы добровольным изгнанником родины... Да
и "прекрасное далеко", откуда Гоголь глядит на Россию и создает свой истинный шедевр -
первый том, - именно Италия...
Гоголь обращает к России страстные речи...
Дант бичует и всю Италию, и свою "вероломную" Флоренцию -
Он из Ада ей послал проклятье,
И в Раю не мог ее забыть.
Гоголь, к удивлению многих, именует свое сочинение "поэмой".
Дант называет свое творение не только "Комедией". В начале XXV песни "Рая" читаем:
"Поэма священная, отмеченная небом и землей".
У Данта "Комедия" итальянская и католическая .
Гоголь хочет создать русскую и, конечно, православную.
Но - увы! - тут "дистанция огромного размера".
За спиною Данта - схоластика целого средневековья - университеты Болоньи и Парижа.
У Гоголя - гимназия в Нежине, ну, может быть, отчасти Киевская могилянская академия.
За Дантом - века куртуазной поэзии. У Гоголя лишь "Арзамас" да дружба с Жуковским и
Пушкиным.
У Данта - грандиозный, вселенский, космический замысел...
У Гоголя - анекдотец о мертвых душах, подаренный Пушкиным, и хватает его, анекдотца,
едва-едва, с натяжкой на первый том.
Дант идет сквозь смрадные круги Ада, на крутизну горы Чистилища, к царственной
Беатриче, в самые Небеса, к ангелам, к святым, к Пречистой Деве Марии, к славимому в Троице
Богу, к превечной Любви, "что движет солнце и светила"....
Гоголь ведет своего Чичикова мимо изумительных, карикатурно-рельефных Ноздревых и
Собакевичей к плоским, картонным Платоновым и Костанжоглам...
А далее куда?..
Тут только многозначительные намеки, туманные обещания - "колоссальные образы",
"несметное богатство русского духа", "муж, одаренный божескими доблестями", "глубокая
славянская натура", "чудная русская девица"...
(А ведь поди ж ты!.. Сумел ведь заразить этим напыщенным вздором самого Достоевского.
Да и как заразил!.. Достоевский наш задним числом и у великосветского арапа Пушкина отыскал
все ту же "славянскую натуру" да и "чудную русскую девицу".)
Современники были поражены и шокированы тем важным, менторским тоном, каким
нищий скиталец, приживальщик Гоголь поучает русских сановников и помещиков...
А вы читали когда-нибудь, как жалкий изгнанник Дант ругательски ругает итальянских
кардиналов?..
Словом, нет для меня больше сомнений: Дант, Дант, несравненный Дант - вот идеал
Гоголя, вот его образец для подражания. И при том с великой горечью принужден я признать,
что, несмотря на гениальный, уникальнейший дар, истинного сходства у нашего "Мыколы" с
великим флорентийцем совсем немного - разве что нарочитая крючковатость носа...
И еще одно, самое печальное, самое страшное обстоятельство. Оно вполне открывается,
если взглянуть на "Мертвые души" с предложенной мною точки зрения. Мы все не раз и не два
читали:
"Русь! Русь! вижу тебя из чудного, прекрасного далека тебя вижу: бедно, разбросанно и
неприютно в тебе; не развеселят, не испугают взоров дерзкие дива природы, венчанные
дерзкими дивами искусства, города с многооконными высокими дворцами, вросшими в утесы,
картинные дерева и плющи, вросшие в домы, в шуме и в вечной пыли водопадов; не
опрокинется назад голова посмотреть на громоздящиеся без конца над нею и в вышине
каменные глыбы; не блеснут сквозь наброшенные одна на другую темные арки, опутанные
виноградными сучьями, плющами и несметными миллионами диких роз, не блеснут сквозь них
вдали вечные линии сияющих гор, несущихся в серебряные и ясные небеса. Открыто-пустынно
и ровно все в тебе: как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои
города; ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к
тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине и
ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за
сердце? Какие звуки болезненно лобзают и стремятся в душу и вьются около моего сердца?
Русь! чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь
ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?.. И еще полный
недоумения, неподвижно стою я, а уже главу осенило грозное облако, тяжелое грядущими
дождями, и онемела мысль пред твоим пространством. Что пророчит сей необъятный простор?
Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть
богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно объемлет меня могучее
пространство, страшною силою отразясь в глубине моей; неестественной властью осветились
мои очи: у! какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!.."
Пассаж в своем роде изумительный. Но дайте это прочитать любому мало-мальски
грамотному христианину, хоть несколько знакомому с аскетикой, и он с определенностью
скажет вам: автор этих строк обуян ужасной гордыней и находится в совершенно явной
прелести, в прельщении падшими духами, и страшно он окончит жизнь свою, если Господь не
поможет ему избавиться от наваждения.
Решительная невозможность да и неспособность осуществить свой столь же великий, сколь
и нереальный замысел, свою русскую и православную "Божественную Комедию" становится
личной человеческой трагедией Гоголя, быть может, самой существенной причиной
болезненного его конца.
А теперь несколько слов о том, собственно, что навело меня на все эти размышления и
выводы. Ахматова когда-то говорила, что так называемые лирические отступления в "Мертвых
душах" нагляднее всего доказывают, что это именно поэма. В частности, она отмечала
знаменитое описание сада в имении Плюшкина:
- Это место не несет никакой смысловой нагрузки, для сюжета оно совершенно не
нужно...
Ахматова, как и почти всегда, смотрела в самый корень.
Набоков трактует эти места поэмы совсем по-иному, но зато называет истинный
первоисточник развернутых сравнений Гоголя - они "пародируют ветвистые параллели
Гомера".
А по моему теперешнему убеждению, Гоголь заимствовал это вместе с общим планом
трилогии именно у Данта. (А уж тот, вполне возможно, именно в "Илиаде" и "Одиссее".)
"Ветвистые параллели" одна из самых характерных черт "Божественной Комедии", и это
бросается в глаза не только любому исследователю, но и вообще читателю высокого класса.
Вот еще одно важное свидетельство Ахматовой, высказанное ею в воспоминаниях о
Лозинском:
- Михаил Леонидович говорил мне: "Я хотел бы видеть "Божественную Комедию" с
совсем особыми иллюстрациями, чтобы изображены были знаменитые дантовские развернутые
сравнения. Например, возвращение счастливого игрока, окруженного толпою льстецов. Пусть в
другом месте будет венецианский госпиталь и т. д."
Заметим, что у Гоголя развернутых сравнений нет больше нигде - они только в его поэме.
В заключение я привожу несколько типичнейших примеров из "Божественной Комедии" и
"Мертвых душ". Здесь нет и быть не может текстуальных совпадений, но наличествует нечто
более существенное - абсолютная идентичность литературного приема.
Покуда год не вышел из малюток,
И солнцу кудри греет Водолей,
А ночь все ближе к половине суток,
И чертит иней посреди полей
Подобье своего седого брата,
Хоть каждый раз перо его хилей, -
Крестьянин, чья кормушка небогата,
Встает и видит - побелел весь луг.
И бьет себя пониже перехвата;
Уходит в дом, ворчит, снует вокруг,
Не зная, бедный, что тут делать надо;
А выйдет вновь - и ободрится вдруг,
Увидев мир сменившим цвет наряда
В короткий миг: берет свой посошок
И гонит вон пастись овечье стадо.
Так вождь причиной был моих тревог,
Когда казался смутен и несветел,
И так же сразу боль мою отвлек:
Как только он упавший мост приметил.
(Ад. XXIV)
Так с моста на мост, говоря немало
Стороннего Комедии моей,
Мы перешли, чтоб с кручи перевала
Увидеть новый росщеп Злых Щелей
И новые напрасные печали;
Он скрылся, чуден чернотой своей.
И как в венецианском арсенале
Кипит зимой тягучая смола,
Чтоб мазать струги, те, что обветшали,
И все справляют зимние дела:
Тот ладит весла, этот забивает
Щель в кузове, которая текла:
Кто чинит нос, а кто корму клепает;
Кто трудится, чтоб сделать новый струг;
Кто снасти вьет, кто паруса латает, -
Так силой не огня, но Божьих рук
Кипела подо мной смола густая,
На скосы налипавшая вокруг.
(Ад. XXI)
Когда кончается игра в три кости,
То проигравший снова их берет
И мечет их один, в унылой злости;
Другого провожает весь народ;
Кто спереди зайдет, кто сзади тронет,
Кто сбоку за себя словцо ввернет.
А тот идет и только ухо клонит;
Подаст кому, - идти уже вольней,
И так он понемногу всех разгонит.
Таков был я в густой толпе теней,
Чье множество казалось превелико,
И, обещая, управлялся с ней.
(Чистилище, VI)
"Вошедши в зал, Чичиков должен был на минуту зажмурить глаза, потому что блеск от
свечей и ламп и дамских платьев был страшный. Все было залито светом. Черные фраки
мелькали и носились врозь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в
пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на сверкающие обломки
перед открытым окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя любопытно за движениями
жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом,
влетают смело, как полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостию старухи и солнцем,
беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски, где вразбитную, где густыми кучами
Насыщенные богатым летом, и без того на каждом шагу расставляющим лакомые блюда, они
влетели вовсе не с тем, чтобы есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по
сахарной куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать ими у себя под
крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя над головою,
повернуться и опять улететь, и опять прилететь с новыми докучными эскадронами. Не успел
Чичиков осмотреться, как уже был схвачен под руку губернатором, который представил его тут
же губернаторше"
"- Бейте его! - кричал Ноздрев, порываясь вперед с черешневым чубуком, весь в жару, в
поту, как будто подступал под неприступную крепость. - Бейте его! - кричал он таким же
голосом, как во время великого приступа кричит своему взводу: "Ребята, вперед!" - какойнибудь
отчаянный поручик, которого взбалмошная храбрость уже приобрела такую известность,
что делается нарочный приказ держать его за руки во время горячих дел. Но поручик уже
почувствовал бранный задор, все пошло кругом в голове его; перед ним носится Суворов, он
лезет на великое дело. "Ребята, вперед!" - кричит он, порываясь, не помышляя, что вредит уже
обдуманному плану общего приступа, что миллионы ружейных дул выставились в амбразуры
неприступных, уходящих за облака крепостных стен, что взлетит, как пух, как воздух, его
бессильный взвод и что уже свищет роковая пуля, готовясь захлопнуть его крикливую глотку.
Но если Ноздрев выразил собою подступившего под крепость отчаянного, потерявшегося
поручика, то крепость, на которую он шел, никак не была похожа на неприступную".
"- Ну, слушайте же, что такое эти мертвые души, - сказала дама приятная во всех
отношениях, и гостья при таких словах вся обратилась в слух: ушки ее вытянулись сами собою,
она приподнялась, почти не сидя и не держась на диване, и, несмотря на то, что была отчасти
тяжеловата, сделалась вдруг тонее, стала похожа на легкий пух, который вот так и полетит на
воздух от дуновенья.
Так русский барин, собачей и йора-охотник, подъезжая к лесу, из которого вот-вот
выскочит оттопанный доезжачими заяц, превращается весь с своим конем и поднятым
арапником в один застывший миг, в порох, к которому вот-вот поднесут огонь. Весь впился он
очами в мутный воздух и уж настигнет зверя, уж допечет его неотбойный, как ни вздымайся
против него вся мятущаяся снеговая степь, пускающая серебряные звезды ему в уста, в усы, в
очи, в брови и в бобровую его шапку.
- Мертвые души... - произнесла во всех отношениях приятная дама".
Уже после того, как заметки эти были написаны, мне посчастливилось прочитать
превосходную книгу К. Мочульского "Духовный путь Гоголя" (Париж, 1934). Автор весьма
далек от моей догадки, да она вовсе и не требуется для полноценного воплощения его замысла,
но у Мочульского я нашел множество косвенных подтверждений своего мнения.
Во-первых, Гоголь, несомненно, знал итальянский язык и был буквально влюблен в эту
страну.
"Он зовет в Италию Жуковского поклониться красоте. Здесь престол ее. В других местах
мелькнет одно только воскраие ее ризы, а здесь она вся глядит прямо в очи своими
пронзительными очами" (Мочульский, с. 46).
"В начале 1843 года в Рим приехала А. О. Смирнова, близкий друг Гоголя. Он водил ее по
Риму и "хвастал Римом так, как будто это его открытие" (Воспоминания А. О. Смирновой, с. 60).
При этом невозможно предположить, чтобы Гоголь не обратил особенного своего внимания
на многовековой культ Данта в Италии, не знал бы о существовании многих сотен томов
комментариев, не видел бы фресок Джотто, Рафаэля, иллюстрации Боттичелли, самой
знаменитой фрески Доменико ди Микелино во Флорентийском соборе Санта Мария Новелла,
где Дант стоит увенчанный лаврами, держа в руке сияющую раскрытую книгу - свою
"Комедию"... Прибавьте сюда мавзолей в Равенне, саркофаг и негасимые лампады при нем...
Конечно же, все это Гоголь видел, знал, и он не мог не возмечтать о подобных посмертных
почестях.
Во-вторых, с самых юных лет Гоголь твердо верил в свое высокое предназначение.
Мочульский приводит строки из письма его к матери, написанного еще из Нежинского лицея:
"Испытую свои силы для поднятия труда важного, благородного на пользу отечества, для
счастья граждан, для блага жизни себе подобных, и, дотоле нерешительный, неуверенный в себе,
я вспыхиваю огнем гордого самосознания..." (с. 15).
В-третьих, Гоголь почитал создание "Мертвых душ" делом всей своей жизни. (Дант точно
так же относился к своей "Комедии".)
"До нас дошли молитвы, которые читал Гоголь во время работы над "Мертвыми душами".
Приведем один отрывок:
"Боже, соприсутствуй мне в труде моем, для него же призвал меня в мир... Верю, яко не от
моего произволения началось сие самое дело, над ним же работаю во славу Твою. Ты же заронил
и первую мысль... Ты же Один даешь силу и окончить, все строя ко спасению моему..." (с. 67).
В-четвертых, приводя отрывки из некоторых писем Гоголя, Мочульский приходит к тому
же самому выводу, что и я.
"О верь словам моим! Властью высшей облечено отныне мое слово".
"Вместе с письмом моим несется к тебе благословение и сила".
"Имей в меня каплю веры, и живящая сила отделится в твою душу".
На языке аскетики такое состояние называется "впадением в прелесть" (с. 56).
Нечто вроде сюрприза преподнесла мне глава К. Мочульского "Выбранные места из
переписки с друзьями". Здесь необходимо сделать пространную выписку.
"Схему гоголевского социального строя можно представить себе в виде иерархической
лестницы, на которой расположены должности и сословия: стоящие на одной ступени - отцы
по отношению к низшей и дети по отношению к высшей. Снизу вверх из рук в руки передается
пламя любви, достигающее, наконец, престола. На нем сидит Монарх, возносящий любовь детей
своих к Богу.
"Как это верно, - восклицает Гоголь, - что полная любовь не должна принадлежать
никому на земле. Она должна быть передаваема по начальству, и всякий начальник, как только
заметит ее устремление к себе, должен в ту же минуту обращать ее к поставленному над ним
высшему начальству, чтобы таким образом добралась она до своего законного источника, и
передал бы ее торжественно на виду всех любимый царь Самому Богу".
"..." Начертание этой лестницы вполне в духе феодального строя. "..." Социальная
пирамида острием своим упирается в небо; Царь - посредник между небом и землей. "Власть
Государя, - пишет Гоголь, - явление бессмысленное, если он не почувствует, что должен быть
образом Божиим на земле... Все полюбивши в своем государстве, до единого человека всякого
сословия и звания, и обративши все, что ни есть в нем, как бы в собственное тело свое, возболев
духом о всех, скорбя, рыдая, молясь и день и ночь о страждующем народе своем, государь
приобретает тот всемогущий голос любви, который один только может быть доступен
разболевшемуся человечеству". Со всех ступеней общественной лестницы волны любви
устремляются в одну точку - к трону; и навстречу им стремится столь же сильный поток
монаршей любви. В этой встрече двух любовных токов, в концентрации и объединении всего
народа в любви и заключается смысл монархии" (с. 99-100).
Монархия! - ведь это название одного из трактатов Данта, где он убедительнейшим
образом доказывает, что империя есть государственное устройство наилучшее и учрежденное
Самим Богом. Вот одно из наиболее, так сказать, "гоголевских" мест трактата:
"...монарху изначально и непосредственно присуща забота о всех, другим же правителям
она присуща благодаря монарху, поскольку их забота проистекает из этой верховной его заботы.
"..." Поскольку... монарх среди смертных есть универсальнейшая причина того, что люди живут
хорошо, ибо, как уже сказано, другие правители существуют благодаря ему, поскольку благо
людей ему особенно дорого. А в том, что монарх в наибольшей степени способен соблюдать
справедливост
...Закладка в соц.сетях
