Жанр: Журнал
Вторая древнейшая
...лова, обороты,
если на самом верхнем этаже двадцатого века перед нами в полный рост вдруг
замаячил призрак настоящей беды, имя которой: интеллектуальная,
нравственная, образовательная и моральная деградация нашего общества. Даже
если б мы не по писаному (многочисленными штатными спитчрейторами) говорили
и по их советам поступали, дурь наша все равно вылезала бы наружу, черт ее
подери! Что же с нами со всеми происходит?
Век. 1999, июнь
Вечерняя Москва. 1999, июль
А если серьезно: у кого учиться простоте и ясности изложения? Попытаюсь
ответить на этот вопрос, хотя должен заранее предупредить: ничего нового,
всего лишь напомню старые истины.
1. Прежде всего надо читать классиков, и читать профессионально. Это
значит: не просто следить за развитием сюжета, но и замечать, как авторы
оперируют словом, за счет чего достигают большей выразительности, как строят
повествование, когда и где роняют свое знаменитое бутылочное стекло,
поразительно озаряющее всю картину.
"Вы окажете самому себе хорошую услугу, - писал М. Горький одному
молодому литератору, - если поймете, что решающую роль в работе играет не
всегда материал, но всегда мастер. Из березового полена можно сделать
топорище и можно художественно вырезать прекрасную фигуру человека" [6].
Замечательно "вырезали" такие выдающиеся стилисты, истинные мастера
слова, как И. Бунин, Н. Лесков, А. Чехов, Г. Мопассан. У них и надо учиться
журналистам. Мягкости языка - у А. Чехова, и еще его умению писать короткими
фразами, без вводных предложений. Речевому языку, языку говора - у Н.
Лескова, сделав настольной книгой его "Очарованного странника". И. Бунин, по
мнению М. Горького, "очень удобен для очерка сухой точностью своего языка";
его рассказы написаны так, будто он "делает рисунки пером" [7].
Филигранность, отточенность, ювелирная выверенность текста Ги де Мопассана
общеизвестны; к сожалению, иные из нас, сверхпоглощенные содержанием его
произведений, этого не замечают. Надо, конечно, иметь определенное мужество,
чтобы ограничивать себя в читательском удовольствии, профессионально
относясь к творчеству великих мастеров.
Авиационные конструкторы, как известно, прежде чем построить собственный
самолет, до винтика разбирают чужой, предпочитая наслаждаться не столько
красотой свободного полета машины, сколько линиями на чертеже.
2. Язык народа - клад для литератора. Но есть ли у нас кладоискательское
чутье? Есть ли вкус к поиску? Умеем ли мы "ходить в народ"? Часто ли
пользуемся мудростью предков, заглядывая в книги и словари?
Как родниковая вода отличается от той, что течет из крана, так и
литературный язык не похож на речевой: он без "местных примесей", без
натурализмов, без добавок в виде жаргона; он лишен случайного, временного,
фонетически искаженного. Беречь его чистоту, хранить от загрязнения такими
словами, как "лажа", "шамать", "клево", "волынка", наша святая обязанность.
Это с одной стороны. С другой - не следует забывать, что первоисточником
литературного языка все же является разговорный. Он постоянно рождает новые
слова и понятия, особенно бурно в эпоху социальных революций и
научно-технического прогресса. Воздвигать непроницаемые и вечные барьеры
между двумя языками было бы неправильно, да и невозможно: прорыв таких слов,
как "комиссар", "паек", "космонавт", "мероприятие", неизбежен.
Если барьеры невозможны, то, стало быть, параллельно процессу обогащения
языка идет процесс его засорения. Что требуется от нас, журналистов, не без
активной помощи которых осуществляются эти оба процесса? Прежде всего
разборчивость и сдержанность в употреблении уже существующих слов и понятий.
Мы должны способствовать только обогащению и решительно препятствовать
засорению нашего языка. Но и - "зеленая улица" словам, которые прошли через
мощные очистительные сооружения времени!
Кроме того, нельзя забывать, что словотворчество продолжается и что мы,
газетчики, ближе других находимся к возможности реально творить. "Стиляга",
"звездная болезнь", "эхо войны", "малаховщина" и другие понятия, рожденные в
недрах "Комсомольской правды", "обтекатели", так своевременно пущенные в
оборот с легкой руки "Известий", - все это, быть может, и льстит авторам, но
и ко многому обязывает. Обязывает в том смысле, что "родить" новое понятие
куда проще, нежели потом "изъять" его из обращения, когда вдруг выяснится,
что оно лишено социальной глубины, неточное по смыслу,
поверхностно-ярлыковое, искажающее не только язык, но и нравственные
представления общества. "Речь, пекущаяся об истине, - писал Сенека, - должна
быть простой и безыскусственной" [8]. Стало быть, прежде чем давать новым
словам газетную жизнь, надо тщательно измерить их глубину, взвесить,
просчитать все последствия, как социальные, так и нравственные, и, наконец,
учесть их фонетическое звучание и степень художественности. Какое емкое,
многопластовое, точное, яркое представление дает слово "спутник" и сколько
сомнений возникает, когда читаешь или слышишь "волосатик", "стиляга",
"хипповый"!
Однажды в "Комсомолке" решался на совещании вопрос, не присвоить ли
читателям, пишущим в газету, имя "читкоры" по аналогии с "рабкорами" и
"селькорами": читатель-корреспондент? Не сомневаюсь, дали бы имя -
привилось, уж очень хлестко звучит: читкор! Но после бурных дебатов все же
воздержались, сохранили старое "читатель", главное достоинство которого в
том и состоит, что оно - старое. Язык - это самое консервативное изобретение
человечества, ревниво охраняемое от всевозможных реформ, новшеств, изменений
и даже обогащений, такую бы стойкую идиосинкразию к засорениям - и нам бы,
газетчикам, цены не было!
(Однажды в небольшом очерке, напечатанном в "Литературной газете",
рассказывая о невежественном целителе, я позволил себе весьма сомнительную
форму довольно простого слова: "Вхожу и вижу: за столом сидит и ест
бутерброд с колбасой лет под шестьдесят мужик в грязном халате. Сажусь перед
ним на стул. Подаю записку. Он делает последний смачный ж у й, ставит на
стол пустую бутылку из-под кефира и берет записку..." А как прекрасно
употреблено слово в одной авторской песне, стилизованной под цыганский
романс: "Вино на губы тихо л ь я ...!")
3. Что еще делает журналистов мастерами, способными к "художественному
вырезанию"? Думаю, умение сохранять индивидуальность своих героев.
"Искусство начинается там, - писал М. Горький, - где читатель, забывая об
авторе, видит и слышит людей, которых автор показывает ему" [9].
При элементарной и, казалось бы, кристальной ясности этого требования
иные из нас, к сожалению, куда чаще пренебрегают им, нежели пользуются. Не о
том сейчас речь, ЧТО говорят наши герои на газетных страницах, а о том, КАК
говорят! Нет, не бедным или богатым языком, образным или примитивным - не
своим, а нашим, вот в чем беда. Однажды Е. Шевелева, тогда еще молодой
литератор, обратилась к Горькому с вопросом: как быть, если вода кажется ей
стальной, а ее герою - жемчужной, написать, как он думает или как она?
Горький ответил: "Вы... обязаны смотреть его глазами... Если вы начините его
своими собственными взглядами, то получится не герой, а вы" [10]. Просто?
Проще некуда. Неужели Е. Шевелева заранее не понимала, что ей скажет
писатель? Понимала. Однако соблазн заменить чужое восприятие своим,
авторским, думаю, был настолько велик, что, наверное, еще теплилась надежда:
а вдруг Горький "разрешит"? Вдруг скажет: "Ваша "стальная" вода точнее и
лучше "жемчужной", а потому - с богом, валяйте, дозволено!" Так нет: "Вы
обязаны смотреть его глазами..." При этом Горький напомнил о Достоевском,
герои которого говорили "напряженно и всегда от себя". И еще добавил, что
автор "портит свой материал, когда, насилуя социальную природу своих героев,
заставляет их говорить чужими словами" [11].
Вот тут-то, по-моему, и пробивает час разговорного языка, тут-то и
находит он свое применение в литературе, в том числе и в журналистике! Мужик
у Л.Н. Толстого в "Плодах просвещения" произносит: "двистительно". И
Толстой, "поймав" это слово, сохраняет его, не "подстругивает", поскольку
оно важно ему для речевой характеристики персонажа. А мог бы заменить
"двистительно" на "действительно"? Конечно. Но что осталось бы от мужика?
Практический совет М. Горького молодым литераторам выглядит так: "...В
высшей степени полезно записывать слова, которые наиболее поражают своей
легкостью, изящностью, необыкновенной гибкостью" [12]. Замечу попутно, что
далеко не все советы даются "наперед", но они не менее ценны и в тех
случаях, когда подтверждают правильность того, что мы уже делаем. Очень
многие журналисты, вернувшись из командировок, с удовольствием перечитывают,
а потом применяют в материалах слова и обороты, принадлежащие их героям,
"живьем" записанные в блокноты. Я тоже делал попытки записывать речевые
особенности героев в надежде, что они обогатят образ. Более того,
фиксировать их слова и обороты полагал для себя столь же естественным, как
собирать грибы, коль оказался на грибной поляне, прогуливаясь по лесу, тем
более что корзинка-блокнот, куда можно складывать находки, всегда при мне.
Сейчас попробую взять какой-нибудь свой очерк и выписать из него примеры
таких находок. Они действительно обогащают образ или нет? Итак, "Шофер".
Жену, Марию Никаноровну, мой герой называл "бабулей"; дочь Нину -
"пацанкой", а сына - "пацаном"; жена, по его выражению, иногда "жалилась"
начальству; про машину с грузом он говорил, что на улице "за глаза" ее
никогда не ставит; пассажиров окрестил "негосударственным грузом"; говоря о
том, что шоферов сейчас слишком много, выразился так: "С количеством вышла у
нас неустойка, стали мы друг к другу хладнокровней"; на вопрос, как он
относится к начальству, ответил: "Не в полной мере любви"; поработать за
маленькие деньги - для моего героя значит "съездить и справить
удовольствие"; машину свою он знает, как "собственную руку: когда в ней что
болит и когда пора стричь ногти"; на заднем мосту приспособил цилиндрическую
пару и сказал через "е": "Модерн!"; опоздав на занятия в вечернюю школу,
герой боится упрека учителя, потому что "для взрослого человека упрек, что
для пацана порка"; об отношении шоферов к деньгам сказал: "Мы народ простой:
скупиться не скупимся, но и кидать не кидаем"; сравнивая газетную информацию
с той, которая идет от знаменитых шоферских разговоров на дорогах, заметил,
что "разговоры разговорами, а у печатного слова своя цена". А вот несколько
оборотов, принадлежащих его жене - Марии Никаноровне: "Одно плохо, что дети
не промежду нас с Мишей, а все со мной да со мной"; "Овощи - это его сухота,
как-никак, а он с машиной!"; "В наших расходах Миша меня никогда не
учитывает".
Но довольно. Не знаю, хорошо ли, плохо ли услышал я своих героев, умело
передал их язык или скверно, но стремление у меня было. Кстати, техника
применения "живой речи" у нас, журналистов, тем более у публицистов
несколько иная, чем у прозаиков. Мы реже пользуемся прямой речью, начиная с
тире и щедрого абзаца, - и места жалко, и, кажется, вроде бы теряем в
публицистичности. Чаще мы вводим чужие речевые обороты в собственный
авторский текст, взяв их в кавычки и иллюстрируя факт существования героя,
его манеру выражать свои мысли. Я, например, пытаюсь делать это так: не
"ввожу" героя в текст, могу даже не упомянуть его в каком-то отрывке, лишь
кавычками отмечаю его фразы, но у читателя, надеюсь, не бывает сомнений в
том, кому эти фразы принадлежат. Разумеется, и в публицистике возможна
прямая речь, и не забыли мы, как ставить тире перед абзацем, но я говорю еще
об одной возможности сохранять речевую характеристику героев, экономя при
этом дорогую газетную площадь.
4. "Большинство наших поэтов, - писал М. Горький, - к сожалению, работой
над языком не занимаются, и стишки у них (в применении к журналистам можно,
наверное, сказать: статейки. - В. А.) серенькие, жестяные. Меди нет, нет
серебра, не звенят они, не поют" [13]. В другом месте я нашел у Горького: "С
языком вообще происходит то же самое, что с нашими костюмами". Мы не так
одеваемся, как должны одеваться. Нужно одеваться ярче. К чему эти серые и
черные пиджаки?" [14]
Я понимаю эти слова не как призыв к "серебряному звону", к лакировке
действительности, а как заботу о сочности, образности, силе языка. Мол, не
обязательно пой тенором, дорогой товарищ газетчик, можешь петь басом, то
есть бичевать недостатки, ругаться, спорить, но даже ругань твоя должна быть
одета не в серый, а в яркий по цвету пиджак, иначе ее не заметят.
Откуда появился термин "беллетристика"? От французского "белль летр", что
означает в переводе "красивое слово". В чем же, спрашивается, его "красота"?
Можно ли считать красивыми словами только "прекрасный", "достойный",
"передовой", "умнейший", "розовый", а вот такие, как "черный", "глупый",
"отсталый", "уродливый", - некрасивыми, изъятыми из употребления в
беллетристике? Нет, конечно! Красота слова - в его точности, звучности,
ясности, какие бы светлые или темные стороны жизни за ним ни стояли.
Итак, умение одеваться в "яркие пиджаки" - вот что, полагаю, нам нужно,
чтобы стать мастерами журналистики.
5. И еще: умение избегать штампа. Что греха таить, мы слишком часто
оказываемся в плену у штампа, "газетизма" - за примером, как говорится,
ходить недалеко: сама эта фраза содержит два штампа, сидящих на кончике
языка и с поразительной готовностью срывающихся так легко и непринужденно,
что нужно усилие для того, чтобы избежать их, а не для того, чтобы ими
воспользоваться. Замечу попутно, что говорить и писать о штампах уж очень
рискованно: необходимо тщательно следить за собственным языком, к которому у
читателя немедленно возникнет повышенный интерес. И - не дай бог!..
Вот наиболее часто встречающиеся "газетизмы": "А воз и ныне там"; "Петр
кивает на Ивана...", "доколе с этим будут мириться?"; "ответ не заставил
себя ждать"; уже упомянутые мною "что греха таить" и "за примерами далеко
ходить не приходится"; "труженики полей", "работники прилавка", "разведчики
недр", "люди в белых халатах", "флагман индустрии", "черное золото", "белое
золото" и т. д. - несть им числа, и даже "несть им числа" - тоже газетный
штамп.
А есть еще такие штампы: если взгляды - то внимательные, которые
непременно бросают; если речи - то пламенные; поцелуи - звонкие; походки -
мужественные; звуки - манящие; то, что в сознании, - проносится; страстью -
обуреваем; если на стуле - то примостился; и так можно до бесконечности. А.
Чехов однажды перечислил то, что чаще всего встречается в романах и
повестях: "Граф, графиня со следами когда-то бывшей красоты, сосед-барон,
литератор-либерал, обедневший дворянин, музыкант-иностранец, тупоумные
лакеи, няни, гувернантки... Бесчисленное множество междометий и попыток
употребить кстати техническое словцо" [15]. У каждого времени, по-видимому,
свои отштампованные герои и ситуации, и вот уж на смену графу пришел
дед-колхозник с милыми чудачествами, шеф-консерватор, противостоящий
молодому ученому-прогрессисту, рассеянный академик, говорящий "э-э-э,
батенька", интеллигент-очкарик с развитой мускулатурой, адвокат-циник,
рабочий - продолжатель династии, у которого на лице играют желваки, и т. д.
Впрочем, кое-что осталось и от прошлого: как были сто лет назад
"бирюзовые и бриллиантовые глаза, золотые и серебряные волосы, коралловые
губы, золотое солнце, серебряная луна, яхонтовое море, бирюзовое небо и т.
д." [16], перечисленные Л.Н. Толстым в числе литературных штампов, так и
сегодня существуют, украшая собой наисовременнейшие произведения.
В чем же дело? Каков механизм рождения штампа? А. Серафимович сказал, что
все это заезжено, "избито это и тысячу раз повторялось" [17]. Но, прошу меня
простить, как же не повторяться? Если море - синее, его ведь не назовешь
оранжевым, и если луна серебряная, она была такой тысячу лет назад и будет
столько же, если не больше! Между тем получается, что все написавшие "море
синее" - штамповщики? Сомневаюсь. Потому что повторяемость - всего лишь
внешний признак штампа. А должен быть какой-то внутренний! Штамп не
эстафетная палочка, передаваемая от одного журналиста другому. И не
обручальное кольцо, которое бережно хранится в литературной семье, как
дорогая реликвия. Другое дело, если бы штампы рождались сознательно, если бы
имелся каталог наиболее употребляемых литературными бабушками и дедушками
понятий, эпитетов, образов и сравнений, а внуки терпеливо переписывали бы их
в свои нетленные творения! - и то я сказал бы, что истинные ценности хранить
не грешно, а эстафетную палочку передавать в иных случаях даже полезно.
Беда, мне кажется, в другом.
Штамп - это прежде всего стереотип мышления, свойство, присущее людям
малоспособным, малокультурным, малознающим и малограмотным, спасительное
средство, по крайней мере, для тех, кто не желает или не умеет думать, кто
берет готовое. "Домашняя птица? - Курица! Фрукт? - Яблоко! Великий поэт? -
Пушкин! Море? - Синее! Луна? - Серебряная!" Все правильно, но все готово.
Замечено с первого взгляда, вычитано, отпечатано в голове с чужой матрицы. А
потому сказано или нанесено на бумагу без размышлений, с оставлением серого
вещества "при своих". То, что луна не только серебряная, но и молодая,
увидят не все, а то, что ее "без спутника и выпускать рискованно", увидел
один В. Маяков-ский. (Знакомый врач, человек талантливый, поглядев на
ущербную луну, сказал: "Какая-то артрозная!") И Днепр, конечно, чуден при
тихой погоде. Допускаю, кто-то отметит это обстоятельство, но вот то, что
"не зашелохнет, не прошумит", оказалось по силам только Н. Гоголю. Стало
быть, повторяемость, я думаю, не главный критерий штампа, это всего лишь
следствие, причиной которого является стереотип мышления, точнее сказать,
бездумность и бесчувственность.
Кроме того, штамп - это неспособность к фантазии. М. Горький писал:
"Воображение (кроме наблюдения, изучения, сравнения) - один из наиболее
существенных приемов литературной техники, создающей образ. Работа
литератора, вероятно, труднее работы узкого специалиста, например зоолога.
Работник науки, изучая барана, не имеет необходимости воображать себя самого
бараном, но литератор, будучи щедрым, обязан вообразить себя скупым, будучи
бескорыстным - корыстолюбивым стяжателем..." [18] М. Горький, безусловно,
прав: то, что мы создаем без перевоплощения, оказывается далеким от
действительности, формально-умозрительным, лишенным внутреннего динамизма,
нарочито вычурным и не "живым".
Есть такой термин у литераторов: "высасывать из пальца", "писать из
чернильницы". По очень точному определению К.С. Станиславского, штамп -
попытка сказать о том, чего не чувствуешь. Можно добавить: или не знаешь, не
видел, не придумал. А. Грин не видел того, о чем писал, однако умел жизненно
это вообразить. И Л. Фейхтвангер не жил во времена Иосифа Флавия, но и он
"натурально" воссоздал со-бытия той поры. Обращаясь к актерам,
Станислав-ский часто восклицал: "Не верю!", поскольку актер штамповал образ.
А когда Горькому попал на глаза рассказ молодого автора, в котором была
фраза: "Звук рвущегося кровяного комка мяса", он спросил: "Вы слышали такой
звук?" У того же автора "сочный тенор вибрировал, как парус", и Горький
категорически заметил: "Не натурально". "Омнибусы орут, - написал молодой П.
Сажин, - как заблудившиеся мастодонты", что, с моей точки зрения, звучит
кра-сиво, оригинально и, по крайней мере, свидетельствует о воображении
автора. Только, увы, о воображении формальном, не основанном хотя бы на
каких-то приблизительных данных, и поэтому, вероятно, Горький спросил
автора: "Где вы слышали, как орут мастодонты?" Отсюда, от этой вычурности, я
думаю, расстояние до штампа еще меньше, чем полшага. Пушкин писал: "Должно
бы сказать: рано поутру - а они пишут: "Едва первые лучи восходящего солнца
озарили восточные края лазурного неба - ах, как все это ново и свежо, разве
оно лучше потому только, что длиннее" [19].
Беда штампов еще в том, что они, даже при внешней своей красивости и
"складности", не рождают у читателя никаких ощущений, никаких ассоциаций,
никаких мыслей. Это писание невидимыми чернилами. Это песня не только без
слов, но и без музыки. Мне рассказали такой случай: во время праздничных
демонстраций в одном провинциальном городе с трибуны несколько лет
выкрикивали в мегафон лозунг, утвержденный местным начальством: "Долой
врагов капитала! Ура, товарищи!" И демонстранты, проходя мимо, дружно
отвечали "ура!". Четыре года лозунг был в списке, лежащем перед диктором,
четыре года его кричали с трибуны, тысячи человек ответствовали "ура!", пока
кто-то не вник в смысл произносимых слов: "Долой! Врагов! Капитала!" - стало
быть, долой нас самих, так как мы и были враги капитала. Увы, штампы никогда
не воспринимаются умом, они рассчитаны лишь на стереотипную реакцию.
ЗАНОЗА
Начну с цитаты, но честно предупреждаю читателя: она будет с подвохом.
Итак, "Драма на охоте" Антона Чехова: "Сильный порыв ветра сорвал с меня
шляпу и унес ее в окружающий мрак. Сорванная шляпа на лету как бы шмыкнула
по морде Зорьки. Она испугалась и взвилась на дыбы и понеслась по знакомой
дороге". Все, слово в слово. Скажите, однако, вам ничто не мешает, словно
крохотная заноза в пальце?
Прошу вас, если есть лишние десять секунд, еще раз взгляните на цитату из
классика. Перечитали? Конечно, вы правы: мною кощунственно вставлено в
Чехова наречие "как бы". Предварительно я просмотрел разные словари. Так
вот: теперь я определенно знаю, что наречие и союз "как бы" потребляется
главным образом в разговорной речи. В документах, письмах и печати эта
"заноза" практически не замечена. Можете представить себе письменный приказ
офицера: "Отделению занять исходную позицию как бы с целью защиты родины?"
Еще раз сам себя и вас с солдатами спрашиваю: защищать родину, или не
защищать, или как бы защищать? При чем тут "как бы" - союз, и, как сказано в
словаре у Даля, упрощение, сведение сложного к более простому, редукция?
Проще сказать: сорняк, севший, как заноза, в разговорный язык. Пустяк?
Тоже нашел проблему! Не стал бы спорить, если б не обнаружил в обвальном
применении "редукции" социальное содержание. "Какбысты" нашли приют и среди
дипломатов, и думцев, и министров, и философов, и литераторов, и ведущих
телепрограмм, то есть у всех без исключения "говорящих".
Тотальное использование "как бы" вовсе не означает, что его потребители -
люди безграмотные. Отнюдь нет. Это всего лишь знак, свидетельствующий о
нашей всеобщей неуверенности, невнятности, неопределенности и, если хотите,
нестабильности общества. Мы сами пока не знаем: мы существуем или как бы
живем?
Судите сами. Если обвинитель в суде или врач в поликлинике произносят
такие соображения вслух: подсудимый преступление как бы совершил, а врач нас
как бы вылечил - мы теряемся. И вправе спросить: "Скажите определенно: вы
меня вылечили или не вылечили, подсудимый совершил или не совершил
преступление?" Продолжим примеры: строитель дом построил или как бы
построил? Приняла Дума постановление или не приняла? Торжествуют "какбысты",
сами себя не слыша, словно они глухие: заноза сидит глубоко. Монтень
говорил: "Нет наставницы более коварной и немилосердной, чем наша привычка"
[20].
Завершаю наш "пустячный" разговор воинственными вопросами: кто виноват в
том, что все мы стали "какбыстами" и, разумеется, что теперь делать? На
первый вопрос отвечаю без сомнения: перед детьми виноваты родители, а перед
родителями - школа, а перед всеми нами - радио и телевидение, на которые
стало модно валить всю вину, но ведь именно они постоянно озвучивают и
тиражируют многочисленных "какбыстов". В печати и у классиков прочитать
подобное можно, но редко. Да и читаем мы все же реже, чем слышим.
Признаем, однако, что перед перечисленными "виновниками", в свою очередь,
виновата жизнь: наше общество до сих пор не знает: живет ли оно как бы при
социализме с человеческим лицом, или как бы при капитализме? При
тоталитарном или каком-то гибридном строе? Что делать? Избавиться от
неопределенности.
Позвольте закончить визит к "какбыстам" цитатой из Толкового словаря
живого русского языка Владимира Даля, который, кажется, нашел единственную
(и весьма актуальную) возможность грамотно использовать "занозу": "Как бы не
было худа".
Попробуем и для себя сделать из сказанного как бы выводы.
Власть. 1998, июнь
Подводя итог разговора о языке, надо бы пропеть гимн жестокой
требовательности журналиста к слову - к тем "семи нотам", из которых он
слагает свое произведение. Как мы ухитряемся из такого, казалось бы,
ничтожного по объему источника извлекать целые водопады слов - "ему
непостижимо", как любил говорить один известный фотокорреспондент, мой
добрый товарищ, нет,
...Закладка в соц.сетях
