Жанр: Журнал
Вторая древнейшая
... е. Искусство беседы - дело до такой степени
индивидуальное, что давать излишне категоричные советы очень опасно. Все
случаи жизни вообще невозможно предусмотреть, тем более в журналистике,
особенно богатой на различные сюрпризы.
Возможны случаи, при которых как раз необходимо "притворство знанием",
точнее говоря, журналисту следует делать вид, что он хорошо информирован,
хотя на самом деле - нет. "Вы, конечно, слышали о нашей неприятности с
кронштейнами?" - сказал мне "между прочим" собеседник, когда я собирал
материал на "Красном Сормове". Я был бы любителем, а не профессионалом, если
бы сделал большие глаза и ответил: "Первый раз слышу!" Тогда бы я
действительно услышал об этой неприятности в первый и последний раз, потому
что собеседник немедленно прикусил бы язык. Но я спокойно подтвердил:
"Конечно, конечно..." - и даже изобразил на лице элементы сочувствия. Хотя
язык собеседника полно-стью не развязался, но и не был прикушен. А позже,
имея весьма скудное представление о неприятностях с кронштейнами, сидя в
другом кабинете и беседуя с другим человеком, я мог легко и ненавязчиво
оперировать небольшими своими знаниями, надеясь на то, что они обогатятся.
"По всей вероятности, - сказал я, - получилось то же, что и с этими
злополучными кронштейнами?" Тут уж новый собеседник не скрыл удивления: "Вы
уже информированы?! На второй день пребывания?! Откуда?!" - "На то мы и
журналисты", - скромно улыбнулся я. "Надо же! - сказал собеседник. - У нас
комиссия неделю работала, да так и уехала, ничего не узнав про кронштейны. И
слава Богу, потому что неприятность, как вы знаете, грошовая, а прокол
принципиальный..." Блокнот трещал от записей.
Следовательно, с одной стороны, не надо скрывать незнание, а с другой -
полезно делать вид, что знаешь больше того, что рассказал собеседник. Вполне
диалектично. Потому что главный вывод оттого и называется "главным", что
лежит за пределами конкретных ситуаций: надо проявлять гибкость ума!
П я т о е. Разговор с каждым - без исключения - собеседником я продумываю
заранее и также заранее в блокноте, на отдельном листочке, под номерами и в
логической последовательности выписываю сведения, которые намерен и надеюсь
получить в процессе беседы. Положим: 1. Такие-то биографические данные. 2.
Мнение о таком-то человеке. 3. Подробный рассказ об эпизоде, происшедшем
тогда-то. 4. Размышления о таком-то явлении в местном масштабе и вообще. 5.
Предложения, позитивная программа и т. д. Затем придумываю и записываю
конкретные вопросы, с помощью которых надеюсь получить сведения.
Разумеется, для всего этого мне нужно заранее представлять собеседника и
знать его возможности. Знаком ли он с человеком, который меня интересует?
Был ли свидетелем нужного мне эпизода? Способен ли размышлять о явлении? Не
бессмысленно ли говорить с ним о позитивной программе? Наконец, какой он по
натуре: горячий, спокойный, умный, веселый, злой, благодушный, самолюбивый,
воспитанный? - от всего этого зависят качество и характер вопросов, которые
я должен и могу ему задавать.
Значит, еще до беседы надо проделать какую-то работу, дабы "проявить"
будущего собеседника. Не могу не вспомнить в связи с этим одного человека,
которого, без преувеличения, знали все московские журналисты: М. Розова. Я
познакомился с ним лет двадцать пять назад, когда работал в журнале "Юный
техник", главным редактором которого был В.Н. Болховитинов, и если М. Розов
добрался до нас, стало быть, вся газетная и журнальная иерархия Москвы уже
была им пройдена. Он был слесарем, ходил с авоськой в руках, набитой
бумагами, и носил с собой идею "рембригад". "Десять услуг за одну!" - был
его лозунг, который он решительным образом пропагандировал как панацею от
всех наших экономических и нравственных бед. При жэках, говорил Розов,
должны быть организованы на общественных началах бригады из жильцов,
представителей разных профессий: стекольщиков, полотеров, сантехников,
плотников, электромонтеров и прочих умельцев. Семье плотника нужно натереть
пол? - пожалуйста, полотер к их услугам. Вставить стекло? - стекольщик.
Исправить унитаз? - сантехник и т. д. Но если кому-то понадобится плотник,
он тоже обязан "сделать услугу". И получается десять услуг за одну! Такова
примерно идея Розова, но я рассказал о "рембригадах" попутно, главное же -
метод, с помощью которого идея пропагандировалась. Сам Розов назвал его
"методом отбора кадров", но открыл это название много позже, лет через
десять, когда уже стал совершенно седым, забросил слесарничество, надел
белую рубашку с галстуком, заменил авоську на большой желтый портфель из
свиной кожи и профессионально занялся реализацией спасительной идеи.
Что же это за метод? Явившись в "Юный техник", Розов не пошел сразу к
главному редактору, а мудро постучался к самому рядовому литсотруднику.
Просидев со мной два или три часа, не пожалев ни времени, ни доводов, ни
эмоций, он полностью убедил меня в верности идеи, в абсолютной жизненной
необходимости "ремонтных бригад", без которых я уже не представлял себе
дальнейшего существования. Затем он взял меня под руку и сказал: "Веди к
своему прямому начальнику". Моим "прямым" был И. Лаговский, заведующий
отделом "Юного техника", и мы пошли к нему. Розов чувствовал себя спокойно и
уверенно, потому что знал: сейчас Лаговский его выслушает, потом спросит мое
мнение, а я уже полностью принадлежу Розову, я им у Лаговского "отобран"! И
действительно, через полчаса мы уже втроем - Розов, Лаговский и я - сидели в
кабинете у заместителя главного редактора М.В. Хвастунова. В какие-то десять
минут мы "отобрали" Хвастунова у Болховитинова, и, когда пришли к главному
редактору, он был совершенно обезоруженным, "без войска", и нам ничего не
стоило "голыми руками" получить под идею Розова две полосы в ближайшем
номере журнала.
По какой далекой аналогии я вспомнил "метод отбора кадров", говоря о том,
что надо собирать сведения о людях, с которыми мы намерены беседовать, не
знаю. Но и без Розова моя "идея" была бы неубедительна. Во всяком случае, с
кем бы я ни беседовал, стоило мне вспомнить Розова, как я начинал
интересоваться людьми, которых знал мой собеседник, но с которыми мне только
предстояло встретиться. "Вы упомянули, - говорил я, - Петрова. Это который
играет на кларнете и при этом хорошо поддает?" - "Что вы! - мягко отвечал
собеседник. - Он, как женился, пить сразу бросил". - "Чего так?" - "Да жена
его в вытрезвителе работает, они там и познакомились, и характер у нее,
можете представить. Однажды у них история из-за кларнета вышла..." - только
успей открыть заслонку: водопад сведений! И в блокноте рядом с фамилией
Петрова, с которым еще предстоял разговор, ложились данные, позволяющие
построить беседу с ним в верном ключе.
Ну а если человек является для разговора сам, без приглашения? Или когда
беседа возникает спонтанно и нет сведений? Даже в этих случаях я не
тороплюсь. Задаю для начала несколько ознакомительных вопросов: где
работает, к чему имеет отношение, кого из уже знакомых мне людей знает,
какого мнения о последнем нашумевшем в городе событии - короче говоря,
стараюсь немного отодвинуть суть дела, по которому мы встретились. А иногда,
извинившись, делаю паузу на пять-десять минут, чтобы сосредоточиться,
сбросить с себя посторонние мысли и подумать о содержании предстоящего
разговора.
У собеседника, мне кажется, всегда должно быть ощущение, что журналист не
бродит в потемках, а точно знает, что ему нужно. Это ощущение обеспечивает
успех.
Ш е с т о е. Вопросы я стараюсь ставить так, чтобы они не были лобовыми.
Потому что вопрос "в лоб" не требует от собеседника размышлений и еще
потому, что отвечать на него неинтересно. Положим, нужны некоторые
биографические данные:
- Будьте любезны, расскажите свою биографию.
- Я родился 14 октября 1940 года в селе Березовка, Ярцевского района.
Школу окончил в 1956 году. Затем поступил...
Скучно, никаких мыслей, собеседник поглядывает на часы, и этот взгляд не
ускользает от внимания журналиста.
Другой вариант того же вопроса:
- Вспомните, если сможете, добрых людей, которые попадались вам в жизни,
а потом и тех, кого лучше бы не вспоминать.
Тут уж собеседник посмотрит в окно, и вздохнет, и закурит, и сделает
долгую паузу, и, я убежден, начнет говорить, и все необходимые журналисту
биографические сведения окажутся в его рассказе:
- Был у нас дед в деревне, до самой смерти в лаптях проходил, хотя вокруг
уже на каблуках топали, но он из принципа: мол, город городом, а деревня
чтоб чистая была, незагрязненная. Так вот однажды, а я ведь не городской,
всего двенадцать лет как из села уехал, случилось мне вернуться в мою
Березовку, в мой Ярцевский район, и около сельпо встречаю деда Алешу, его до
восьмидесяти лет, до самой смерти так и звали Алешей...
Все, что относится к биографии человека, я никогда не собираю "от
рождения", только "рваным методом". А потом, если возникнет надобность,
всегда можно соединить; правда, надобности такой почти не бывает, потому что
читателю скучно иметь дело с биографией "сложенной", он предпочитает такую,
как она рассказывается "живьем".
- Вам приходилось кого-нибудь спасать? Спасал ли кто-нибудь вас от
чего-то? Если вам снятся сны, какие преимущественно? Или, по крайней мере,
несколько раз повторявшиеся? А почему, не задумывались?
Ответ на любой из этих вопросов непременно потянет за собой сумму
биографических данных. Или вот еще пример "не лобового" разговора с
собеседником. Положим, вам нужно получить сведения о профессиональных
заботах человека. Можно спросить:
- Расскажите, пожалуйста, как вы работаете.
- А как работаю? Да ничего, - в девяносто девяти случаях из ста ответит
собеседник. - Нормально. План на сто три даю, с качеством не жалуются,
заработок - сто восемьдесят без вычетов.
И все. Ни одной живой детали, ни мысли, ни чувств, и что дальше делать
журналисту - неизвест-но, хоть заново повторяй вопрос. Но можно и так:
- Давайте вместе сосчитаем, сколько шагов вы делаете за рабочую смену?
- А зачем?
- Да, говорят, чем больше шагов мы делаем, тем лучше сердце работает!
Одним словом, считаем. И здесь будет все: куда шаги, зачем, и хорошо ли
это, плохо ли, и как отражается на выработке, и не горит ли из-за шагов
качество, и стоит ли количество шагов еще увеличивать или сокращать, и как
зависит от них зарплата - вся картина профессиональной деятельности
собеседника налицо, а журналист уже не может его остановить.
Еще пример. Положим, нужно выяснить бюджет собеседника, его материальное
положение. Так и можно задать вопрос: "Расскажите, пожалуйста, о своем
материальном положении".
Кто попробует из читателей мысленно ответить на него, тот поймет, как
сворачивает скулы от нашей журналистской прямолинейности.
В очерке "Студент" [1] я обнажил прием, которым, кстати, пользуюсь
довольно часто: в двадцать пять конвертов я мысленно вкладываю по десять
тысяч рублей новенькими купюрами, раздаю конверты двадцати пяти студентам
одной группы и говорю, словно я Крез: "Тратьте!" Игра игрой, но, помню, лишь
двоим удалось мгновенно разделаться со всей суммой сразу, и то потому, что
эта пара догадалась купить автомашины, хотя, мне кажется, студентам больше
подошел бы мотоцикл. Остальные моты и транжиры, не использовав и половины
денег, подняли руки вверх.
Вот как распорядился десятью тысячами мой главный герой. Ни секунды не
медля, он сказал: "Во-первых, я всем объявлю, что у меня есть шальные
деньги!" Это значит, весь курс имел шанс быть приглашенным Лебедевым в
ресторан. Затем он купил ма-тери стиральную машину с центрифугой, отцу -
"что он пожелает", а себе - книги. Добавлю от себя, чтобы особенно много не
перечислять, что по ходу дела, тратя мифические деньги, мой герой полностью
и без всякого принуждения "раскрыл" передо мною свой гардероб. Это дало мне
возможность на-писать потом в очерке, что, прожив в Горьком около месяца, я
видел Лебедева в одном и том же костюме, в котором он ходил на занятия,
валялся на диване, если не замечала мать, и пошел бы в ресторан на банкет.
Что у него еще было одно пальто цвета маренго, по поводу которого одна
весьма заинтересованная студентка сказала, что оно "ужасное", пара свитеров
и, наконец, ботинки сорок пятого размера, про которые, очевидно, и поется в
студенческой песне: "Мне до самой смерти хватит пары башмаков".
Но главное, что дал этот прием, - вывод, который я мог сделать с
предельной четкостью, суммируя все "траты": мои студенты - народ не
меркантильный, но в то же время с явно заниженными потребностями. Я уж не
говорю о том, что кроме гардероба и Лебедев, и его товарищи раскрывали
передо мной свои характеры, свое отношение к "презренному металлу", свои
жизненные планы и надежды. Множество живых человеческих деталей и
подробностей, указанных мною в процессе игры, нашли потом отражение в
очерке. Потому и называю я вопросы типа только что продемонстрированного
вопросами-"кладами".
С е д ь м о е. Такими же "кладами" можно считать вопросы ситуационные в
отличие от статичных. Собственно говоря, игра с десятью тысячами рублей -
типичный ситуационный вопрос. Он ставит собесед-ника в положение, которое
заставляет его действовать, что-то предпринимать, забыв о том, что он сидит
в кабинете за столом перед журналистом, который пишет в блокноте.
- Скажите, если бы вас уволили с работы, что бы вы делали?
Первая реакция буквальная: как это - уволили? за что? когда? и кто? Дело
свое собеседник знает, претензий к нему нет, на работу не опаздывает,
скандалит редко и не без повода - недавно, например, поругался с таким-то
из-за того-то, но наверху вроде бы разобрались, выводов не сделали... Ах,
абстрактно? Ну, если абстрактно, другой вопрос. Уволили бы, памятник им
поставил! Потому что истинное призвание собеседника не то, чем он
занимается, - а сцена! Да-да, вот уже восемь лет играет в самодеятельном
оркестре народных инструментов на кларнете. Ушел бы наконец в профессионалы,
и на душе было бы легче, и денег побольше.
- Если бы вам подарили лошадь?
Лошадь?! А что, остроумно. Только где ее разместить? Квартира хоть и
большая, но на пятом этаже и без лифта, да и к тому же, говорят, что лошадь
вниз по лестнице ходить не умеет. Пришлось бы передарить тестю, он бы продал
"Москвич", купил бричку и возил пассажиров от вокзала до рынка, у него эта
черточка имеется, он клубнику разводит для продажи, недавно собаку отвез на
дачу - сторожить...
- Если бы вам дали Государственную премию?
А дали бы... она сколько - пять или десять? Взял бы! Чего скрывать?
Поехал бы в командировку, как всегда толкачем, и тут же тебе - номер в
гостинице: лауреат! А то приедешь - и первые три ночи спи в холле, на
раскладушке. Последний раз даже в здание не пустили, а дело было
ответственное, вымотался до осточертения: план горел, поставка
задерживалась, и директор сказал, что если не "толкнуть", предприятие
останется без "тринадцатой"...
- Если бы вас заставляли бросить жену?
Хоровод мыслей у собеседника: а почему, собственно, ее надо бросать, кто
может заставить? И поток сведений: когда и как познакомились, как
замечательно живут, кому бы пришла идея их рассорить, по какой причине...
Живая жизнь! Попробуйте заполучить ее в журналистский блокнот, задавая
статичные вопросы типа: "Ваше отношение к работе? Чем занимаются ваши
родственники? Как у вас обстоит с честолюбием? Как относится жена к вашей
профессии?..." В результате - страдает блокнот.
Я часто прошу собеседника представить какую-либо ситуацию. Вместо
"лобового": "Скажите, какой у вас вкус?" (и сам не стал бы отвечать на
подобный вопрос, будь он мне задан!), спрашиваю: "Что бы вы подарили
такому-то в день его рождения? А такому-то?" Вместо: "Ваше отношение к
вещам?" - интересуюсь: "Скажите, если, не дай Бог, случится у вас дома пожар
и можно будет вынести только три вещи, что будете спасать?" Собеседнику, как
правило, даже интересно задуматься над тем, о чем он прежде никогда не
думал. Он сам себя познает!
В ту пору, когда я работал над повестью "Остановите Малахова!", я
предложил своему герою совершить три чуда. Вероятно, нет нужды цитировать
нашу беседу, скажу лишь, что, оказавшись в положении мага-волшебника, мой
Андрей Малахов ухитрился вложить в свои три чуда и яростный эгоизм, и
трезвый расчет, и горький жизненный опыт, и даже оп-латил векселя,
предъявленные ему в свое время родителями. К моменту нашей встречи он уже
два года из семнадцати прожитых сидел в колонии. Я думал, новая жизнь успела
"разбавить" его старые представления, чуть изменить прежние взгляды, - но
нет, заложенное в семье оказалось крепким и устойчивым.
Но более всего меня поразил вывод, с предельной отчетливостью вытекающий
из одного чуда Андрея: Малаховы воспитали чужого для себя ребенка, не
пожелавшего родителям не только вечной, но даже долгой жизни. А казалось бы:
маг-волшебник, три чуда - игра!
В о с ь м о е. "Девять авторов открытия, девять непохожих друг на друга
людей; я говорил с каждым из них и каждого просил дать характеристику восьми
остальным. Получилось, как в шахматном соревновании по круговой системе:
каждый "сыграл" со всеми по одной партии. Я чувствовал, что все они
испытывали при этом какую-то неловкость, но убедился в предельной
справедливости их оценок и даже беспощадности. Если кто-то и отмечал в
ком-то недостаток, то по сумме восьми характеристик этот недостаток либо
смягчался, либо даже переходил в достоинство. "Упрям как осел", - сказал
категорически один. "Упрям и упорен", - сказал другой. "Усидчив", - сказал
третий. "Настойчив", - сказал четвертый. "Напорист", - пятый. "Потянет любую
работу", - шестой. "С железным характером", - сказал седьмой. И последний
закончил: "Ему можно доверить все!" Гамма красок, спектр оттенков... [2]
Это кусочек из документальной повести "Взятие сто четвертого",
посвященной физикам Дубны. Метод, условно называемый мною "шахматным
турниром", хорош, когда собираешь материал о микроколлективах: заводской
бригаде, экипаже самолета, соавторах открытия, театральной труппе, учебном
классе и т. д. Короткие характеристики, взаимно розданные членами
коллектива, во-первых, дают журналисту те самые предварительные сведения о
людях, с которыми впоследствии он будет вести разговоры, и, во-вторых, сами
по себе довольно часто используются в очерке при описании отношений внутри
коллектива.
Но к краткой характеристике, так сказать "назывной", я прибегаю только в
"шахматных турнирах". Во всех прочих случаях добиваюсь расшифровки. Положим,
мой Лебедев, характеризуя другого студента, сказал: "Он очень независимый,
для него не существует авторитетов". - "Докажите!" - немедленно предложил я.
"А как это доказать?" - "Очень просто: начните со слова "однажды". Ведь если
я напишу в очерке "независимый", читатель мне не поверит!" Лебедев, помню,
задумался. "Ну хорошо, - сказал. - Однажды он опоздал на лекцию и вошел в
зал, когда триста человек уже писали, а лектор вещал. И тогда он, громко
топая подкованными ботинками, прошествовал на свое место. Годится?"
Слово "однажды" воспринимается мною как ключ к кладовой, где лежат
необходимые "живые" детали, лучшие доказательства, любые характеристики.
Д е в я т о е. Не могу исключить из техники разговора и
вопрос-"провокацию" типа "украденной" работниками чешского телевидения
вагонетки с людьми. Например, беру лист бумаги, незаметно от собеседника
пишу несколько слов, затем переворачиваю написанное текстом вниз и говорю не
моргнув глазом:
- Скажите, это правда, что вы скряга?
Нет предела возмущению собеседника: "Я - скряга?! Да кто вам сказал такую
глупость! Зайдите ко мне домой, посмотрите, как я живу: у меня один костюм,
а у детей по три! Транзистор? Валяйте! Жене и дочери по свитеру? Мне не
жалко! В театр? Только в партер! Зарплата? В серванте, который не
запирается. В заначке, вы не поверите, оставляю пятерку! На работе
скидываемся - никогда не считаю! Это, наверное, Сарычев вам сказал, так я с
ним из принци-пиальных соображений в компанию не вхож: он форменный
алкоголик! Но чтобы я хоть раз кому на по-дарок или в долг не дал. Вот
Сарычеву - не дам, потому что он, кроме прочего, еще к директору бегает, мы
при нем слово боимся сказать..."
Когда собеседник выложился, я прошу его перевернуть лист бумаги и
прочитать, что там написано: "Уважаемый Имярек, не обижайтесь, никто мне о
вас плохо не говорил, это всего лишь журналистский прием". - "Ну, даете! -
может сказать собеседник. - Выходит, у каждой профессии свои хитрости?"
И вообще, спор как метод беседы весьма плодотворен. Это отметил еще А.
Аграновский в своих "Записных книжках": "Вся русская литература начиналась с
"не" - отрицания, диалога, спора..." Я тоже никогда не тороплюсь согласиться
с собеседником, даже если всей душой на его стороне. Он злится, негодует,
поражается моему непониманию, растолковывает, приводит все новые и новые
доказательства, нервничает, бросает на стол карандаши - ничего, и ему, и мне
надо потерпеть. Во имя общего дела. В итоге все инциденты оказываются
исчерпанными к обоюдному удовольствию.
Д е с я т о е. Верить или не верить собеседнику? Как определить, говорит
он правду или, скажем, слегка привирает? Здесь, очевидно, многое зависит от
нашей интуиции, от суммы сведений, которыми мы располагаем о собеседнике, от
его внешнего вида и манеры говорить, от степени его независимости - набор
данных, влияющих на уровень нашего доверия, вряд ли исчерпаем.
Но, мне кажется, единственный способ гарантировать себя от всяческих
недоразумений - это исходить только из того, что подтверждается объективно.
Как говорил один мудрый, опытный адвокат, "выслушай все стороны, взвесь
обстоятельства, а потом еще раз их взвесь и приди к выводу, что нужно вновь
выслушать все стороны". Этот принцип, сформулированный для участников
судебного процесса, на мой взгляд, полезно было бы взять на вооружение и
журналистам.
О д и н н а д ц а т о е. Чем пользоваться газетчику: блокнотом,
диктофоном или памятью? Дело сугубо индивидуальное. Я, например, пользуюсь
блокнотом. Не доверяю своей памяти. Пишу сразу, параллельно рассказу
собеседника, не стесняясь, иногда даже не поднимая на него глаз, если
некогда, - а что делать? Способ, конечно, несовершенный, сковывающий
партнера. Но потом к нему привыкают. Я заметил: даже входят в ритм. Пишешь -
собеседник говорит, прервал писанину - и тут же он умолкает. Чтобы не сбить
его с ритма, в тех случаях, когда кон-кретный кусок рассказа мне не нужен, а
переделывать вроде неудобно, я все же не перестаю писать в блокноте, но
заполняю его описанием внешнего вида рассказчика, манеры говорить, атрибутов
кабинета и прочего, что, кстати сказать, мы часто забываем фиксировать, а
потом, если удается, с великими трудностями восстанавливаем по памяти.
Лично я за блокнот, потому что в него есть возможность писать самое
важное и самое главное. Можно сразу, по ходу записи, сортировать материал,
производить его первичную обработку. Память тоже это делает, но,
согласитесь, с большими потерями. А диктофон в этом смысле туп. Но я против
диктофона еще и потому, что он куда больше пугает, сковывает, настораживает
собеседника, чем блокнот. От наших записей, думает собеседник, он всегда
может "отпереться", а вот попробуй от пленки! Кроме того, журналист,
пользующийся диктофоном, напоминает художника, рисующего натуру с цветных
фотографий, которые он сам предварительно делает. Ведь пленка все равно
нуждается в прослушивании и переписке, с нее очерки не сочиняются. Впрочем,
кулик всегда хвалит свое болото, а как его хвалить, не ругая со-седние?
Диктофон - современное вооружение со-временного журналиста, против
научно-технического прогресса не попрешь, каковы бы ни были твои симпатии.
По всей вероятности, я напоминаю сейчас врача, который доверяет своему уху
больше, чем самому усовершенствованному стетофонендоскопу, - при этом он
должен понимать, что его ухом может пользоваться только он сам. (Кто-то из
социологов, наверное в шутку, провел исследование и установил, что мужчины,
курящие "беломор" и никогда его не меняющие, предположим, на сигареты,
бреются безопасными бритвами: сказывается консерватизм характера, не
признающего ничего "нового". Добавлю от себя, что, если эти мужчины еще и
журналисты, они непременно пользуются блокнотами, а не диктофоном. Таким
образом, мои рассуждения о технике пользования блокнотом предназначены,
будем считать, только для "курящих".)
Допускаю ситуацию, когда записывать невозможно: в пути, на ходу, на
морозе. Делаю тогда в блокноте символические пометки типа закорючек, которые
помогают впоследствии вспомнить и записать необхо-димое, но это
"впоследствии" должно быть скоро, при первой же остановке. Наконец, и
собеседник далеко не в
...Закладка в соц.сетях
