Жанр: Юмор
Избранное в 2-х томах
...сть, какие великосветские манеры!
Так вот, влез Вася Конопатов в трамвай и даму за собой впер. И мало
того, что впер, а еще и заплатил за нее без особого скандалу.
Ну, заплатил - и заплатил. Ничего в этом нет особенного. Стой, подлая
душа, на месте, не задавайся. Так нет, начал, дьявол, для фасона за кожаные
штуки хвататься. За верхние держатели. Ну, и дохватался.
Были у парня небольшие часы - сперли.
И только сейчас тут были. А тут вдруг хватился, хотел перед дамой
пыль пустить - часов и нету. Заголосил, конечно.
- Да что ж это, - говорит. - Раз в жизни в трамвай вопрешься, и то
трогают.
Тут в трамвае началась, конечно, неразбериха. Остановили вагон. Вася,
конечно, сразу на даму свою подумал, не она ли вообще увела часы. Дама -
в слезы.
- Я, - говорит, - привычки не имею за часы хвататься.
Тут публика стала наседать.
- Это, - говорит, - нахальство на барышню тень наводить.
Барышня отвечает сквозь слезы:
- Василий, говорит, Митрофанович, против вас я ничего не имею. Несчастье,
говорит, каждого человека пригинает. Но, говорит, пойдемте, прошу
вас, в угрозыск. Пущай там зафиксируют, что часы - пропажа. И, может,
они, слава богу, найдутся.
Василий Митрофанович отвечает:
- Угрозыск тут ни при чем. А что на вас я подумал - будьте любезны,
извините. Несчастье, это действительно, человека пригинает.
Тут публика стала выражаться. Мол, как это можно? Если часы - пропажа,
то обязательно люди в угрозыск ходят и заявляют.
Василий Митрофановнч говорит:
- Да мне, говорит, граждане, прямо некогда и, одним словом, неохота в
угрозыск идти. Особых делов, говорит, у меня там нету. Это, говорит, не
обязательно идти.
Публика говорит:
- Обязательно. Как это можно, когда часы - пропажа. Идемте, мы свидетели.
Василий Митрофанович отвечает:
- Это насилие над личностью.
Однако все-таки пойти пришлось.
И что бы вы, милые мои, думали? Зашел парень в угрозыск, а оттуда не
вышел. Так-таки вот и не вышел. Застрял там. Главное - пришел парень со
свидетелями, объясняет. Ему говорят:
- Ладно, найдем. Заполните эту анкету. И объясните, какие часы.
Стал парень объяснять и заполнять - и запутался.
Стали его спрашивать, где он в девятнадцатом году был. Велели показать
большой палец. Ну, и конченое дело. Приказали остаться и не удаляться.
А барышню отпустили.
И подумать, граждане, что творится? Человек в угрозыск не моги зайти.
Заметают.
1926
СИЛЬНОЕ СРЕДСТВО
Говорят, против алкоголя наилучше действует искусство. Театр, например.
Карусель. Или какая-нибудь студия с музыкой.
Все это, говорят, отвлекает человека от выпивки с закуской.
И, действительно, граждане, взять для примеру хотя бы нашего слесаря
Петра Антоновича Коленкорова. Человек пропадал буквально и персонально.
И вообще жил, как последняя курица.
По будням после работы ел и жрал. А по праздникам и по воскресным
дням напивался Петр Антонович до крайности. Беспредельно напивался.
И в пьяном виде дрался, вола вертел и вообще пьяные эксцессы устраивал.
И домой лежа возвращался.
И уж, конечно, за всю неделю никакой культработы не нес этот Петр Антонович.
Разве что в субботу в баньку сходит, пополощется. Вот вам и вся
культработа.
Родные Петра Антоновича от такого поведения сильно расстраивались.
Стращали даже.
- Петр, - говорят, - Антонович. Человек вы квалифицированный, не первой
свежести, ну, мало ли в пьяном виде трюхнетесь об тумбу - разобьетесь
же. Пейте несколько полегче. Сделайте такое семейное одолжение.
Не слушает. Пьет по-прежнему и веселится.
Наконец нашелся один добродушный человек с месткома. Он, знаете ли,
прямо так и сказал Петру Антоновичу:
- Петр, говорит, Антонович, отвлекайтесь, я вам говорю, от алкоголю.
Ну, говорит, попробуйте заместо того в театр ходить по воскресным дням.
Прошу вас честью и билет вам дарма предлагаю.
Петр Антонович говорит:
- Ежели, говорит, дарма, то попробовать можно, отчего же. От этого,
говорит, не разорюсь, ежели то есть дарма.
Упросил, одним словом.
Пошел Петр Антонович в театр. Понравилось. До того поправилось - уходить
не хотел. Театр уже, знаете, окончился, а он, голубчик, все сидит и
сидит.
- Куда же, - говорит, - я теперича пойду, на ночь глядя? Небось, говорит,
все портерные закрыты уж. Ишь, говорит, дьяволы, в какое предприятие
втравили!
Однако поломался-поломался и пошел домой. И трезвый, знаете ли, пошел.
То есть ни в одном глазу.
На другое воскресенье опять пошел. На третье - сам в местком за билетом
сбегал.
И что вы думаете? Увлекся человек театром. То есть первым театралом в
районе стал. Как завидит театральную афишу - дрожит весь. Пить бросил по
воскресеньям. По субботам стал пить. А баню перенес на четверг.
А последнюю субботу, находясь под мухой, разбился Петр Антонович об
тумбу и в воскресенье в театр не пошел. Это было единственный раз за
весь сезон, когда Петр Антонович пропустил спектакль. К следующему воскресенью
небось поправится и пойдет. Потому - захватило человека искусство.
Понесло...
ДАМСКОЕ ГОРЕ
Перед самыми праздниками зашел я в сливочную - купить себе четвертку
масла - разговеться.
Гляжу, в магазине народищу уйма. Прямо не протолкнуться.
Стал я в очередь. Терпеливо жду. Кругом - домашние хозяйки шумят и
норовят без очереди протиснуться. Все время приходится одергивать.
И вдруг входит в магазин быстрым шагом какая-то дамочка. Нестарая
еще, в небольшой черной шляпке. На шляпке - креп полощется. Вообще, видно,
в трауре.
И протискивается эта дамочка к прилавку. И что-то такое говорит приказчику.
За шумом не слыхать.
Приказчик говорит:
- Да я не знаю, гражданка. Одним словом, как другие - дозволят, так
мое дело пятое.
- А чего такое? - спрашивают в очереди. - Об чем речь?
- Да вот, - говорит приказчик, - у них то есть семейный случай. Ихний
супруг застрелившись... Так они просят отпустить им фунт сметаны и два
десятка яиц без очереди.
- Конечное дело, отпустить. Обязательно отпустить. Чего там! - заговорили
все сразу. - Пущай идет без очереди.
И все с любопытством стали рассматривать эту гражданку.
Она оправила креп на шляпке и вздохнула.
- Скажите, какое горе! - сказал приказчик, отвешивая сметану. - И с
чего бы это, мадам, извиняюсь?
- Меланхолик он у меня бью, - сказала гражданка.
- И давно-с? - позвольте вас так спросить.
- Да вот на прошлой неделе сорок дней было.
- Скажите, какие несчастные случаи происходят! - снова сказал приказчик.
- И дозвольте узнать, с револьверу это они это самое, значит, или с
чего другого?
- Из револьверу, - сказала гражданка. - Главное, все на моих глазах
произошло. Я сижу в соседней комнате. Хочу, не помню, что-то такое сделать,
и вообще ничегошеньки не предполагаю, вдруг ужасный звук происходит.
Выстрел, одним словом. Бегу туда - дым, в ушах звон... И все на моих
глазах.
- М-да, - сказал кто-то в очереди, - бывает...
- Может быть, и бывает, - ответила гражданка с некоторой обидой в голосе,
- но так, чтобы на глазах, это, знаете, действительно...
- Какие ужасные ужасти! - сказал приказчик.
- Вот вы говорите - бывает, - продолжала гражданка. - Действительно,
бывает, я не отрицаю. Вот у моих знакомых племянник застрелился. Но там,
знаете, ушел человек из дому, пропадал вообще... А тут все на глазах...
Приказчик завернул сметану и яйца в пакет и подал гражданке с особой
любезностью.
Дама печально кивнула головой и пошла к выходу.
- Ну, хорошо, - сказала какая-то фигура в очереди. - Ну, ихний супруг
застрелившись. А почему такая спешка и яйца без очереди? Неправильно!
Дама презрительно оглянулась на фигуру и вышла.
ЧУДНЫЙ ОТДЫХ
Человеку обязательно отдохнуть надо. Человек всетаки не курица. Курица
- та может, действительно, в отпусках не нуждаться. А человеку без
отпуска немыслимо.
А я, например, сорок лет не отдыхал. Как с двухлетнего возраста зарядил,
так и пошла работа без отдыха и сроку.
А что касается воскресений или праздничных дней, то какой же это отдых?
Сами понимаете: то маленько выпьешь, то гости припрутся, то ножку к
дивану приклеить надо. Мало ли делов на свете у среднего человека! Жена
тоже вот иной раз начнет претензии выражать. Какой тут отдых?
А в это лето очень отдыхать потянуло. Главная причина - все вокруг
отдыхают. Ванюшка Егоров, например, в Крым ездил. Вернулся черный как
черт. И в весе сильно прибавился... Петруха Яичкин опять же на Кавказе
отдыхал. Миша Бочков в свою деревню смотался. Две недели отлично прожил.
Побили его даже там за что-то такое. Вернулся назад - не узнать. Карточку
во как раздуло на правую сторону.
Вообще все, вижу, отдыхают, и все поправляются, один я не отдыхаю.
Вот и поехал этим летом. "Не курица, - думаю. - В Крым, думаю, неохота
ехать. На всякие, думаю, трусики разоришься. Поеду куда поближе".
Поехал. В дом отдыха.
Очень все оказалось отлично и симпатично. И отношение внимательное. И
пища жирная.
И сразу, как приехал, на весах взвешали. По новой метрической системе.
И грудь мерили. И рост.
- Поправляйтесь, - говорят.
- Да уж, - говорю, - маленько бы в весе хотелось бы прибавиться.
Рост-то, говорю, пес с ним. Пущай прежний рост. А маленько потяжелеть не
мешает. Не курица, говорю, гражданин фельдшер.
Фельдшер говорит:
- Вес - это можно. Нам весу не жалко. Валяйте!
Начал отдыхать. И сразу, знаете, обнаружилась очень чрезвычайная скука.
Нечего делать - прямо беда! И пища жирная, и уход внимательный, и на
весах вешают, а скука между тем сильная.
Утром, например, встал, рожу всполоснул, пошамал и лежи на боку. А
лежать неохота - сиди. Сидеть неохота - ходи. А к чему, скажите, ходить
без толку? Неохота ходить без толку. Привычки такой за сорок лет не выработалось.
Один день походил - хотел назад ехать. Да, спасибо, своих же отдыхающих
ребят в саду встретил.
Сидят они на лужку и в картишки играются.
- В козла, что ли? - спрашиваю.
- Так точно, - говорят, - в козла. - Но, говорят, можно и в очко перейти.
На интерес. Присаживайтесь, уважаемый товарищ! Мы с утра дуемся...
Присел, конечно.
Сыграли до ужина. Там маленько после ужина. Там утречком пораньше. А
там и пошло у нас каждый день. Глядишь - и дней не видно. Не только,
скажем, скука, а рожу помыть или кофейку выпить некогда.
Две недельки прошли, как сладкий сон. Отдохнул, можно сказать, за все
сорок лет и душой и телом.
А что вес маленько убавился, то вес - дело наживное. Вес и на производстве
нагулять можно. А рост, спасибо, остался прежний. Чуть маленько
только убавился. Фельдшер говорит - от сидячей жизни.
РОДНЫЕ ЛЮДИ
Этот разговор я записал дословно. И пусть читатель плюнет мне в глаза,
если я хоть что-нибудь преувеличил. Я ничего не преувеличил. Все в
аккурат так и было. Разговор произошел в тюрьме. В приемной комнате.
Мать пришла на свидание к сыну.
Встреча была сердечная. Мамаша радостно плакала.
Сын тоже посапывал носом.
После первых слез и горячих поцелуев мать и сын уселись на скамейку
рядышком.
- Ну так, - сказал сын. - Пришла, значит.
- Пришла, Васенька, - сказала мать.
- Так, - повторил сын.
Он с любопытством посмотрел на серую казенную стену, потом на дверь,
на печку и наконец перевел взгляд на свои сандалии.
- Так, - в третий раз сказал сын и вздохнул...
Мать тоже вздохнула и, перебирая пальцами бахромки байкового своего
платка, посмотрела по сторонам.
- Ну вот, - сказал сын и шумно высморкался.
Оба после этого сидели молча минуты три.
Наконец сын сказал:
- А свиданье, мамаша, нынче сильно ограничили.
Двадцать минут, говорят, дается на свиданье.
- Мало это, Васенька, - укоризненно сказала мать.
- Да уж, конечно, немного, - сказал сын.
- Я так думаю, Васенька, что нам очень даже мало - двадцать минут-то.
Не поговорить с родным человеком, ничего такого...
Мать покачала головой и добавила:
- Ну уж я пойду, Васенька.
- Ну иди, мамаша.
Оба оживленно встали, вздохнули и поцеловались.
Сын сказал:
- Ну так. Ладно. Заходи, мамаша... Да чего я еще хотел сказать? Да,
плита-то в кухне все еще дымит, мамаша?
- Плита-то? Дымит, Васенька. Обязательно дымит.
Давеча всю квартиру дымом заразило.
- Ну так... Иди, мамаша.
Мать и сын полюбовались друг другом и разошлись.
УТОНУВШИЙ ДОМИК
Шел я раз по Васильевскому острову. Домик, гляжу, небольшой такой.
Крыша да два этажа. Да трубенка еще сверху торчит. Вот вам и весь домик.
Маленький вообще домишко. До второго этажа, если на плечи управдому
встать, то и рукой дотянуться можно.
На этот домик я бы и вниманья своего не обратил, да какая-то каналья
со второго этажа дрянью в меня плеснула.
Я хотел выразиться покрепче, поднял кверху голову - нет никого.
"Спрятался, подлец", - думаю.
Стал я шарить глазами по дому. Гляжу, у второго этажа досочка какая-то
прибита. На досочке надпись: "Уровень воды 23 сентября 1924 г.".
"Ого, - думаю, - водица-то где была в наводнение. И куда же, думаю, несчастные
жильцы спасались, раз вода в самом верхнем этаже ощущалась? Не
иначе, думаю, на крыше спасались..."
Тут стали мне всякие ужасные картины рисоваться. Как вода первый этаж
покрыла и ко второму прется. А жильцы небось в испуге вещички свои побросали
и на крышу с отчаяния лезут. И к трубе, пожалуй что, канатами себя
привязывают, чтобы вихорь в пучину не скинул.
И до того я стал жильцам сочувствовать в ихней прошлой беде, что и
забыл про свою обиду.
Вдруг открывается окно и какая-то вредная старушенция подает свой голос:
- Чего, говорит, тебе, батюшка? Из соцстраха ты или, может, агент?
- Нету, - говорю, - мамаша, ни то и ни это, а гляжу вот и ужасаюсь
уровнем. Вода-то, говорю, больно высока была. Небось, говорю, мамаша,
тебя канатом к трубе подвязывали?
А старушка посмотрела на меня дико и окошко поскорей закрыла.
И вдруг выходит из ворот какой-то плотный мужчина в жилетке и с беспокойством
спрашивает:
- Вам чего, гражданин, надо?
Я говорю:
- Чего вы все ко мне пристали? Уж и на дом не посмотри. Вот, говорю,
гляжу на уровень. Высоко больно.
А мужчина усмехнулся и говорит:
- Да нет, говорит, это так. В нашем районе, говорит, хулиганы сильно
балуют. Завсегда срывали фактический уровень. Вот мы его повыше и присобачили.
Ничего, благодаря бога, теперь не трогают. И лампочку не трогают.
Высоко потому... А касаемо воды - тут мельче колена было. Кура могла
вброд пройти.
А мне как-то обидно вдруг стало вообще за уровни.
- Вы бы, - говорю, - на трубу еще уровень свой прибили.
А он говорит:
- Ежели этот уровень отобьют, так мы и на трубу - очень просто.
- Ну, - говорю, - и черт с вами. Тоните.
ТЕЛЕФОН
Я, граждане, надо сказать, недавно телефон себе поставил. Потому по
нынешним торопливым временам без телефона как без рук.
Мало ли - поговорить по телефону или, например, позвонить куда-нибудь.
Оно, конечно, звонить некуда - это действительно верно. Но, с другой
стороны, рассуждая материально, сейчас не девятнадцатый год. Это понимать
надо. Это в девятнадцатом году не то что без телефона обходились -
не жравши сидели, и то ничего.
А, скажем, теперь - за пять целковых аппараты тебе вешают. Господи
твоя воля!
Хочешь - говори по нем, не хочешь - как хочешь. Никто на тебя за это
не в обиде. Только плати денежки.
Оно, конечно, соседи с непривычки обижались.
- Может, - говорят, - оно и ночью звонить будет, так уж это вы - ах
оставьте.
Но только оно не то что ночью, а и днем, знаете, не звонит. Оно, конечно,
всем окружающим я дал номера с просьбой позвонить. Но, между прочим,
все оказались беспартийные товарищи и к телефону мало прикасаются.
Однако все-таки за аппарат денежки не дарма плочены. Пришлось-таки
недавно позвонить по очень важному и слишком серьезному делу.
Воскресенье было.
И сижу я, знаете, у стены. Смотрю, как это оно оригинально висит.
Вдруг как оно зазвонит. То но звонило, по звонило, а тут как прорвет. Я,
действительно, даже испугался.
"Господи, - думаю, - звону-то сколько за те же деньги".
Снимаю осторожно трубку за свои любезные.
- Алло, - говорю, - откуда это мне звонят?
- Это, - говорят, - звонят вам по телефону.
- А что, - говорю, - такое стряслось и кто, извиняюсь, будет у аппарата?
- Это, - отвечают, - у аппарата будет одно знакомое вам лицо. Приходите,
говорят, по срочному делу в пивную на угол Посадской.
"Видали, - думаю, - какие удобства! А не будь аппарата - что бы это
лицо делало? Пришлось бы этому лицу на трамвае трястись".
- Алло, - говорю, - а что это за такое лицо и какое дело?
Однако в аппарате молчат и на это не отвечают.
"В пивной, - думаю, - конечно, выяснится".
Поскорее сию минуту одеваюсь. Бегу вниз.
Прибегаю в пивную.
Народу, даром что днем, много. И все незнакомые.
- Граждане, - говорю, - кто мне сейчас звонил и по какому, будьте любезны,
делу?
- Однако посетители молчат и не отвечают.
"Ах, какая, - думаю, - досада. То звонили, звонили, а то нет никого".
Сажусь к столику. Прошу подать пару.
"Посижу, - думаю, - может, и придет кто-нибудь. Странные, думаю, какие
шутки".
Выпиваю пару, закусываю и иду домой.
Иду домой.
А дома то есть полный кавардак. Обокраден. Нету синего костюма и двух
простынь.
Подхожу к аппарату. Звоню срочно.
- Алло, - говорю, - барышня, дайте в ударном порядке уголовный розыск.
Обокраден, говорю, вчистую. Барышня говорит:
- Будьте любезны - занято.
Звоню попозже. Барышня говорит:
- Кнопка не работает, будьте любезны.
Одеваюсь. Бегу, конечно, вниз. И на трамвае в уголовный розыск.
Подаю заявление.
Там говорят:
- Расследуем.
Я говорю:
- Расследуйте и позвоните.
Они говорят:
- Нам, говорят, звонить как раз некогда. Мы, говорят, и без звонков
расследуем, уважаемый товарищ.
Чем все это кончится - не знаю. Больше никто мне не звонил. А аппарат
висит.
МОНТЕР
Я, братцы мои, зря спорить не буду, кто важней в театре - актер, режиссер
или, может быть, театральный плотник. Факты покажут. Факты всегда
сами за себя говорят.
Дело это произошло в Саратове или Симбирске, одним словом, где-то недалеко
от Туркестана. В городском театре. Играли в этом городском театре
оперу. Кроме выдающейся игры артистов, был в этом театре, между прочим,
монтер - Иван Кузьмич Мякишев.
На общей группе, когда весь театр в двадцать третьем году снимали на
карточку, монтера этого пихнули кудато сбоку - мол, технический персонал.
А в центр, на стул со спинкой, посадили тенора.
Монтер Иван Кузьмич Мякишев ничего на это не сказал, но в душе затаил
некоторую грубость. Тем более что на карточку сняли его вдобавок мутно,
не в фокусе.
А тут такое подошло. Сегодня, для примеру, играют "Руслан и Людмила".
Музыка Глинки. Дирижер - маэстро Кацман. А без четверти минут восемь являются
до этого монтера две знакомые ему барышни. Или он их раньше пригласил,
или они сами подошли - неизвестно. Так являются эти две знакомые
барышни, отчаянно флиртуют и вообще просят их посадить в общую залу -
посмотреть на спектакль. Монтер говорит:
- Да ради бога, медам. Сейчас я вам пару билетов устрою. Посидите
тут, у будки.
И сам, конечно, к управляющему.
Управляющий говорит:
- Сегодня выходной день. Народу пропасть. Каждый стул на учете. Не
могу.
Монтер говорит:
- Ах так, говорит. Ну, так я играть отказываюсь. Отказываюсь, одним
словом, освещать ваше производство. Играйте без меня. Посмотрим тогда,
кто из нас важней и кого сбоку сымать, а кого в центр сажать.
И сам обратно в будку. Выключил по всему театру свет, замкнул на все
ключи будку и сидит - флиртует со своими знакомыми девицами.
Тут произошла, конечно, форменная неразбериха. Управляющий бегает.
Публика орет. Кассир визжит, пугается, как бы у него деньги в потемках
не взяли. А бродяга, главный оперный тенор, привыкший всегда сыматься в
центре, заявляется до дирекции и говорит своим тенором:
- Я в темноте петь тенором отказываюсь. Раз, говорит, темно - я ухожу.
Мне, говорит, голос себе дороже. Пущай ваш монтер поет.
Монтер говорит:
- Пущай не поет. Наплевать на него. Раз он в центре сымается, то и
пущай одной рукой поет, другой свет зажигает. Думает - тенор, так ему и
свети все время, Теноров нынче нету!
Тут, конечно, монтер схлестнулся с тенором.
Вдруг управляющий является, говорит:
- Где эти чертовы две девицы? Через них наблюдается полная гибель.
Сейчас я их куда-нибудь посажу, леший их забодай!
Монтер говорит:
- Вот они, чертовы девицы! Только не через их гибель, а гибель через
меня. Сейчас, говорит, я свет дам. Мне энергии принципиально не жалко.
Дал он сию минуту свет.
- Начинайте, - говорит.
Сажают тогда его девиц на выдающиеся места и начинают спектакль.
Теперь и разбирайтесь сами, кто важнее в этом сложном театральном механизме.
Конечно, если без горячности разбираться, то тенор тоже для театра -
крупная ценность. Иная опера не сможет даже без него пойти. Но и без
монтера нет жизни на театральных подмостках.
Так что они оба - два представляют собой одинаковую ценность. И нечего
тут задаваться: дескать, я - тенор. Нечего избегать дружеских отношений.
И сымать на карточку мутно, не в фокусе!
ПРЕЛЕСТИ КУЛЬТУРЫ
Я всегда симпатизировал центральным убеждениям.
Даже вот когда в эпоху военного коммунизма нэп вводили, я не протестовал.
Нэп так нэп Вам видней. Но, между прочим, при введении нэпа сердце
у меня отчаянно сжималось Я как бы предчувствовал некоторые резкие
перемены.
И действительно, при военном коммунизме куда как было свободно в отношении
культуры и цивилизации Скажем, в театре можно было свободно даже
не раздеваться - сиди, в чем пришел. Это было достижение.
А вопрос культуры - это собачий вопрос Хотя бы насчет того же раздеванья
в театре Конечно, слов нету, без пальто публика выгодней отличается
- красивей и элегантней Но что хорошо в буржуазных странах, то у нас
иногда выходит боком.
Товарищ Локтев и его дама Нюша Кошелькова на днях встретили меня на
улице. Я гулял или, может быть, шел горло промочить - не помню.
Встречают и уговаривают:
- Горло, говорят, Василий Митрофанович, от вас не убежит Горло завсегда
при вас, завсегда его прополоскать успеете Идемте лучше сегодня в
театр. Спектакль - "Грелка".
И, одним словом, уговорили меня пойти в театр - провести культурно
вечер.
Пришли мы, конечно, в театр. Взяли, конечно, билеты Поднялись по
лестнице. Вдруг назад кличут. Велят раздеваться.
- Польта, - говорят, - сымайте.
Локтев, конечно, с дамой моментально скинули польта А я, конечно,
стою в раздумье Пальто у меня было в тот вечер прямо на ночную рубашку
надето Пиджака не было. И чувствую, братцы мои, сымать как-то неловко
"Прямо, - думаю, - срамота может произойти". Главное - рубаха нельзя
сказать что грязная Рубаха не особенно грязная Но, конечно, грубая, ночная.
Шинельная пуговица, конечно, на вороте пришита крупная. "Срамота, -
думаю, - с такой крупной пуговицей в фойе идти"
Я говорю своим:
- Прямо, говорю, товарищи, не знаю, чего и делать.
Я сегодня одет неважно. Неловко как-то мне пальто сымать. Все-таки
подтяжки там и сорочка опять же грубая.
Товарищ Локтев говорит:
- Ну, покажись.
Расстегнулся я Показываюсь.
- Да, - говорит, - действительно, видик...
Дама тоже, конечно, посмотрела и говорит:
- Я, говорит, лучше домой пойду. Я, говорит, не могу, чтоб кавалеры в
одних рубахах рядом со мной ходили Вы бы, говорит, еще подштанники поверх
штанов пристегнули. Довольно, говорит, вам неловко в таком отвлеченном
виде в театры ходить.
Я говорю:
- Я не знал, что я в театры иду, - дура какая Я, может, пиджаки редко
надеваю. Может, я их берегу, - что тогда?
Стали мы думать, что делать. Локтев, собака, говорит:
- Вот чего. Я, говорит, Василий Митрофанович, сейчас тебе свою жилетку
дам Надевай мою жилетку и ходи в ней, будто тебе все время в пиджаке
жарко. Расстегнул он свой пиджак, стал щупать и шарить внутри себя.
- Ой, - говорит, - мать честная, я, говорит, сам сегодня не при жилетке.
Я, говорит, тебе лучше сейчас галстук дам, все-таки приличней.
Привяжи на шею и ходи, будто бы тебе все время жарко.
Дама говорит:
- Лучше, говорит, я, ей-богу, домой пойду. Мне, говорит, дома как-то
спокойней. А то, говорит, один кавалер чуть не в подштанниках, а у другого
галстук заместо пиджака. Пущай, говорит, Василий Митрофанович в
пальто попросит пойти.
Просим и умоляем, показываем союзные книжки - не пущают.
- Это, - говорят, - не девятнадцатый год - в пальто сидеть.
- Ну, - говорю, - ничего не пропишешь. Кажись, братцы, надо домой
ползти.
Но как подумаю, что деньги заплачены, не могу идти - ноги не идут к
выходу.
Локтев, собака, говорит:
- Вот чего Ты, говорит, подтяжки отстегни, - пущай их дама понесет
заместо сумочки. А сам валяй, как есть: будто у тебя это летняя рубашка
апаш и тебе, одним словом, в ней все время жарко.
Дама говорит:
- Я подтяжки не понесу, как хотите. Я, говорит, не для того в театры
хожу, чтоб мужские предметы в руках носить. Пущай Василий Митрофанович
сам несет или в карман себе сунет.
Раздеваю пальто. Стою в рубашке, как сукин сын.
А холод довольно собачий. Дрожу и прямо зубами лязгаю. А кругом публика
смотрит.
Дама отвечает:
- Скорей вы, подлец этакий, отстегивайте помочи. Народ же кругом ходит.
Ой, ей-богу, лучше я домой сейчас пойду.
А мне скоро тоже не отстегнуть. Мне холодно. У меня, может, пальцы не
слушаются - сразу отстегивать. Я упражнения руками делаю.
После приводим себя в порядок и садимся на места.
Первый акт проходит хорошо. Только что холодно. Я весь акт гимнастикой
занимался.
Вдруг в антракте задние соседи скандал поднимают. Зовут администрацию.
Объясняют насчет меня.
- Дамам, - говорят, - противно на ночные рубашки глядеть. Это, говорят,
их шокирует. Кроме того, говорят, он все время вертится, как сукин
сын.
Я гово
...Поділитися у соцмережах
