Жанр: Юмор
Избранное в 2-х томах
...жившие метки на ступне. Потом снова надел сапог и сказал:
- Вот-с, уважаемый товарищ, как видите, и я пострадал в свое время и
являюсь, так сказать, жертвой революции. Конечно, я не то чтобы этим задаюсь,
но я не позволю никому над собой издеваться. А между прочим председатель
жилтоварищества обмеривает мою комнату в квадратных метрах, да
еще тое место, где комод стоит, - тоже. Да еще издевается: под комодом,
говорит, у вас расположено около полметра пола. А какие же это полметра,
ежели это место комодом занято? А комод - хозяйский.
1923
АГИТАТОР
Сторож авиационной школы Григорий Косопосов поехал в отпуск в деревню.
- Ну что ж, товарищ Косоносов, - говорили ему приятели перед отъездом,
- поедете, так уж вы, того, поагитируйте в деревне-то. Скажите мужичкам:
вот, мол, авиация развивается... Может, мужички на аэроплан сложатся.
- Это будьте уверены, - говорил Косоносов, - поагитирую. Что другое,
а уж про авиацию, не беспокоитесь, скажу.
В деревню приехал Косоносов осенью и в первый же день приезда отправился
в Совет.
- Вот, - сказал, - желаю поагитировать. Как я есть приехавши из города,
так нельзя ли собрание собрать?
- Что ж, - сказал председатель, - валяйте, завтра соберу мужичков.
На другой день председатель собрал мужичков у пожарного сарая.
Григорий Косоносов вышел к ним, поклонился и, с непривычки робея, начал
говорить дрожащим голосом.
- Так вот, этого... - сказал Косоносов, - авияция, товарищи
крестьяне... Как вы есть народ, конечно, темный, то, этого, про политику
скажу... Тут, скажем, Германия, а тут Керзон. Тут Россия, а тут... вообще...
- Это ты про что, милый? - не поняли мужички.
- Про что? - обиделся Косоносов. - Про авияцию я. Развивается, этого,
авияция... Тут Россия, а тут Китай.
Мужички слушали мрачно.
- Не задерживай! - крикнул кто-то сзади.
- Я не задерживаю, - сказал Косоносов. - Я про авияцию... Развивается,
товарищи крестьяне. Ничего не скажу против. Что есть, то есть. Не
спорю...
- Непонятно! - крикнул председатель. - Вы, товарищ, ближе к массам...
Косоносов подошел ближе к толпе и, свернув козью ножку, снова начал:
- Так вот, этого, товарищи крестьяне... Строят еропланы и летают после.
По воздуху то есть. Ну, иной, конечно, не удержится - бабахнет вниз.
Как это летчик товарищ Ермилкин. Взлететь - взлетел, а там как бабахнет,
аж кишки врозь...
- Не птица ведь, - сказали мужики.
- Я же и говорю, - обрадовался Косоносов поддержке, - известно - не
птица. Птица - та упадет, ей хоть бы хрен - отряхнулась и дальше... А
тут накось, выкуси... Другой тоже летчик, товарищ Михаил Иваныч Попков.
Полетел, все честь честью, бац - в моторе порча... Как бабахнет...
- Ну? - спросили мужики.
- Ей-богу... А то один на деревья сверзился. И висит, что маленький.
Испужался, блажит, умора... Разные бывают случаи... А то раз у нас корова
под пропеллер сунулась. Раз-раз, чик-чик - и на кусочки. Где роги, а
где вообще брюхо - разобрать невозможно... Собаки тоже, бывает, попадают.
- И лошади? - спросили мужики. - Неужто и лошади, родимый, попадают?
- И лошади, - сказал Косоносов. - Очень просто.
- Ишь черти, вред им в ухо, - сказал кто-то. - До чего додумались!
Лошадей крошить... И что ж, милый, развивается это?
- Я же и говорю, - сказал Косоносов, - развивается, товарищи
крестьяне... Вы, этого, соберитесь миром и жертвуйте.
- Это на что же, милый, жертвовать? - спросили мужики.
- На ероплап, - сказал Косоносов.
Мужики, мрачно посмеиваясь, стали расходиться.
АРИСТОКРАТКА
Григорий Иванович шумно вздохнул, вытер подбородок рукавом и начал
рассказывать:
- Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках. Ежели баба в шляпке,
ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или
зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место.
А в свое время я, конечно, увлекался одной аристократкой. Гулял с ней
и в театр водил. В театре-то все и вышло. В театре она и развернула свою
идеологию во всем объеме.
А встретился я с ней во дворе дома. На собрании. Гляжу, стоит этакая
фря. Чулочки на ней, зуб золоченый.
- Откуда, - говорю, - ты, гражданка? Из какого номера?
- Я, - говорит, - из седьмого.
- Пожалуйста, - говорю, - живите.
И сразу как-то она мне ужасно понравилась. Зачастил я к ней. В
седьмой номер. Бывало, приду, как лицо официальное. Дескать, как у вас,
гражданка, в смысле порчи водопровода и уборной? Действует?
- Да, - отвечает, - действует.
И сама кутается в байковый платок, и ни мур-мур больше. Только глазами
стрижет. И зуб во рте блестит. Походил я к ней месяц - привыкла. Стала
подробней отвечать. Дескать, действует водопровод, спасибо вам, Григорий
Иванович.
Дальше - больше, стали мы с ней по улицам гулять. Выйдем на улицу, а
она велит себя под руку принять. Приму ее под руку и волочусь, что щука.
И чего сказать - не знаю, и перед народом совестно.
Ну, а раз она мне и говорит:
- Что вы, говорит, меня все по улицам водите? Аж голова закрутилась.
Вы бы, говорит, как кавалер и у власти, сводили бы меня, например, в театр.
- Можно, - говорю.
И как раз на другой день прислала комячейка билеты в оперу. Один билет
я получил, а другой мне Васька-слесарь пожертвовал.
На билеты я не посмотрел, а они разные. Который мой - внизу сидеть, а
который Васькин - аж на самой галерке.
Вот мы и пошли. Сели в театр. Она села на мой билет, я - на Васькин.
Сижу на верхотурье и ни хрена не вижу. А ежели нагнуться через барьер,
то ее вижу. Хотя плохо. Поскучал я, поскучал, вниз сошел. Гляжу - антракт.
А она в антракте ходит.
- Здравствуйте, - говорю.
- Здравствуйте.
Интересно, - говорю, - действует ли тут водопровод?
- Не знаю, - говорит.
И сама в буфет. Я за ней. Ходит она по буфету и на стойку смотрит. А
на стойке блюдо. На блюде пирожные.
А я этаким гусем, этаким буржуем нерезаным вьюсь вокруг ее и предлагаю:
- Ежели, говорю, вам охота скушать одно пирожное, то не стесняйтесь.
Я заплачу.
- Мерси, - говорит.
И вдруг подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом и жрет.
А денег у меня - кот наплакал. Самое большое, что па три пирожных.
Она кушает, а я с беспокойством по карманам шарю, смотрю рукой, сколько
у меня денег. А денег - с гулькин нос.
Съела она с кремом, цоп другое. Я аж крякнул. И молчу. Взяла меня
этакая буржуйская стыдливость. Дескать, кавалер, а не при деньгах.
Я хожу вокруг нее, что петух, а она хохочет и на комплименты напрашивается.
Я говорю:
- Не пора ли нам в театр сесть? Звонили, может быть.
А она говорит:
- Нет.
И берет третье.
Я говорю:
- Натощак - не много ли? Может вытошнить.
А она:
- Нот, - говорит, - мы привыкшие.
И берег четвертое.
Тут ударила мне кровь в голову.
- Ложи, - говорю, - взад!
А она испужалась. Открыла рот, а во рте зуб блестит.
А мне будто попала вожжа под хвост. Все равно, думаю, теперь с пей не
гулять.
- Ложи, - говорю, - к чертовой матери!
Положила она назад. А я говорю хозяину:
- Сколько с нас за скушанные три пирожные?
А хозяин держится индифферентно - ваньку валяет.
- С вас, - говорит, - за скушанные четыре штуки столько-то.
- Как, - говорю, - за четыре?! Когда четвертое в блюде находится.
- Нету, - отвечает, - хотя оно и в блюде находится, но надкус на ем
сделан и пальцем смято.
- Как, - говорю, - надкус, помилуйте! Это ваши смешные фантазии.
А хозяин держится индифферентно - перед рожей руками крутит.
Ну, народ, конечно, собрался. Эксперты.
Одни говорят - надкус сделан, другие - нету.
А я вывернул карманы - всякое, конечно, барахло на пол вывалилось, -
народ хохочет. А мне не смешно. Я деньги считаю.
Сосчитал деньги - в обрез за четыре штуки. Зря, мать честная, спорил.
Заплатил. Обращаюсь к даме:
- Докушайте, говорю, гражданка. Заплачено.
А дама не двигается. И конфузится докушивать.
А тут какой-то дядя ввязался.
- Давай, - говорит, - я докушаю.
И докушал, сволочь. За мои-то деньги.
Сели мы в театр. Досмотрели оперу. И домой.
А у дома она мне и говорит своим буржуйским тоном:
- Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег - не ездют с
дамами.
А я говорю.
- Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение.
Так мы с ней и разошлись.
Не нравятся мне аристократки.
СТАКАН
Тут недавно маляр Иван Антонович Блохин скончался по болезни. А вдова
его, средних лет дамочка, Марья Васильевна Блохина, на сороковой день
небольшой пикничок устроила.
И меня пригласила.
- Приходите, - говорит, - помянуть дорогого покойника чем бог послал.
Курей и жареных утей у нас, говорит, не будет, а паштетов тоже не предвидится.
Но чаю хлебайте, сколько угодно, вволю и даже можете с собой
домой брать.
Я говорю:
- В чае хотя интерес не большой, но прийти можно. Иван Антонович Блохин
довольно, говорю, добродушно ко мне относился и даже бесплатно потолок
побелил.
- Ну, - говорит, - приходите тем более.
В четверг я и пошел.
А народу приперлось множество. Родственники всякие. Деверь тоже, Петр
Антонович Блохнн. Ядовитый такой мужчина со стоячими кверху усиками.
Против арбуза сел. И только у него, знаете, и делов, что арбуз отрезает
перочинным ножом и кушает.
А я выкушал один стакашек чаю, и неохота мне больше. Душа, знаете, не
принимает. Да и вообще чаишко неважный, надо сказать, - шваброй малость
отзывает. И взял я стакашек и отложил к черту в сторону.
Да маленько неаккуратно отложил. Сахарница тут стояла. Об эту сахарницу
я прибор и кокнул, об ручку. А стакашек, будь он проклят, возьми и
трещину дай.
Я думал, не заметят. Заметили, дьяволы.
Вдова отвечает:
- Никак, батюшка, стакан тюкнули?
Я говорю:
- Пустяки, Марья Васильевна Блохина. Еще продержится.
А деверь нажрался арбуза и отвечает:
- То есть как это пустяки? Хорошие пустяки. Вдова их в гости приглашает,
а они у вдовы предметы тюкают.
А Марья Васильевна осматривает стакан и все больше расстраивается.
- Это, - говорит, - чистое разорение в хозяйстве - стаканы бить. Это,
говорит, один - стакан тюкнет, другой - крантик у самовара начисто оторвет,
третий - салфетку в карман сунет. Это что ж и будет такое?
А деверь, паразит, отвечает:
- Об чем, говорит, речь. Таким, говорит, гостям прямо морды надо арбузом
разбивать.
Ничего я на это не ответил. Только побледнел ужасно и говорю:
- Мне, говорю, товарищ деверь, довольно обидно про морду слушать. Я,
говорю, товарищ деверь, родной матери не позволю морду мне арбузом разбивать.
И вообще, говорю, чай у вас шваброй пахнет. Тоже, говорю, приглашение.
Вам, говорю, чертям, три стакана и одну кружку разбить - и то
мало.
Тут шум, конечно, поднялся, грохот.
Деверь наибольше других колбасится. Съеденный арбуз ему, что ли, в
голову бросился.
И вдова тоже трясется мелко от ярости.
- У меня, - говорит, - привычки такой нету - швабры в чай дожить. Может,
это вы дома лежите, а после на людей тень наводите. Маляр, говорит,
Иван Антонович в гробе, наверное, повертывается от этих тяжелых слов...
Я, говорит, щучий сын, не оставлю вас так после этого.
Ничего я на это не ответил, только говорю:
- Тьфу на всех, и на деверя, говорю, тьфу.
И поскорее вышел.
Через две недели после этого факта повестку в суд получаю по делу
Блохиной.
Являюсь и удивляюсь.
Нарсудья дело рассматривает и говорит:
- Нынче, говорит, все суды такими делами закрючены, а тут еще, не
угодно ли. Платите, говорит, этой гражданке двугривенный и очищайте воздух
в камере.
Я говорю:
- Я платить не отказываюсь, а только пущай мне этот треснувший стакан
отдадут из принципа.
Вдова говорит:
- Подавись этим стаканом. Бери его.
На другой день, знаете, ихний дворник Семен приносит стакан. И еще
нарочно в трех местах треснувший.
Ничего я на это не сказал, только говорю:
- Передай, говорю, своим сволочам, что теперь я их по судам затаскаю.
Потому, действительно, когда характер мой задет, - я могу до трибунала
дойти.
СОБАЧИЙ НЮХ
У купца Еремея Бабкина сперли енотовую шубу.
Взвыл купец Еремей Бабкин. Жалко ему, видите ли, шубы.
- Шуба-то, - говорит, - больно хороша, граждане. Жалко. Денег не пожалею,
а уж найду преступника. Плюну ему в морду.
И вот вызвал Еремей Бабкин уголовную собаку-ищейку. Является этакий
человек в кепочке, в обмотках, а при нем собака. Этакая даже собачища -
коричневая, морда острая и несимпатичная.
Ткнул этот человек собачку свою в следы возле двери, сказал "пс" и
отошел. Понюхала собака воздух, повела по толпе глазом (народ, конечно,
собрался) и вдруг к бабке Фекле, с пятого номера, подходит и нюхает ей
подол. Бабка за толпу. Собака за юбку. Бабка в сторону - и собака за
ней. Ухватила бабку за юбку и не пущает.
Рухнула бабка на колени перед агентом.
- Да, - говорит, - попалась. Не отпираюсь. И, говорит, пять ведер
закваски - это так. И аппарат - это действительно верно. Все, говори г,
находится в ванной комнате. Ведите меня в милицию.
Ну, народ, конечно, ахнул.
- А шуба? - спрашивают.
- Про шубу, - говорит, - ничего не знаю и ведать не ведаю, а остальное
- это так. Ведите меня, казните.
Ну, увели бабку.
Снова взял агент собачищу свою, снова ткнул ее носом в следы, сказал
"пс" и отошел.
Повела собачища глазом, понюхала пустой воздух и вдруг к гражданину
управдому подходит.
Побледнел управдом, упал навзничь.
- Вяжите, - говорит, - меня, люди добрые, сознательные граждане. Я,
говорит, за воду деньги собрал, а те деньги на прихоти свои истратил.
Ну, конечно, жильцы навалились на управдома, стали вязать. А собачища
тем временем подходит к гражданину из седьмого номера. И теребит его за
штаны.
Побледнел гражданин, свалился перед народом.
- Виноват, - говорит, - виноват. Я, говорит, это верно, в трудовой
книжке год подчистил. Мне бы, говорит, жеребцу, в армии служить и защищать
отечество, а я живу в седьмом номере и пользуюсь электрической
энергией и другими коммунальными услугами. Хватайте меня!
Растерялся народ.
"Что, - думает, - за такая поразительная собака?"
А купец Еремей Бабкин заморгал очами, глянул вокруг, вынул деньги и
подает их агенту.
- Уводи, - говорит, - свою собачищу к свиньям собачьим. Пущай, говорит,
пропадает енотовая шуба. Пес с ней...
А собачища уж тут. Слоит перед купцом и хвостом вертит.
Растерялся купец Еремей Бабкин, отошел в сторону, а собака за ним.
Подходит к нему и его калоши нюхает.
Заблекотал купец, побледнел.
- Ну, - говорит, - бог правду видит, если так. Я, говорит, и есть сукин
кот и мазурик. И шуба-то, говорит, братцы, не моя. Шубу-то, говорит,
я у брата своего зажилил. Плачу и рыдаю!
Бросился тут народ врассыпную. А собачище и воздух некогда нюхать,
схватила она двоих или троих - кто подвернулся - и держит.
Покаялись эти. Один казенные денежки в карты пропер, другой супругу
свою утюгом тюкнул, третий такое сказал, что и передать неловко.
Разбежался народ. Опустел двор. Остались только собака да агент.
И вот подходит вдруг собака к агенту и хвостом виляет. Побледнел
агент, упал перед собакой.
- Кусайте, - говорит, - меня, гражданка. Я, говорит, на ваш собачий
харч три червонца получаю, а два себе беру...
Чего было дальше - неизвестно. Я от греха поскорее смылся.
ЛЮБОВЬ
Вечеринка кончилась поздно.
Вася Чесноков, утомленный и вспотевший, с распорядительским бантом на
гимнастерке, стоял перед Машенькой и говорил умоляющим тоном:
- Обождите, радость моя... Обождите первого трамвая. Куда же вы,
ей-богу, в самом деле... Тут и посидеть-то можно, и обождать, и все такое,
а вы идете... Обождите первого трамвая, ей-богу. А то и вы, например,
вспотевши, и я вспотевши... Так ведь и захворать можно по морозу...
- Нет, - сказала Машенька, надевая калоши. - И какой вы кавалер, который
даму не может по морозу проводить?
- Так я вспотевши же, - говорил Вася, чуть не плача.
- Ну, спевайтесь!
Бася Чесноков покорно надел шубу и вышел с Машенькой на улицу, крепко
взяв ее под руку.
Было холодно. Светила лупа. И под ногами скрипел снег.
- Ах, какая вы неспокойная дамочка, - сказал Вася Чесноков, с восхищением
рассматривая Машенькин профиль. - Не будь вы, а другая - ни за
что бы не пошел провожать. Вот, ей-богу, в самом деле. Только из-за любви
и пошел.
Машенька засмеялась.
- Вот вы смеетесь и зубки скалите, - сказал Вася, - а я действительно,
Марья Васильевна, горячо вас обожаю и люблю. Вот скажите: лягте,
Вася Чесноков, на трамвайный путь, на рельсы и лежите до первого трамвая
- и лягу. Ей богу...
- Да бросьте вы, - сказала Машенька, - посмотрите лучше, какая чудная
красота вокруг, когда луна светит. Какой красивый город по ночам! Какая
чудная красота!
- Да, замечательная красота, - сказал Вася, глядя с некоторым изумлением
на облупленную штукатурку дома. - Действительно, очень красота...
Вот и красота тоже, Марья Васильевна, действует, ежели действительно питаешь
чувства... Вот многие ученые и партийные люди отрицают чувства
любви, а я, Марья Васильевна, не отрицаю. Я могу питать к вам чувства до
самой смерти и до самопожертвования. Ей-богу... Вот скажите: ударься,
Вася Чесноков, затылком об тую стенку - ударюсь.
- Ну, поехали, - сказала Машенька не без удовольствия.
- Ей-богу, ударюсь. Желаете?
Парочка вышла на Крюков канал.
- Ей-богу, - снова сказал Вася, - хотите вот - брошусь в канал? А,
Марья Васильевна? Вы мне не верите, а я могу доказать...
Вася Чесноков взялся за перила и сделал вид, что лезет.
- Ах! - закричала Машенька. - Вася! Что вы!
Какая-то мрачная фигура вынырнула вдруг из-за угла и остановилась у
фонаря.
- Что разорались? - тихо сказала фигура, подробно осматривая парочку.
Машенька в ужасе вскрикнула и прижалась к решетке.
Человек подошел ближе и потянул Васю Чеснокова за рукав.
- Ну, ты, мымра, - сказал человек глухим голосом. - Скидавай пальто.
Да живо. А пикнешь - стукну по балде, и нету тебя. Понял, сволочь? Скидавай!
- Па-па-па, - сказал Вася, желая этим сказать: позвольте, как же так?
- Ну! - человек потянул за борт шубы.
Вася дрожащими руками расстегнул шубу и снял.
- И сапоги тоже сымай! - сказал человек. - Мне и сапоги требуются.
- Па-па-па, - сказал Вася, - позвольте... мороз...
- Ну!
- Даму не трогаете, а меня - сапоги снимай, - проговорил Вася обидчивым
тоном, - у ей и шуба и калоши, а я сапоги снимай.
Человек спокойно посмотрел на Машеньку и сказал:
- С ее снимешь, понесешь узлом - и засыпался.
Знаю, что делаю. Снял?
Машенька в ужасе глядела на человека и не двигалась. Вася Чесноков
присел на снег и стал расшнуровывать ботинки.
- У ей и шуба, - снова сказал Вася, - и калоши, а я отдувайся за
всех...
Человек напялил на себя Васину шубу, сунул ботинки в карманы и сказал:
- Сиди и не двигайся и зубами не колоти. А ежели крикнешь или двинешься
- пропал. Понял, сволочь?
И ты, дамочка...
Человек поспешно запахнул шубу и вдруг исчез.
Вася обмяк, скис и кулем сидел на снегу, с недоверием посматривая на
свои ноги в белых носках.
- Дождались, - сказал он, со злобой взглянув на Машеньку. - Я же ее
провожай, я и имущества лишайся. Да?
Когда шаги грабителя стали совершенно неслышны, Вася Чесноков заерзал
вдруг ногами по снегу и закричал топким, пронзительным голосом:
- Караул! Грабят!
Потом сорвался с места и побежал по снегу, в ужасе подпрыгивая и дергая
ногами. Машенька осталась у решетки.
ЖЕНИХ
На днях женился Егорка Басов. Взял он бабу себе здоровую, мордастую,
пудов на пять весом. Вообще повезло человеку.
Перед тем Егорка Басов три года ходил вдовцом - никто не шел за пего.
А сватался Егорка чуть не к каждой. Даже к хромой солдатке из местечка.
Да дело расстроилось из-за пустяков.
Об этом сватовстве Егорка Басов любил поговорить. При этом врал он
неимоверно, всякий раз сообщая все новые и удивительные подробности.
Все мужики наизусть знали эту историю, но при всяком удобном случае
упрашивали Егорку рассказать сначала, заранее давясь от смеха.
- Так как же ты, Егорка, сватался-то? - спрашивали мужики, подмигивая.
- Да так уж, - говорил Егорка - обмишурился.
- Заторопился, что ли?
- Заторопился, - говорил Егорка. - Время было, конечно, горячее - тут
и косить, тут и носить, и хлеб собирать. А тут, братцы мои, помирает моя
баба. Сегодня она, скажем, свалилась, а завтре ей хуже. Мечется, и бредит,
и с печки падает.
- Ну, - говорю я ей, - спасибо, Катерина Васильевна, без ножа вы меня
режете. Не вовремя помирать решили. Потерпите, говорю, до осени, а
осенью помирайте.
А она отмахивается.
Ну, позвал я, конечно, лекаря. За пуд овса. Лекарь пересыпал овес в
свой мешок и говорит:
- Медицина, говорит, бессильна что-либо предпринять. Не иначе, как
помирает ваша бабочка.
- От какой же, - спрашиваю, - болезни? Извините за нескромный вопрос.
- Это, - говорит, - медицине опять-таки неизвестно.
Дал все-таки лекарь порошки и уехал.
Положили мы порошки за образа - не помогает. Брендит баба, и мечется,
и с печки падает. И к ночи помирает.
Взвыл я, конечно. Время, думаю, горячее - тут и носить, тут и косить,
а без бабы немыслимо. Чего делать - неизвестно. А ежели, например, жениться,
то опять-таки на ком это жениться? Которая, может, и пошла бы,
да неловко ей наспех. А мне требуется наспех.
Заложил я лошадь, надел новые штаны, ноги вымыл и поехал.
Приезжаю в местечко. Хожу по знакомым.
- Время, - говорю, - горячее, разговаривать много не приходится, нет
ли, говорю, среди вас какой ни на есть захудалой бабочки, хотя бы слепенькой.
Интересуюсь, говорю, женитьбой.
- Есть, - говорят, - конечно, но время горячее, браком никто не интересуется.
Сходите, говорят, к Анисье, к солдатке, может, ту обломаете.
Вот я и пошел.
Прихожу. Смотрю - сидит на сундуке баба и ногу чешет.
- Здравствуйте, - говорю. - Перестаньте, говорю, чесать ногу - дело
есть.
- Это, - отвечает, - одно другому не мешает.
- Ну, - говорю, - время горячее, спорить с вами много не приходится,
вы да я - нас двое, третьего не требуется, окрутимся, говорю, и завтра
выходите на работу снопы вязать.
- Можно, - говорит, - если вы мной интересуетесь.
Посмотрел я на нее. Вижу - бабочка ничего, что надо, плотная и работать
может.
- Да, - говорю, - интересуюсь, конечно. Но, говорю, ответьте мне, все
равно как на анкету, сколько вам лет от роду?
- А лет, - отвечает, - не так много, как кажется. Лета мои не считаны.
А год рождения, сказать - не соврать, одна тыща восемьсот восемьдесят
шестой.
- Ну, - говорю, - время горячее, долго считать не приходится. Ежели
не врете, то ладно.
- Нет, - говорит, - не вру, за вранье бог накажет. Собираться, что
ли?
- Да, - говорю, - собирайтесь. А много ли имеете вещичек?
- Вещичек, - говорит, - не так много: дыра в кармане да вошь на аркане.
Сундучок да перина.
Взяли мы сундучок и перину на телегу. Прихватил я еще горшок и два
полена, и поехали.
Я гоню лошадь, тороплюсь, а бабочка моя на сундучке трясется и планы
решает - как жить будет да чего ей стряпать, да не мешало бы, дескать, в
баньку сходить - три года не хожено.
Наконец приехали.
- Вылезайте, - говорю.
Вылезает бабочка с телеги. Да смотрю, как-то неинтересно вылезает -
боком и вроде бы хромает на обе ноги. Фу ты, думаю, глупость какая!
- Что вы, - говорю, - бабочка, вроде бы хромаете?
- Да нет, - говорит, - это я так, кокетничаю.
- Да как же, помилуйте, так? Дело это серьезное, ежели хромаете. Мне,
- говорю, - в хозяйстве хромать не требуется.
- Да нет, - говорит, - это маленько на левую ногу. Полвершка, говорит,
всего и нехватка.
- Пол, - говорю, - вершка или вершок - это, говорю, не речь. Время,
говорю, горячее - мерить не приходится. Но, говорю, это немыслимо. Это и
воду понесете - расплескаете. Извините, говорю, обмишурился.
- Нет, - говорит, - дело заметано.
- Нет, - говорю, - не могу. Все, говорю, подходит: и мордоворот ваш
мне нравится, и лета - одна тыща восемьсот восемьдесят шесть, но не могу.
Извините - промигал ногу.
Стала тут бабочка кричать и чертыхаться, драться, конечно, полезла,
не без того. А я тем временем выношу полегоньку имущество на двор.
Съездила она мне раз или два по морде - не считал, а после и говорит:
- Ну, говорит, стручок, твое счастье, что заметил. Вези, говорит, назад.
Сели мы в телегу и поехали.
Только не доехали, может, семи верст, как взяла меня ужасная злоба.
"Время, - думаю, - горячее, разговаривать много не приходится, а тут
извольте развозить невест по домам".
Скинул я с телеги ейное имущество и гляжу, что будет. А бабочка не
усидела и за имуществом спрыгнула. А я повернул кобылку - и к лесу.
А на этом дело кончилось.
Как она дошла домой с сундуком и с периной, мне неизвестно. А только
дошла. И через год замуж вышла. И теперь на сносях.
СЧАСТЬЕ
Иной раз хочется подойти к незнакомому человеку и спросить: ну, как,
братишка, живешь? Доволен ли ты своей жизнью? Было ли в твоей жизни
счастье? Ну-ка, окинь взглядом все прожитое.
С тех пор, как открылся у меня катар желудка, я у многих об этом
спрашиваю.
Иные шуточкой на это отделываются - дескать, живу - хлеб жую. Иные
врать начинают - дескать, живу роскошно, лучше не надо, получаю по шестому
разряду, семьей доволен.
И только один человек ответил мне на этот вопрос серьезно и обстоятельно.
А ответил мне дорогой мой приятель, Иван Фомич Тестов. По профессии
он стекольщик. Человек сам немудреный. И с бородой.
- Счастье-то? - спросил он меня. - А как же, - обязательно счастье
было.
- Ну, и что же, - спросил я, - большое счастье было?
- Да уж большое оно или оно маленькое - неизвестно, а только оно на
всю жизнь запомнилось.
Иван Фомич выкурил две папиросы, собрался с мыслями, подмигнул мне
для чего-то и стал рассказывать.
- А было это, дорогой товарищ, лет, может, двадцать или двадцать пя
...Поділитися у соцмережах
