Жанр: Юмор
Избранное в 2-х томах
...... Ведьма ты... Вот
кто ты. Уйди отсюда.
Засмеялась.
- Пойдем, - говорит, - поп, в церковь, я плюнув царские врата.
Раскидал поп червяков. Удилище бросил. Ничего на это учительнице не
сказал и пошел себе.
И сам не заметил, как пошел с великим сомнением. Точно: что за пустяки...
Ежели бог есть - почему он волю свою не проявит? Почему не размозжит
на место святотатку? Что за причина не объявить себя хоть этим перед
человечеством? А ведь тогда бы и сомненья не было. Каждый бы тогда поверил.
А так... Может, и точно, бога нету?.. Идолопоклонепие.
И заболел поп с тех пор. Заболел сомнением. Не то что покои своп потерял,
а окружающих извел до невозможности. Матушку тоже извел до невозможности.
Ненормальный стал.
Рыбу ли удит:
"Ежели, - думает, - ерш - бог есть. Ежели не ершнету".
Плачет матушка обильно, на попа глядючи. Был поп хоть куда, мудрил
хотя, о высоких предметах любил выражаться, а тут - сидит у окна, ровно
доска.
"Ежели, - думает, - сейчас мужик пройдет - есть бог, ежели баба - нету
бога..."
Но всякие прохожие проходили, и мужики и бабы, - а поп все сомневался.
И задумала уж матушка прошение в уезд писать, да случилось таке:
просветлел однажды поп. Пришел он раз ясный, веселый даже, моргает матушке.
- Вот, - говорит, - про бога, матушка, это у меня точно - сомнение.
Не буду врать. Но ежели есть бог, то должен он мне знаменье дать, что он
точно существует. Кивнуть мне должен, мигнуть; дескать, точно, существую,
мол, и управляю вселенной. Ежели он знаменья не даст - нету его.
- Пустяки это, - сказала матушка. - Чего тебе до бога? Мигнуть... Ох,
болен ты, поп...
- Как чего? - удивился поп. - Вопрос этот поднапрел у меня. Я поверю
тогда. А иначе я и службу исполнять не в состоянии. Может, идолопоклонение
это, матушка.
Промолчала матушка.
Стал с тех пор поп знаменья ждать. Опять извелся, расстроился, вовсе
бросил свое рыбачество. Ходит как больной или в горячке, во всякой дряни
сокровенный смысл ищет. Дверь ли продолжительно скрипнет, кастрюлька ли
в кухне рухнет, кошка ли курнавчит - на все подозрение. Мало того: людей
останавливать стал. У мужиков ответа просить начал. Остановит кого-либо:
- Ну, - спрашивает, - брат, есть ли, по-твоему, бог или бога нету?
Коситься стали мужички. Хитрит, что ли, поп? Может, тайную цель в
этом имеет?
И дошло однажды до крайних пределов - метаться стал поп. Не в состоянии
был дожидаться знаменья. Ночью раз раскидался в постели, горит весь.
"Что ж это, - думает, - нету, значит, бога? Обман? Всю жизнь, значит,
ослепление? Всю жизнь, значит, дурачество было?.. Ходил, ровно чучело, в
облачении, кадилом махал... Богу это нужно? Ха! Нужно богу? Бог? Какой
бог? Где его знаменье?"
Затрясся поп, сполз с постели, вышел из дому тайно от матушки и к
церкви пошел.
"Плюну, - подумал поп, - плюну в царские врата..."
Подумал так, устрашился своих мыслей, присел даже на корячки и к
церкви пополз.
Дополз поп до церкви.
"Эх, - думает, - знаменье! Знаменье прошу... Если ты есть, бог, обрушь
на меня храм. Убей на месте..."
Поднял голову поп, смотрит - в церкви, в боковом окне - свет.
Потом облился поп, к земле прильнул, пополз на брюхе. Дополз. Храм
открыт был. В храме были воры.
На лесенке, над иконой чудотворца, стоял парень и ломиком долбил ризу.
Внизу стоял мужик - поддерживал лесенку.
- Сволочи! - сказал парень. - Риза-то, брат, никакая - кастрюльного
золота. Не стоит лап пачкать... И тут бога обманывают...
Поп пролежал всю ночь в храме.
Наутро поп собрал мужичков, поклонился им в пояс, расчесал свою гриву
медным гребешком и овечьими ножницами обкорнал ее до затылка.
И стал с тех пор жить по-мужицки.
1922
НА ЖИВЦА
В трамвае я всегда езжу в прицепном вагоне.
Народ там более добродушный подбирается.
В переднем вагоне скучно и хмуро, и на ногу никому не наступи. А в
прицепке, не говоря уже о ногах, мне привольней и веселей.
Иногда там пассажиры разговаривают между собой на отвлеченные философские
темы - о честности, например, или о заработной плате. Иногда же
случаются и приключения.
На днях ехал я в четвертом номере.
Вот два гражданина против меня. Один с пилой. Другой с пивной бутылкой.
Бутылка пустая. Держит человек бутылку в руках и пальцами по ней
щелкает. А то к глазу поднесет и глядит на пассажиров через зеленое
стекло.
Рядом со мной - гражданка в теплом платке. Сидит она вроде сильно уставшая
или больная. И даже глаза по временам закрывает. А рядом с гражданкой
- пакет. Этакий в газету завернут и бечевкой перевязан.
И лежит этот пакет не совсем рядом с гражданкой, а несколько поодаль.
Гражданка иногда косо на него поглядывает.
- Мамаша! - говорю я гражданке. - Гляди, пакет унесут. Убери на колени.
Гражданка сердито посмотрела на меня, сделала таинственный знак рукой
и, приложив палец к своим губам, снова закрыла глаза.
Потом опять с сильным неудовольствием посмотрела на меня и сказала:
- Сбил ты меня с плану, черт такой...
Я хотел было обидеться, но гражданка язвительно добавила:
- А может, я нарочно пакет этот отложила. Что тогда? Может, я и не
сплю, а все как есть вижу и нарочно глаза прикрываю?..
- То есть как? - удивился я.
- Как, как... - передразнила гражданка. - Может, я вора на этот пакет
хочу поймать...
Пассажиры стали прислушиваться к нашему разговору.
- А чего в пакете-то? - деловито спросил человек с бутылкой.
- Да я же и говорю, - сказала гражданка. - Может, я нарочно туда костей-тряпок
напихала... Потому - вор не разбирается, чего в нем. А берет,
что под руку попадет... Знаю я, не спорьте. Я, может, с неделю так езжу...
- И что же - попадают? - с любопытством спросил кто-то.
- А то как же, - воодушевилась гражданка. - Обязательно попадают...
Давеча дамочка вкапалась... Молоденькая такая, хорошенькая из себя. Черненькая
брунеточка... Гляжу я - вертится эта дамочка. После цоп пакет и
идет... А-а-а, говорю, вкапалась, подлюга...
- С транвая их, воров-то, скидывать надоть! - сказал сердито человек
с пилой.
- Это ни к чему - с трамвая, - вмешался кто-то. - В милицию надо доставлять.
- Конечно, в милицию, - сказала гражданка. - Обязательно в милицию...
А то еще другой вкапался... Мужчина, славный такой, добродушный... Тоже
вкапался... Взял прежде пакет и держит. Привыкает. Будто свой. А я молчу.
И в сторону будто гляжу. А он после встает себе и идет тихонько...
А-а, говорю, товарищ, вкапался, гадюка...
- На живца, значит, ловишь-то? - усмехнулся человек с бутылкой. - И
многие попадают?
- Да я же и говорю, - сказала гражданка, - попадают.
Она замигала глазами, глянула в окно, засуетилась и пошла к выходу.
И, уходя из вагона, она сердито посмотрела на меня и снова сказала:
- Сбил ты меня с плану, черт такой! Начал каркать на весь вагон. Теперь,
ясно, никто на пакет не позарится. Вот и схожу раньше времени.
Тут кто-то с удивлением произнес, когда она ушла:
- И зачем ей это, братцы мои? Или она хочет воровство искоренить?
Другой пассажир, усмехнувшись, ответил:
- Да нет, ей просто охота, чтоб все люди вокруг воровали.
Человек с пилой сердито сказал:
- Вот какие бывают дьявольские старухи, воспитанные прежним режимом!
ИСПОВЕДЬ
На страстной неделе бабка Фекла сильно разорилась - купила за двугривенный
свечку и поставила ее перед угодником.
Фекла долго и старательно прилаживала свечку поближе к образу. А когда
приладила, отошла несколько поодаль и, любуясь на дело своих рук,
принялась молиться и просить себе всяких льгот и милостей взамен истраченного
двугривенного.
Фекла долго молилась, бормоча себе под нос всякие свои мелкие
просьбишки, потом, стукнув лбом о грязный каменный пол, вздыхая и кряхтя,
пошла к исповеди.
Исповедь происходила у алтаря за ширмой.
Бабка Фекла встала в очередь за какой-то древней старушкой и снова
принялась мелко креститься и бормотать. За ширмой долго не задерживали.
Исповедники входили туда и через минуту, вздыхая и тихонько откашливаясь,
выходили, кланяясь угодникам.
"Торопится поп, - подумала Фекла. - И чего торопится. Не на пожар
ведь. Неблаголепно ведет исповедь".
Фекла вошла за ширму, низко поклонилась попу и припала к ручке.
- Как звать-то? - спросил поп, благословляя.
- Феклой зовут.
- Ну, рассказывай, Фекла, - сказал поп, - какие грехи? В чем грешна?
Не злословишь ли по-пустому? Не редко ли к богу прибегаешь?
- Грешна, батюшка, конечно, - сказала Фекла, кланяясь.
- Бог простит, - сказал поп, покрывая Феклу епитрахилью.
- В бога-то веруешь ли? Не сомневаешься ли?
- В бога-то верую, - сказала Фекла. - Сын-то, конечно, приходит, например,
выражается, осуждает, одним словом. А я-то верую.
- Это хорошо, матка, - сказал поп. - Не поддавайся легкому соблазну.
А чего, скажи, сын-то говорит? Как осуждает?
- Осуждает, - сказала Фекла. - Это, говорит, пустяки - ихняя вера.
Ноту, говорит, не существует бога, хоть все небо и облака обыщи...
- Бог есть, - строго сказал поп. - Не поддавайся на это... А чего,
вспомни, сын-то еще говорил?
- Да разное говорил.
- Разное! - сердито сказал, поп. - А откуда все сие окружающее? Откуда
планеты, звезды и луна, если богато нет? Сын-то ничего такого не говорил
- откуда, дескать, все сие окружающее? Не химия ли это? Припомни -
не говорил он об этом? Дескать, все это химия, а?
- Не говорил, - сказала Фекла, моргая глазами.
- А может, и химия, - задумчиво сказал поп. - Может, матка, конечно,
и бога нету - химия все...
Бабка Фекла испуганно посмотрела на попа. Но тот положил ей на голову
епитрахиль и стал бормотать слова молитвы.
- Ну иди, иди, - уныло сказал поп. - Не задерживав верующих.
Фекла еще раз испуганно оглянулась на попа и вышла, вздыхая и смиренно
покашливая. Потом подошла к своему угодничку, посмотрела на свечку,
поправили обгоревший фитиль и вышла из церкви.
БЕДА
Егор Ивапыч, по фамилии Глотов, мужик из деревни Гнилые Прудки, два
года копил деньги на лошадь. Питался худо, бросил махорку, а что до самогона,
то забыл, какой и вкус в нем. То есть как ножом отрезало - не
помнит Егор Иваныч, какой вкус, хоть убей.
А вспомнить, конечно, тянуло. Но крепился мужик. Очень уж ему нужна
была лошадь.
"Вот куплю, - думал, - лошадь и клюкну тогда. Будьте покойны".
Два года копил мужик деньги и на третий подсчитал свои капиталы и
стал собираться в путь.
А перед самым уходом явился к Егору Иванычу мужик из соседнего села и
предложил купить у него лошадь. Но Егор Иваныч предложение это отклонил.
И даже испугался.
- Что ты, батюшка! - сказал он. - Я два года солому жрал - ожидал покупки.
А тут на-кося - купи у него лошадь. Это вроде как и не покупка
будет... Нет, не пугай меня, браток. Я уж в город лучше поеду. Понастоящему
чтобы.
И вот Егор Иваныч собрался. Завернул деньги в портянку, натянул сапоги,
взял в руки палку и пошел.
А на базаре Егор Иваныч тотчас облюбовал себе лошадь.
Была эта лошадь обыкновенная, мужицкая, с шибко раздутым животом.
Масти она была неопределенной - вроде сухой глины с навозом.
Продавец стоял рядом и делал вид, что он ничуть но заинтересован, купят
ли у него лошадь.
Егор Иваныч повертел ногой в сапоге, ощупал деньги и, любовно поглядывая
на лошадь, сказал:
- Это что ж, милый, лошадь-то, я говорю, это самое, продаешь ай пот?
- Лошадь-то? - небрежно спросил торговец. - Да уж продаю, ладно. Конечно,
продаю.
Егор Иваныч тоже хотел сделать вид, что он но нуждается в лошади, но
не утерпел и сказал, сияя:
- Лошадь-то мне, милый, вот как требуется. До зарезу нужна мне лошадь.
Я, милый ты мой, три года солому жрал, прежде чем купить ее. Вот
как мне нужна лошадь... А какая между тем цена будет этой твоей лошади?
Только делом говори.
Торговец сказал цену, а Егор Иваныч, зная, что цена эта не настоящая
и сказана, по правилам торговли, так, между прочим, не стал спорить. Он
принялся осматривать лошадь. Он неожиданно дул ей в глаза и в уши, подмигивая,
прищелкивая языком, вилял головой перед самой лошадиной мордой
и до того запугал тихую клячу, что та, невозмутимая до сего времени, начала
тихонько лягаться, не стараясь, впрочем, попасть в Егор Иваныча.
Когда лошадь была осмотрена, Егор Иваныч снова ощупал деньги в сапоге
и, подмигнув торговцу, сказал:
- Продается, значится... лошадь-то?
- Можно продать, - сказал торговец, несколько обижаясь.
- Так... А какая ей цена-то будет? Лошади-то?
Торговец сказал цену, и тут начался торг.
Егор Иваныч хлопал себя по голенищу, дважды снимал сапог, вытаскивая
деньги, и дважды надевал снова, божился, вытирал рукой слезы, говорил,
что он шесть лет лопал солому и что ему до зарезу нужна лошадь, - торговец
сбавлял цену понемногу. Наконец в цене сошлись.
- Бери уж, ладно, - сказал торговец. - Хорошая лошадь. И масть крупная,
и цвет, обрати внимание, какой заманчивый.
- Цвет-то... Сомневаюсь я, милый, в смысле лошадиного цвету, - сказал
Егор Иваныч. - Неинтересный цвет... Сбавь немного.
- А на что тебе цвет? - сказал торговец. - Тебе что, пахать цветом-то?
Сраженный этим аргументом, мужик оторопело посмотрел на лошадь, бросил
шапку наземь, задавил ее ногой и крикнул:
- Пущай уж, ладно!
Потом сел на камень, снял сапог и вынул деньги. Он долго и с сожалением
пересчитывал их и подал торговцу, слегка отвернув голову. Ему было
невыносимо смотреть, как скрюченные пальцы разворачивали его деньги.
Наконец торговец спрятал деньги в шапку и сказал, обращаясь уже на
вы:
- Ваша лошадь... Ведите...
И Егор Иваныч повел. Он вел торжественно, цокал языком и называл лошадь
Маруськой. И только, когда прошел площадь и очутился на боковой
улице, понял, какое событие произошло в его жизни. Он вдруг скинул с себя
шапку и в восторге стал давить ее ногами, вспоминая, как хитро и умно
он торговался. Потом пошел дальше, размахивая от восторга руками и бормоча:
- Купил!.. Лошадь-то... Мать честная... Опутал его... Торговца-то...
Когда восторг немного утих, Егор Иваныч, хитро смеясь себе в бороду,
стал подмигивать прохожим, приглашая их взглянуть на покупку. Но прохожие
равнодушно проходили мимо.
"Хоть бы землячка для сочувствия... Хоть бы мне землячка встретить",
- подумал Егор Иваныч.
И вдруг увидел малознакомого мужика из дальней деревни.
- Кум! - закричал Егор Иваныч. - Кум, поди-кось поскорей сюда!
Черный мужик нехотя подошел и, не здороваясь, посмотрел на лошадь.
- Вот... Лошадь я, этово, купил! - сказал Егор Иваныч.
- Лошадь, - сказал мужик и, не зная, чего спросить, добавил: - Стало
быть, не было у тебя лошади?
- В том-то и дело, милый, - сказал Егор Иваныч, - не было у меня лошади.
Если б была, не стал бы я трепаться... Пойдем, я желаю тебя угостить.
- Вспрыснуть, значит? - спросил земляк, улыбаясь. - Можно. Что можно,
то можно... В "Ягодку", что ли?
Егор Иваныч качнул головой, хлопнул себя по голенищу и повел за собой
лошадь. Земляк шел впереди.
Это было в понедельник. А в среду утром Егор Иваныч возвращался в деревню.
Лошади с ним не было. Черный мужик провожал Егор Иваныча до немецкой
слободы.
- Ты не горюй, - говорил мужик. - Не было у тебя лошади, да и эта не
лошадь. Ну, пропил - эка штука. Зато, браток, вспрыснул. Есть что вспомнить.
Егор Иваныч шел молча, сплевывая длинную желтую слюну.
И только, когда земляк, дойдя до слободы, стал прощаться, Егор Иваныч
сказал тихо:
- А я, милый, два года солому лопал... зря...
Земляк сердито махнул рукой и пошел назад.
- Стой! - закричал вдруг Егор Иваныч страшным голосом. - Стой! Дядя...
милый!
- Чего надо? - строго спросил мужик.
- Дядя... милый... братишка, - сказал Егор Иваныч, моргая ресницами.
- Как же это? Два года ведь солому зря лопал... За какое самое... За какое
самое это... вином торгуют?
Земляк махнул рукой и пошел в город.
БОГАТАЯ ЖИЗНЬ
Кустарь Илья Иваныч Спиридонов выиграл по золотому займу пять тысяч
рублей золотом.
Первое время Илья Иваныч ходил совсем ошалевший, разводил руками,
тряс головой и приговаривал:
- Ну и ну... Ну и штука... Да что же это, братцы?..
Потом, освоившись со своим богатством, Илья Иваныч принимался высчитывать,
сколько и чего он может купить на эту сумму. Но выходило так
много и так здорово, что Спиридонов махал рукой и бросал свои подсчеты.
Ко мне, по старой дружбишке, Илья Иваныч заходил раза два в день и
всякий раз со всеми мелочами и новыми подробностями рассказывал, как он
узнал о своем выигрыше и какие удивительные переживания были у него в
тот счастливый день.
- Ну, что ж теперь делать-то будешь? - спрашивал я. - Чего покупать
намерен?
- Да чего-нибудь куплю, - говорил Спиридонов. - Вот дров, конечно,
куплю. Кастрюли, конечно, нужны новые для хозяйства... Штаны, конечно...
Илья Иваныч получил наконец из банка целую груду новеньких червонцев
и исчез без следа. По крайней мере он не заходил ко мне более двух месяцев.
Но однажды я встретил Илью Иваныча на улице.
Новый светло-коричневый костюм висел на нем мешком. Розовый галстук
лез в лицо и щекотал подбородок. Илья Иваныч ежесекундно одергивал его,
сплевывая от злости. Было заметно, что и костюм, и узкий жилет, и пышный
галстук мешали человеку и не давали ему спокойно жить.
Сам Илья Иваныч очень похудел и осунулся. И лицо было желтое и нездоровое,
со многими мелкими морщинками под глазами.
- Ну, как? - спросил я.
- Да что ж, - уныло сказал Спиридонов. - Живем. Дровец, конечно, купил...
А так-то, конечно, скучновато.
- С чего бы?
Илья Иваныч махнул рукой и пригласил меня в пивную. Там, одергивая
розовый галстук, Илья Иваныч сказал:
- Вот все говорят: буржуи, буржуи... Буржуям, дескать, не житье, а
малина. А вот я сам, скажем, буржуем побывал, капиталистом... А чего в
этом хорошего?
- А что?
- Да как же, - сказал Спиридонов. - Нуте-ка, сами считайте. Родственники
и свойственники, которые были мои и женины, - со всеми расплевался.
Поссорился. Это, скажем, раз. В народный суд попал я или нет? Попал. Но
делу гражданки Быковой. Разбор будет. Эго, скажем, два... Жена, супруга
то есть, Марья Игнатьевна, насквозь все дни сидит на сундучке и плачет...
Это, скажем, три... Налетчики дверь мне в квартире ломали или
нет? Ломали. Хотя и не сломали, но есть мне от этого беспокойство? Есть.
Я, может, теперь из квартиры не могу уйти. А если в квартире сидишь,
опять плохо - дрова во дворе крадут. Куб у меня дров куплен. Следить надо.
Илья Иваныч с отчаянием махнул рукой.
- Чего же ты теперь делать-то будешь? - спросил я.
- А я не знаю, - сказал Илья Иваныч. - Прямо хоть в петлю... Я как в
первый день получил деньги, так все и началось, все несчастья... То жил
спокойно и безмятежно, то повезло со всех концов.
А я как в квартиру с деньгами вкатился, так сразу вижу, что неладно
что-то. Родственники, конечно, вижу, колбасятся по квартире. То нет никого,
а то сидят на всех стульях. Поздравляют. Я, конечно, дал каждому
для потехи по два рубля.
А Мишка, женин братишка, наибольше колбасится.
- Довольно, - говорит, - стыдно по два рубля отваливать, когда, говорит,
капиталец есть.
Ну, слово за слово, руками по столу - драка. Кто кого бьет - неизвестно.
А Мишка снял с вешалки мое демисезонное пальтишко и вышел.
Ну, расплевался я с родственниками. Стал так жить.
Купил, конечно, всякого добра. Кастрюли купил, пшена на два года.
Стал думать, куда еще деньги присобачить. Смотрю - жена по хозяйству
трется, ни отдыху ей, ни сроку.
"Не дело, - думаю. - Хоть и баба она, а все-таки равноправная баба.
Стоп, думаю. Возьму, думаю, ей в помощь небольшую девчонку. Пущай девчонка
продукты стряпает".
Ну, взял. Девчонка крупу стряпает, а жена, на досуге, сидит целые дни
на сундучке и плачет. То работала и веселилась, а то сидит и плачет. Ей,
видите ли, на досуге всякие несчастья стали вспоминаться, и как папа ее
скончался, и как она замуж за меня вышла... Вообще полезла ей в голову
полная ерунда от делать нечего.
Дал я, конечно, супруге денег.
- Сходи, - говорю, - хотя бы в клуб или в театр. Я бы, говорю, и сам
с тобой пошел, да мне, видишь ли, за дровами последить надо.
Ну, поплакала баба - пошла в клуб. В лото стала играть. Днем плачет -
на досуге, а вечером играет. А я за дровами слежу. А девчонка продукты
стряпает.
А после председатель заходит и говорит:
- Ты, говорит, что ж это, сукин кот, подростков эксплуатируешь? Почему,
говорит, девчонка Быкова не зарегистрирована? Я, говорит, на тебя в
народный суд подам, даром что ты деньги выиграл...
Илья Иваныч снова махнул рукой, поправил галстук и замолчал.
- Плохо, - сказал я.
- Еще бы не плохо, - оживился Илья Иваныч. - Сижу, скажем, за пивом,
а в груди сосет. Может, сию минуту дрова у меня сперли. Или, может, в
квартиру лезут... А у меня самовар новый стоит. И сидеть неохота, и идти
неохота. Что ж дома? Жена, конечно, может быть, плачет. Девчонка Быкова
тоже плачет - боится под суд идти... Мишка, женин брат, наверное, вокруг
квартиры колбасится - влезть хочет... Эх, лучше бы мне и денег этих не
выигрывать!
Илья Иваныч расплатился за пиво и грустно пожал мне руку. Я было хотел
его утешить на прощанье, по он вдруг спросил:
- А чего это самое... Розыгрыш-то новый скоро ли будет? Тысчонку бы
мне, этово, неплохо выиграть для ровного счета...
Илья Иваныч одернул свой розовый галстук и, кивнув мне головой, торопливо
пошел к дому.
ЖЕРТВА РЕВОЛЮЦИИ
Ефим Григорьевич снял сапог и показал мне свою ногу. На первый
взгляд, ничего в ней особенного не было. И только при внимательном осмотре
можно было увидеть па ступне какие-то зажившие ссадины и царапины.
- Заживают, - с сокрушением сказал Ефим Григорьевич. - Ничего не поделаешь
- седьмой год все-таки пошел.
- А что это? - спросил я.
- Это? - сказал Ефим Григорьевич. - Это, уважаемый товарищ, я пострадал
в Октябрьскую революцию. Нынче, когда шесть лет прошло, каждый, конечно,
пытается примазаться: и я, дескать, участвовал в революции, и я,
мол, кровь проливал и собой жертвовал. Ну, а у меня все-таки явные признаки.
Признаки не соврут... Я, уважаемый товарищ, хотя на заводах и не
работал и по происхождению я бывший мещанин города Кронштадта, но в свое
время был отмечен судьбой - я был жертвой революции. Я, уважаемый товарищ,
был задавлен революционным мотором.
Тут Ефим Григорьевич торжественно посмотрел на меня и, заворачивая
ногу в портянку, продолжал:
- Да-с, был задавлен мотором, грузовиком. И не так чтобы как прохожий
или там какая-нибудь мелкая пешка, по своей невнимательности или слабости
зрения, напротив - я пострадал при обстоятельствах и в самую революцию.
Вы бывшего графа Орешина не знали?
- Нет.
- Ну, так вот... У этого графа я и служил. В полотерах... Хочешь не
хочешь, а два раза натри им пол. А один раз, конечно, с воском. Очень
графы обожали, чтобы с воском. А по мне, так наплевать - только расход
лишний. Хотя, конечно, блеск получается. А графы были очень богатые и в
этом смысле себя не урезывали.
Так вот такой был, знаете ли, случай: натер я им полы, скажем, в понедельник,
а в субботу революция произошла. В понедельник я им натер, в
субботу революция, а во вторник, за четыре дня до революции, бежит ко
мне ихний швейцар и зовет:
- Иди, говорит, кличут. У графа, говорит, кража и пропажа, а на тебя
подозрение. Живо! А не то тебе голову отвернут.
Я пиджачишко накинул, похряпал на дорогу - и к ним.
Прибегаю. Вваливаюсь, натурально, в комнаты.
Гляжу - сама бывшая графиня бьется в истерике и по ковру пятками
бьет.
Увидела она меня и говорит сквозь слезы:
- Ах, говорит, Ефим, комси-комса, не вы ли сперли мои дамские часики,
девяносто шестой пробы, обсыпанные брильянтами?
- Что вы, - говорю, - что вы, бывшая графиня! На что, говорю, мне
дамские часики, если я мужчина? Смешно, говорю. Извините за выражение.
А она рыдает:
- Нет, - говорит, - не иначе как вы сперли, комсикомса.
И вдруг входит сам бывший граф и всем присутствующим возражает:
- Я, говорит, чересчур богатый человек, и мне раз плюнуть и растереть
ваши бывшие часики, но, говорит, это дело я так не оставлю. Руки, говорит,
свои я не хочу пачкать о ваше хайло, но подам ко взысканию, комсикомса.
Ступай, говорит, отселева.
Я, конечно, посмотрел в окно и вышел.
Пришел я домой, лег и лежу. И ужасно скучаю от огорчения. Потому что
не брал я ихние часики.
И лежу я день и два - пищу перестал вкушать и все думаю, где могли
быть эти обсыпанные часики.
И вдруг - на пятый день - как ударит меня что-то в голову.
"Батюшки, - думаю, - да ихние часишки я же сам в кувшинчик с пудрой
пихнул. Нашел на ковре, думал, медальон, и пихнул".
Накинул я сию минуту на себя пиджачок и, не покушав даже, побежал на
улицу. А жил бывший граф на Офицерской улице.
И вот бегу я по улице, и берет меня какая-то неясная тревога. Что
это, думаю, народ как странно ходит боком и вроде как пугается ружейных
выстрелов и артиллерии? С чего бы это, думаю.
Спрашиваю у прохожих. Отвечают:
- Вчера произошла Октябрьская революция.
Поднажал я - и на Офицерскую.
Прибегаю к дому. Толпа. И тут же мотор стоит. И сразу меня как-то
осенило: не попасть бы, думаю, под мотор. А мотор стоит... Ну, ладно.
Подошел я ближе, спрашиваю:
- Чего тут происходит?
- А это, - говорят, - мы которых аристократов в грузовик сажаем и
арестовываем. Ликвидируем этот класс.
И вдруг вижу я - ведут. Бывшего графа ведут в мотор. Растолкал я народ,
кричу:
- В кувшинчике, - кричу, - часики ваши, будь они прокляты! В кувшинчике
с пудрой.
А граф, стерва, нуль на меня внимания и садится.
Бросился я ближе к мотору, а мотор, будь он проклят, как зашуршит в
тую минуту, как пихнет меня колосьями в сторону.
"Ну, - думаю, - есть одна жертва".
Тут Ефим Григорьевич опять снял сапог и стал с досадой осматривать
за
...Поділитися у соцмережах
