Жанр: Юмор
Избранное (Золотая серии юмора)
...с в шесть будет утренняя поверка. Мы
всем телогрейки купили - сторожу, шоферу, двум сотрудникам КГБ. Может, еще Глаша
на поверку выйдет, если тебя простит. Народу немного, но ты со своим
воображением всегда можешь представить, что это - после амнистии...
Что же касается параши... э, виолончели, думаю, что это - толчок, фигурально
выражаясь, толчок к тому, чтобы мне заняться дирижерством. Это судьба, знак
свыше. Дирижеру нечего терять, кроме палочки. А с ней что случится? В крайнем
случае обтер и дальше...
Ну, заканчиваю, а то большое письмо получится, боюсь батона не хватит... Пиши!
Жду от тебя третью часть симфонии, анданте модерато...
Саня - Славе
Как же мы, русские, не ценим себя! Слава, ну какой мудерато тебе сказал, что ты
мудерато? Ты - гений!
Так получилось, что я сначала увидел в зарешеченное окно утреннюю поверку и
только потом получил письмо.
Видимо, Глаша, не спешила, действительно дулась...
Я посмотрел в окно - и у меня прямо мороз по коже: зэки в бушлатах, какая-то
стерва на вышке с собакой... Я понял, что сейчас будет утренний шмон! Крутанулся
по камере, вспорол какой-то старый диван... сунул туда свои писульки...
И только когда увидел тебя со смычком вместо автомата и услышал картавое:
"Конвой НКВД пгименяет огужие без пгедупгеждения" - я перевел дух. Скажу
больше... Знаешь, как это бывает у нас, у настоящих мастеров слова? Вот ты
закартавил, а у меня вдруг как будто видение: Ленин! Дай, думаю, напишу - "Ленин
в Цюрихе"... Пока еще не все себе представляю... Слава, если не трудно, попроси
Галю спуститься с вышки, заколоть волосы назад в пучок, надеть очки минус восемь
и прокатиться на велосипеде. Как Надежда Константиновна. А я пока открою краны,
сделаю Разлив... Думаю, меня это подтолкнет. Навсегда с вами, ваш Саня...
Слава - Сане
Очень трудно писать в воде... Неужели ты с нами действительно навсегда? Я просто
не могу поверить своему счастью... Думаю, и Галя поверить не может, она вот
напротив плавает, мычит, кивает головой. Только что не говорит. Она, как ты,
наверное, догадался, сейчас мякиш жует. Но не для письма. Она просто ничего
другого, кроме мякиша, жевать не может... после того, как в очках Надежды
Константиновны с велосипеда упала и выбила зубы...
А что касается дивана, который ты вспорол, не бери в голову, он действительно
очень старый, старее не бывает, восемнадцатый век, французское барокко...
Саня, ты даже не представляешь, как все мы тут тебя любим. До такой степени, что
готовы, рискуя всем, организовать тебе побег из Разлива. Мы уже плывем к тебе
кто на чем - Галя, сторож, шофер. Даже ребята из КГБ. Говорят, черт с ней со
службой, пусть нас расстреляют, но сделаем все, чтобы он убежал... Лучше смерть,
говорят... Обещают украсть броневик. И у Глаши, как у всех русских женщин,
доброе сердце. Вот ты думаешь, она сердится, а она уже пишет тебе "Апрельские
тезисы"... Ну, всего тебе доброго. Обезумевшие от горя скорой разлуки Галя
Ростропович и Слава Вишневский.
Когда спокойны павианы
Раньше, при большевиках, когда Дубов был директором совхоза, на работе у него
все было плохо: горел план, вместе с планом горел и Дубов... Но жизнь - весы:
зато дома все было в порядке. В том смысле, что всегда можно было вечером надеть
лучший костюм, надушиться...
- Ты куда? - спрашивала жена.
- В свинарник, куда же еще! - отвечал благоухающий Дубов и пропадал до зари...
Алиби было стопроцентным: о совхозном свинарнике ехидно писали газеты, и,
конечно, жена понимала - свиньи требуют директорского глаза днем и ночью...
Неизвестно, конечно, как бы все обернулось, если бы Дубов действительно ходил по
ночам в свинарник, а не к Верочке... Может, свинское дело под его руководством
достигло бы невиданных высот... Но что теперь гадать? В свинарнике Дубов не
бывал, свиньи дохли, в живых оставался один-единственный поросенок Хрюша, да и
тот не совсем в свинарнике, а в пристройке, в телевизоре у сторожа... И Дубова
перевели на работу в зоопарк. Тоже, конечно, директором - номенклатура всетаки...
Теперь на работе у Дубова все было хорошо, весело, но жизнь - весы: дома стало
не очень, потому что в зоопарке не было свинарника, не было ночных авралов, и
под каким предлогом пойти к Верочке было непонятно...
И Дубов сидел вечерами дома, общался с родственниками жены или читал специальную
зоологическую литературу для повышения своего зоологического кругозора.
Между тем наступила весна, в зоопарке призывно закричали гамадрилы, кокетливо
завертели хвостами крокодилихи, закружились в брачном танце журавли. Самые
захудалые птахи и те вили гнезда.
Только Дубов ничего не вил, ни с кем не танцевал, а его призывные крики к
Верочке умирали, так и не родившись. Иногда ему казалось, что это он, Дубов,
сидит в клетке, а все эти макаки и зебры резвятся на свободе...
В один из таких весенних вечеров Дубов читал интересную специальную книгу из
жизни обезьян. "Для павианов, - читал он, - характерна полигамия, многобрачие.
Даже в неволе павиан окружает себя несколькими самками..."
Дубов отложил книгу. "Да, - подумал он, - мы прошли большой путь от обезьяны, но
кое-что на этом пути подрастеряли..."
Пришли гости. Дальняя родственница жены Клавдия Васильевна, отпетая
вегетарианка, принялась подробно рассказывать Дубову про необыкновенные котлеты,
которые она научилась готовить из листьев крыжовника.
- Вы себе не представляете, - кричала Клавдия Васильевна, - как этот крыжовник
гонит соль из организма!..
Но Дубов совсем не собирался гнать соль, она ему ничего плохого не сделала.
Гораздо охотнее он погнал бы саму Клавдию Васильевну... Он почему-то вспомнил
другие котлеты, которые готовила Верочка, и ему стало совсем невмоготу. Жалкая
надежда на чудо забрезжила в его воспаленном мозгу, и он набрал номер зоопарка.
...В зоопарке укладывались спать медведи, тигры, львы, укладывался спать
дежурный зоотехник Савушкин. Он взбил подушку, натянул одеяло и закрыл глаза.
Холостому Савушкину приснилась девушка. Она шла к нему навстречу в каком-то
совершенно прозрачном платье. Все ближе, ближе - пять метров, три, два...
- Дзи-инь! Дзи-инь!..
- М-мм! - застонал Савушкин и схватил трубку.
- Ну что, Савушкин, значит, говоришь, с павианами плохо? Надо приехать? - с
намеком кричал в трубку Дубов.
- Какие павианы? С чего вы взяли? - пробормотал не способный со сна к телепатии
Савушкин. - У павианов все спокойно...
- Вот как? Беснуются, значит? - проклиная тупость Савушкина, продолжал Дубов. -
Сейчас приеду!..
- У павианов все хорошо! - заорал в трубку Савушкин, решив, что Дубов его не
слышит. - Хо-ро-шо!..
Дубов положил трубку, посмотрел на жену, прислушивающуюся к разговору, и
включился в интересную беседу о бифштексах из алоэ...
...На другом конце города Савушкин закрыл глаза. Девушка появилась снова. Теперь
она уже не шла, а мчалась навстречу Савушкину в карете, запряженной тройкой
рысаков, мчалась, словно боясь, что их снова разлучат, и кучер нахлестывал
коней, и звенел колокольчик под дугой у сыпавшего клочьями пены коренника:
"Дзинь-дзинь-дзинь!"
Дзинь-дзинь-дзинь!..
Савушкин снял трубку и сжал ее, как сжимают горло врага.
- Это хорошо, что у павианов все спокойно, - услышал он молящий голос Дубова, -
но меня больше бегемот волнует. Как он там? Это самое... не отелился?
Савушкин не понимал, почему должен был отелиться самец-бегемот, к тому же
тридцати двух лет отроду. Но начальство есть начальство. И, в душе матеря
Дубова, Савушкин ответил ровным голосом:
- Нет, не отелился. Вы не волнуйтесь, если что - я позвоню...
Он закрыл глаза и тотчас увидел девушку. Она была совсем рядом, он уже
чувствовал горячечное дыхание ее губ. Вдруг девушка нажала на кончик его носа и,
смеясь, сказала: "Дзи-и-нь!"
Упрямо не открывая глаза, Савушкин нашарил трубку:
- Что с тобой, милая?
- Это ты мне, Савушкин? - спросила девушка голосом Дубова. - Спишь, что ли,
дежурный?
- Как можно, что вы!..
- Слушай, а как там эти... коалы? - тоскливо спросил Дубов. - Я вот сейчас в
литературе прочел, что они жутко капризные. Может, мне приехать, а?
- Да вы что? Нет у нас никаких коал и сроду не было! Не приживаются они...
- Это почему же? - голос Дубова посуровел.
- Жители Австралии. Им наши условия не нравятся...
- Ах, условия им не нравятся! - в эту минуту Дубов просто ненавидел тупицу
Савушкина, свою подозрительную жену, но больше всех он сейчас ненавидел этих
выпендривающихся коал. - А я тебе говорю, Савушкин, что живут в нашем зоопарке
коалы! Понял? Жи-вут! И им у нас очень нравится! Просто они про это не говорят,
потому что очень стеснительные...
- Так точно, - устало сказал Савушкин. - Коалы у нас живут...
- Вот, - обрадовался Дубов. - И мне сейчас придется приехать, потому что я очень
опасаюсь за их будущих птенцов. Сможет ли коала-мать сколько надо усидеть на
яйцах?..
- Во-первых, яйцами они не размножаются, - неожиданно для самого себя мрачно
сказал Савушкин, - они живородящие, я против науки не пойду... А во-вторых, не
будут они в неволе детенышей заводить, даже если вы меня уволите!..
Дубов устало положил трубку. Похоже, никуда ему сегодня не выбраться.
...Во сне у Савушкина тоже все складывалось не совсем удачно. Девушка появилась
снова, но теперь она никуда не бежала, а, обиженно отвернувшись, одевалась.
Савушкин просил прощения, вставал на колени, обещал выброситься из окна или
войти в клетку к тигру.
Наконец она повернулась к Савушкину.
- Дзи-инь! Дзи-инь!..
- Да! - рванул трубку Савушкин. - У коалы родился мальчик! Три пятьсот? Вы папа?
Поздравляю...
- Шутишь? Нет, ты мне скажи, Савушкин, - задумчиво произнес Дубов. - Вот коалы
эти... Почему же они не размножаются в этой самой неволе? Кто им мешает? По
параллельной трубке их никто не подслушивает, договаривайся с кем хочешь,
приводи к себе в клетку и... Почему, Савушкин?
- Потому что им все время звонят! - закричал Савушкин, перегрызая провод.
Шатаясь, он побрел по ночному зоопарку, нашел свободную клетку, вывел на
табличке: "Коала - сумчатый медведь" и забрался внутрь. Обнюхав все углы,
Савушкин наконец нашел местечко, лег, свернулся калачиком и, поскуливая,
заснул...
Ему снилась несущаяся навстречу самка-коала...
Мустанг
Еще не вставало солнце над прериями, еще посапывали жеребцы в коралле, еще не
седлал старший ковбой свою любимицу кобылу Долли, когда за тысячи миль от Дикого
Запада в Горпроекте пронесся с быстротой летящего лассо слух о смене
начальства...
Степан Гудков стоял, чуть побледневший, широко расставив ноги в потертых
джинсах, и курил. Он не замечал устремленных на него взглядов. Как всегда, когда
предстояло крутое дельце, он весь уходил в себя, вспоминая прошлое...
А ему было что вспомнить. О его умении укрощать начальство ходили легенды. Их
было восемь на памяти Гудкова, восемь директоров, восемь необъезженных "темных
лошадок". И каждый новый, едва войдя в директорское стойло, еще не подходя к
кормушке, первым делом норовил сбросить Гудкова с должности, затоптать своими
копытами...
Что происходило там, за дверьми директорских кабинетов, в точности известно не
было, поговаривали, что это было похоже на какое-то родео... Твердо известно
было только одно: директора, словно завороженные Гудковым, быстро теряли свой
дикий нрав, мирно пощипывали зеленых сослуживцев Гудкова, тех, что помоложе... А
он, не выпустивший за десять лет работы ни одного проекта, так и оставался в
своем старом добром седле инженера-проектанта.
Мистика? Колдовство? О нет! Человек в джинсах не верил ни в черта, ни в амулеты!
Только расчет! Первый начальник Гудкова сбросил трех отчаянных молодцов с
обветренными от бесконечных прогулов лицами. Гудков удержался: стал болеть за
любимое начальником "Динамо". Со вторым он болел за "Спартака", а когда этот
второй покинул высшую лигу номенклатуры, стал болеть с третьим...
Гудков умел многое такое, что не снилось даже огрубевшим в прериях ковбоям. Кто
из них, способных по ржанью пегой кобылы определить, насколько разбавлено пиво в
таверне "Лошадиный зуб", мог, так же, как Гудков, вдруг, с ровного места,
превратиться в страстного филателиста или любителя бега трусцой, в зависимости
от вкусов начальства?
Кто из ковбоев мог так же, как Гудков, примчать директору ящик пива жарким днем,
ловить с ним холодной зимой рыбу или осенью женихов для перезрелой директорской
дочки?
Кто еще был таким же метким и мог, прицелясь иголкой в угольное ушко, вышивать
крестом вместе с женой директора?
Кто еще был таким же сильным и мог закатывать по сто банок в день вместе с
директорской тещей?
Но схватка, что предстояла ему сейчас, была ни на что не похожа. У новенького,
кажется, не было решительно никаких побочных интересов! Даже место молоденькой
грудастой секретарши заняла старушка, работавшая еще с Лениным! Было больно
смотреть, как она поднимала телефонную трубку двумя сухонькими дрожащими
руками...
Вот почему был бледен сейчас Степан Гудков. Вот почему, когда настал час родео,
десятки злорадных сослуживцев устремились к замочной скважине в двери
директорского кабинета. И топот их ног напоминал гон дикого табуна...
Директор посмотрел на Гудкова бешеным взглядом мустанга, потянул ноздрями воздух
и поднялся из кресла на ноги. Мышцы Степана напряглись.
- Где проект? - спросил мустанг, нетерпеливо перебирая бумаги.
Осторожно, следя за каждым движением противника, стараясь не вспугнуть, Гудков,
словно дуло винчестера, протянул вперед рулон.
Мустанг дернул шеей:
- И это жилой дом? Ни окон, ни дверей! Не дом, а огурец!
Гудков напружинился, готовый отпрыгнуть в любую секунду:
- Ваши ассоциации мне понятны. Вы, видимо, тоже консервированием огурчиков
увлек...
Мустанг взвился на дыбы:
- Еще раз спрашиваю - где окна?!
Вот она, смертельная секунда! Ошибись - и затопчет! Затопчет! Уже чувствуя
разгоряченное дыхание мустанга у себя над ухом, Гудков произнес:
- Ну, забыл... Такое горе ведь - "Спартачок"-то наш...
И снова ошибка! Мустанг пошел кругами вокруг стола, выплясывая какой-то
дьявольский танец смерти:
- Прекратите делать из меня папуаса! Я в последний раз...
Но Гудков не дрогнул. Восемь лет езды на директорских шеях - это что-нибудь да
значит!
- Вы о каком папуасе? С марки Новой Гвинеи? С бубном в зубах? Я ведь, знаете,
тоже увлекаюсь филат...
На губах мустанга появилась бешеная пена.
- Довольно! Вот ручка, бумага, пишите заявление!
Прыжок - и Гудков почувствовал себя на коне:
- Понял! Будем играть в слова? Пишу: "за-яв-ле-ние". Посмотрим, кто больше
составит... Так, "вал", "зал"...
Грудь мустанга заходила часто-часто... Он иноходью побежал вокруг стола, а
человек не давал ему опомниться, он словно слился с иноходцем, шел за ним след в
след модной трусцой...
- Так, хорошо, следим за дыханием...
Обессиленный мустанг рухнул в кресло, удары стреноженного сердца гулко
отдавались в тишине...
- Сердечко-то болит? - участливо поинтересовался Гудков.
Мустанг устало кивнул седеющей гривой.
"Значит, проходит вариант "Здоровье"", - подумал Гудков.
- Да-а, у меня ведь тоже... У вас под левую лопатку отдает?
Мустанг снова кивнул.
- И у меня отдает...
Мустанг совершенно человеческим взглядом с интересом посмотрел на Гудкова:
- А вы что принимаете?
- А вы?
- Я...
- Да что вы! А я...
Спустя час качающейся походкой ковбоя Гудков вышел из кабинета. Он был без
хлыста, крупные капли пота блестели на лбу. Десятки пар глаз смотрели на него...
Гудков с отвращением выплюнул таблетку валидола.
- Ну как? Как он? - обступали его сослуживцы.
Гудков показал большой палец.
- Вот такой жеребец! Будем дружить! - коротко бросил Гудков и пошел к своему
кораллю на третьем этаже Горпроекта...
День открытых дверей
Она поняла, что ей не поспеть... Ветер бил прямо в лицо, тяжелые сумки с
продуктами оттягивали руки, а до троллейбуса было еще метров восемь, не
меньше...
Маша представила, как в этот момент следит за каждым ее шагом водитель: припав,
как к прицелу, к своему зеркальцу, держа ногу на гашетке, готовый захлопнуть
двери прямо перед носом, насладиться молящим взглядом и рвануть с места, победно
урча мотором...
Но Маша тоже не вчера родилась на свет. Стараясь не смотреть в соблазнительно
распахнутые двери троллейбуса и сдерживая шаг, она всем своим видом показала,
что вовсе не спешит и ехать никуда не собирается, а просто прогуливается с двумя
тяжеленными сумками...
Двери оставались открытыми.
Уже поравнявшись с ними, Маша не сделала последнего возможного просчета, не
повернулась к дверям лицом, а, никак не раскрывая своих намерений, как шла, так,
боком, и вскочила на подножку!..
Только удобно устроившись на сиденье, она позволила себе с мстительной улыбкой
взглянуть в водительское зеркальце, ожидая увидеть растерянное лицо
побежденного.
В зеркале отражались грустные глаза молодого человека.
"Что, съел? - мысленно сказала ему Маша. - Не грусти! Ишь, расстроился, что
дверью не прищемил..."
Троллейбус лязгнул дверьми, как голодный волк пастью, и затрусил к следующей
остановке.
Двери открылись, и двое за Машиной спиной заспорили: с какой скоростью должен
был бы бежать едва видневшийся на горизонте дедушка, чтобы успеть коснуться
уходящего троллейбуса.
И тут произошло настоящее чудо: двери оставались открытыми до тех пор, пока
растерянный старичок, нервно крестясь на репродуктор, не вошел в салон.
Двое за Машиной спиной решили, что водитель просто пьян. Здоровенный парень,
повернувшись с сиденья "для детей и инвалидов", предположил, что дед -
водительский знакомый, родственник или сосед. Кто-то заспорил, утверждая, что их
троллейбус, наверное, снимают скрытой камерой для выпуска новостей, а водила про
это узнал...
Тут человек за рулем сделал что-то такое, отчего стоячие пассажиры посыпались
горохом к двери его кабины.
"Надо же, доброты свой стесняется, грубость напускает", - тепло подумала Маша и
снова, теперь уже с интересом, посмотрела в зеркало водителя. Его глаза были попрежнему
грустны. Со своего места Маша видела руки водителя и почему-то решила,
что руками он похож на Алена Делона...
Она давно уже пропустила свою остановку и сидела, прислушиваясь к ударам своего
сердца, в которое, шурша троллейбусными шинами, вкатывала любовь...
На очередной остановке двери снова помедлили, впуская запыхавшуюся блондинку.
"Красивая", - недобро подумала Маша. Так вместе с любовью пришла к ней и
ревность.
Но водитель, к Машиной радости, похоже, никак не реагировал на блондинку. Глаза
его были по-прежнему грустны.
- Имеются абонементные книжечки, - сказал он в микрофон.
"По-моему, он со мной заигрывает", - подумала Маша.
В этот момент блондинка, протягивая деньги, рванула к кабине:
- Мне, пожалуйста, три...
- А мне четыре, - с вызовом сказала Маша и тоже протянула деньги водителю. На
секунду их руки встретились.
- У меня для вас только две книжечки остались, - виновато сказал Маше водитель,
- но если вам очень надо, мы можем встретиться вечером, я еще две принесу...
- Соглашайтесь, девушка, - криво усмехнулась блондинка, - это ведь такой
дефицит...
Видимо поняв, что ей тут ничего не светит, блондинка сошла на следующей
остановке.
А Маша поехала до конечной, и троллейбус, послушный водителю с грустными
глазами, еще долго кружил по улицам, и двери его не спешили захлопнуться перед
запыхавшимися людьми.
...Они встретились вечером и долго ходили, и даже целовались два раза, но глаза
его были по-прежнему грустны.
- Почему ты такой грустный? - наконец спросила Маша.
- Да на работе не ладится, - ответил он. - Что-то двери барахлить стали, плохо
закрываются...
Кусок таланта
Писатель Ларин летел на своем атомном "Звездорожце" и думал о том, что жизнь не
сложилась... Нет, по обычным житейским меркам все у него в норме. Вот они, внизу
- два многоэтажных писательских дома с подземными гаражами для геликоптеров и
ракет. И стоят удобно - до ближайшей булочной всего пятнадцать минут лета... И
квартира хорошая, и жена симпатичная, и дети... Но разве только этим живет
истинный художник? А вечные мучения, а борьба?
...В доме напротив, окно в окно против ларинской квартиры, жил писатель Фоменко.
И не просто жил, а все время что-то писал, писал... На Ларина, которому уже года
два ничего нового не лезло в голову, это очень действовало...
Сзади мигнул фарами огромный звездолет, прося уступить дорогу. Ларин не уступил,
прибавил ходу. Он не любил, когда его обходили, всегда и во всем он должен быть
первым...
Писатель Ларин не завидовал писателю Толстому, писателю Чехову - те были далеко,
в другом измерении. Он завидовал писателю Фоменко. Этот был рядом, в доме
напротив, был, казалось, сделан из того же теста, что и сам Ларин, был, что
называется, ему по плечу и все-таки... чуть впереди. Но, казалось, прибавь чутьчуть,
придави педаль и обойдешь, оставишь сзади, как тот огромный звездолет...
Но не получалось. Когда Ларин выпустил первую книжку, у Фоменко уже было две.
Когда Фоменко уже показали по телевизору, да еще крупным планом, Ларин только
мелькнул на экране в общей писательской группе и еще стоял с краю, в общем, если
по-честному, хорошо видна была только часть уха.
Ларин не мог забыть, как пару лет назад прилетел отдыхать на Марс, в
писательский Дом творчества. Путевки не было, летел на авось. И надо же! Перед
ним к окошечку администратора подошел Фоменко, у которого - Ларин знал это
точно! - тоже не было путевки. На Фоменко был адидасовский спортивный скафандр,
поверх шлема - темные очки...
Администратор, как всякий марсианин, умевший принимать форму любого предмета,
увидев приближающегося человека, уже начал было превращаться в табличку "мест
нет". Но тут Фоменко чуть-чуть приподнял свои очки, небрежно бросил
администратору: "Узнаете?" И тот вдруг поплыл, потек, заискрился всеми цветами
радуги и предстал Людмилой Гурченко, от которой Фоменко всегда был без ума...
- Как же, как же! - обворожительно улыбнулась Гурченко и шутливо погрозила
пальчиком. - Вы уж нас, марсиан, совсем за провинциалов держите! Что ж мы -
телевизор не смотрим. Люкс для вас готов, господин Фоменко! Как вы любите - с
видом на каналы...
Ларин подошел следом, повернулся к Гурченко тем самым ухом, которое показали по
телевизору, и спросил:
- Узнаете?
- Как же! - сказала Гурченко. - Как не узнать? Это ваши уши были в рекламе
эпиляторов? Мол, удаляем волоски и совсем не больно?
Ларин почувствовал, как и это ухо, и то, которое не показывали по телевизору,
заливает краска стыда.
А администратор, не дожидаясь ответа, уже быстро превращался из Гурченко в
картину Репина "Не ждали"...
Сейчас, вспоминая все это, Ларин чуть было не пролетел мимо любимого
"Астронома", куда жена послала его за сыром. Когда-то это был обычный
"Гастроном", но неоновая буква "гэ" как-то сгорела, и власти, чтобы не ставить
новую, решили просто подкинуть в продажу всякие космические штучки. Так бывший
"Гастроном" получил свое новое звездно-романтическое название...
И вот сейчас Ларин чуть не пролетел мимо. Он резко снизился, посадил свой
"Звездорожец" на стоянку, снял и спрятал в салон, чтоб не стащили крылья и
щетки. Запирая машину, снова подумал о Фоменко: у того был фирменный "Жигулет" с
фотонным двигателем...
В "Астрономе" была очередь. Ларин встал, спросил последнего. Последним оказался
старый человек в линялом военном френче.
- А за кем держитесь? - спросил Ларин.
Бывший военный держался за немолодой женщиной. Держался плотно, уставясь ей в
прическу, какие носили много лет назад - такой венок из одуванчиков, ну, если
бы, конечно, одуванчики росли седыми... Было видно, что от скуки или еще почему,
но ему очень хочется поговорить с женщиной. Он кашлял, дышал ей в затылок, потом
набрался смелости и сказал:
- Извиняюсь, гражданочка, вот смотрю на вашу авоську... Где вы такие свежие
метеориты брали?
- Господи, да они тут на каждом шагу. - Женщина с интересом посмотрела на
военного, спросившего такую глупость. - Ими очень хорошо плиту чистить...
- Да что вы говорите? - удивился военный, драивший плиту такими же метеоритами
каждый божий день. - И как же вы это делаете?..
Ларину стало скучно, он прикрыл глаза, задремал. В последнее время он как-то не
высыпался. Вечерами сажал детей себе на колени, рассказывал на ночь самодельные
сказки. В них Фоменко-яга летал в ступе, а Фоменко Бессмертный похищал Василису
Прекрасную. Дети засыпали. А Ларин, рассказывая эти сказки, так возбуждался, что
потом долго-долго ворочался без сна, потом забывался, и всякий раз ему снился
Фоменко в гробу... Но сон был всегда какой-то короткометражный, как веселый
мультик, часа в три ночи Ларин просыпался окончательно...
Еще с закрытыми глазами он вставал, на цыпочках подходил к окну, осторожно
открывал глаза, сначала один, потом другой, словно боялся спугнуть какую-то
неясную надежду, но, увы, в окне напротив он всегда заставал одну и ту же
картину - Фоменко работал! В три ночи!
Там, у себя, Фоменко шагал по кабинету и что-то диктовал, диктовал своей
резиновой секретарше... У Ларина тоже была такая. Ну, не такая, конечно,
подешевле. У Фоменко была самая современная модель - роскошная блондинка. Такая,
если ненароком ущипнуть ее за резиновую попку, могла произнести целую сложную
фразу: "Ну зачем вы, Степан Петрович, а если жена войдет?" Секретарша Ларина
была совершенно лысой, а при нажатии на ее коленку только шамкала беззубым ртом:
"Куды лезешь, старый козел?"
...Но Ларин, подремывая сейчас в очереди за сыром, понимал, конечно, что
завидует он вовсе не секретарше, а фоменковскому таланту. "А мне вот бог не дал,
а в магазине его не купишь", - подумал он.
Сквозь полудрему слышались голоса покупателей.
- Мне, доченька, - просил старческий голос, - полкило сыра "Здоровье" и грамм
двести "Костромского антисклерозного".
- Взвесьте мне кило "Антиревности"! - гудел какой-то мужчина. - Положу своей
дуре на хлеб вместо "Российского", а житья не стало...
Кто-то попросил сыр "Мужество".
- Сколько? Грамм двести? Он дорогой...
- Да что вы! "Двести"... Куда мне? Грамм пятьдесят: только пожевать и начальнику
разочек в морду двинуть...
Пожилой военный, стоявший перед Лариным, взял сыр "С
...Поділитися у соцмережах
