Жанр: Юмор
Безвыходных положений не бывает
...агорелый парень заливал в бак бензин. Машина как
машина, копия нашей. И все-таки в ней было что-то такое неуловимо знакомое. Ба!
Конечно, номер! МОК!
- Давно из Москвы? - окликнул я парня. Он мгновенно обернулся.
- Три месяца! - радостно завопил он. - А ты?
- Десять дней! - не менее радостно завопил я. - Привет, земляк!
С минуту мы лупили друг друга по плечам.
- Ну, как там Москва? - гремел парень. - Сокольники на месте? А Третьяковка? А
Серебряный бор?
- На месте, на месте, - успокоил я. - И Лужники тоже.
- Лужники! - застонал парень. - Хочу в Лужники! На футбол желаю! В кафемороженое!
Парень успокоился только тогда, когда я клятвенно пообещал поклониться всем
названным им местам. Он шофер Московской экспедиционной базы Академии наук, и
зовут его Борис Гайдис. Сейчас он обслуживает сейсмические станции Памира,
который он, между прочим, полюбил "почти как Москву". Борис просил передать
привет его сестре Нине и на прощанье рекомендовал навестить чету сейсмологов в
кишлаке Хостав.
До Хостава было километров шестьдесят такой дороги, по сравнению с которой уже
пройденный путь казался легкой разминкой. При малейшей попытке заговорить наши
челюсти оглушительно лязгали, норовя прищемить языки. Машина прыгала по камням,
как кузнечик. Несколько раз я бодал головой ветровое стекло и чуть не прошиб
теменем верх.
Но наши муки были не напрасны. Для того чтобы познакомиться с Женей и Славой
Гарнец, не жалко было бы потрястись и в пять раз больше. Короли, наносящие
визиты своим коллегам по профессии, полопались бы от зависти, если бы увидели,
как нас встретили супруги Гарнец.
Я сейчас расскажу вам об этой встрече. Сначала нас отвели в подготовленную для
высоких гостей резиденцию, пол которой был устлан драгоценными мехами. Мы
приняли ванну, переоделись и уселись за роскошно сервированный стол. Играла
музыка, юная Саломея танцевала причудливый танец, произносились приветственные
речи...
Так вот, не ухмыляйтесь - здесь все истинная правда. Чистенькая, аккуратная
кибитка была дворцом для нас, блудных автобродяг. На пороге кибитки лежала шкура
медведя - уверяю вас, для ее бывшего обладателя она была достаточно драгоценна.
Мы умылись студеной ключевой водой и уселись за стол, на который Женя выложила
все, чем была богата и рада семья Гарнец. Быть может, свадебный стол Рокфеллера
выглядел более пышно, но черта с два пресыщенные миллионеры ели с таким
аппетитом, как мы! Мы распили заветную бутылку "Старки", и перед нами плясало
самое очаровательное, самое курносое и симпатичное существо на свете - Оксана
Гарнец, памирский цветочек, которому на днях исполнилось год и два месяца.
Женя и Слава открыли нам великую тайну. Оказывается, сейсмология -
интереснейшая из наук, и они, Женя и Слава, занимаются самым прекрасным делом,
которое только могло выпасть на долю смертных.
Они показали нам сейсмостанцию - белый фургон с уникальным оборудованием. Слава
объяснил, что сейсмолог - своего рода психиатр, он изучает Землю, когда у нее
начинаются пляски святого Витта. Я и не подозревал, что наша старая, мудрая
Земля все двадцать четыре часа в сутки трясется и бурлит, как густая похлебка.
Каждые три часа Слава и Женя прощупывают земной пульс, снимают показания и
изучают проявленные пленки. И иногда озабоченно качают головами: это значит,
что сейчас где-то очень тревожно. Землетрясение на Памире не редкость. Всего
лишь за месяц до моего приезда Гарнецы поставили Земле за поведение пять баллов.
А это плохая оценка: чем Земля хуже себя ведет, тем больше баллов ей
выставляют.
Раза два в месяц в кишлак приезжает Борис Гайдис. Он привозит продукты, пленки,
свежие памирские новости, забирает сейсмограммы и отвозит на центральную
станцию. Ежемесячная норма Бориса - тысяча километров памирских дорог, и поэтому
в кругу своих друзей он настроен лирически. Он рассказывает им о Лужниках и
Сокольниках, о сестре Нине и о товарищах из автобазы Академии наук. Запив свой
рассказ десятью пиалами чаю, Борис вздыхает, садится в "газик" и мчится к
другим сейсмологам, которые ждут его, как астроном любимую комету, как дети в
пионерлагере - родительский день. Ибо Борис Гайдис - самый популярный человек у
сейсмологов Памира.
Проводив Бориса и уточнив свои взаимоотношения с Землей, Женя и Слава утверждают
повестку дня. Сегодня предстоит много работы, и ее нужно успеть завершить.
Нужно проведать учителя, помочь по арифметике детям соседа, заготовить топливо,
почитать - хотя бы сто страниц книги, повторить английский, убить куропатку,
поспорить о том, куда поступать - на геолого-почвенный или физико-технический,
ответить на все вопросы Оксаны, написать письма домой и послушать радио. Кроме
того, необходимо в час заката полюбоваться несравненным памирским пейзажем,
чтобы навеки сфотографировать в своей памяти фантастические очертания горных
хребтов, водную феерию темпераментного Пянджа...
Мы заехали в гости на минутку, а прожили в Хоставе целые сутки. Мы допоздна
говорили о землетрясениях, радиопередачах, детях, стихах, гастрите и охоте, на
которую, кстати, мы отправились ранним утром и о которой я расскажу отдельно. Мы
обменялись адресами и обещали друг другу писать. На прощанье Миша нас
сфотографировал, и эта карточка сейчас передо мной.
Я знал и видел романтиков, которые с горящими глазами ехали на экзотические
окраины. Они пели "Бригантину" и смотрели вдаль голубыми глазами. Им снились
облака, шалаши и любовь. Не все они представляли себе, что облака - это ливни,
шалаш - это насморк, а любовь - это дети.
И среди романтиков начался естественный отбор. Жизнь есть жизнь, и не будем их
судить, ведь не из всех людей поэт рекомендовал делать гвозди.
Привет вам, Женя, Слава и Оксана Гарнец!
ОХОТА НА ПАМИРЕ
Охота на Памире, как и во всяком другом месте, начинается с рассказов об охоте.
Ибо охотничьи рассказы - важная, едва ли не самая главная составная часть
охоты.
Мы - это мои попутчики в путешествии по Памиру Миша Дмитриев и Витя Зеленцов,
сейсмолог Слава Гарнец и я - допоздна вспоминали свои охотничьи приключения.
Крохотный кишлак Хостав, прилепившийся к подножию трехтысячника, мирно спал, а
мы глотали чашку за чашкой горячего зеленого чая и никак не могли улечься.
Сейсмолог Женя, юная жена сейсмолога Славы, проводила воспитательную работу
среди будущего сейсмолога Оксаны, которая выделывала всякие акробатические
трюки в своей колыбельке. Мотоциклетная фара, вытягивая соки из нескольких
батареек, освещала увешанную оружием стену кибитки.
Больше всех владел разговором Слава, бывалый охотник, имевший на своем лицевом
счету гигантского кабана весом в триста килограммов, дюжину куниц, нескольких
лис, выдру и даже медведя, в которого Слава чуть-чуть не попал. Миша с жаром
рассказывал про двух архаров - горных козлов, сраженных его меткими пулями. Витя
излагал историю с волком, на биографии которого он поставил точку, а я старался
больше молчать, так как мои охотничьи трофеи ограничивались галкой, контуженной
в детстве из рогатки. Кроме того, меня сильно смущал предстоящий подъем в четыре
часа утра. Как я ни старался отогнать эту мысль, она нахально возвращалась и с
ухмылкой напоминала, что в самое заветное для сна время меня выдернут из
спального мешка, как морковку.
Не буду вам рассказывать, как это произошло. У меня до сих пор кровь стынет в
жилах, когда я вспоминаю эту сцену. Скажу только, что в четыре утра моросил
мерзкий дождик, и отвратительный ветеришко задувал холодные капли за шиворот. Я
быстро отсырел, как полено, и тихо проклял ту минуту, когда мне пришла в голову
дурацкая мысль поохотиться в горах.
Однако отступать было некуда, и наш отряд двинулся в поход. Как объяснил
старожил Слава, в трех километрах от кишлака, в горах, находится крупное
месторождение кабанов с небольшой примесью медведей. По дороге Слава дал нам
последние инструкции. Кабана нужно бить наповал, иначе раненый зверюга,
рассвирепев, понесется в атаку, как танк, со страшной скоростью. В этом случае
его следует подпустить на десять шагов, а потом ловко отпрыгнуть в сторону.
Кабан по инерции промчится вперед, а вы должны в это время, если успеете,
вскарабкаться на высокий камень, где будете в полной безопасности. Я выслушал
эти наставления с огромным вниманием и даже вызубрил их наизусть. Затем Слава
рассказал, как опускать вниз добытого кабана, но эта часть его доклада
показалась мне менее интересной, лишенной практического значения. О медведе же
Слава лаконично заметил, что его следует стрелять наверняка либо вообще оставить
в покое: тогда медведь не тронет. Я тут же про себя решил оставить в живых всех
встречных медведей, и, как вы убедитесь, мое слово не разошлось с делом.
Три километра по дороге мы отшагали быстро, и Слава начал разыскивать тропу,
ведущую в горы. Днем, когда тропа была не нужна, она буквально вязла в глазах,
но сейчас, в темноте, словно провалилась сквозь землю.
- Вообще-то подъем пустяковый, тысячи две метров, - успокоил Слава. - Полезем
так.
Если вы никогда не карабкались ночью на почти отвесную гигантскую гору, когда
скользкие от дождя камни, на которые вы доверчиво ступаете, рвутся из-под ног,
заставляя вас с воплем хвататься за спасительный чахлый кустик, - вы меня не
поймете. Первая сотня метров едва ли не вышибла из меня дух; вторую сотню я
преодолел, посылая на каждом шагу приветственные телеграммы родным и знакомым;
затем я рухнул на широкий камень и дал интервью представителям печати. Я
заявил, что этот камень кажется мне удивительно симпатичным и я хочу именно на
нем провести последние минуты своей жизни. Слава хладнокровно сообщил Мише и
Вите, которые уже вскарабкались под самую тучу, что по техническим причинам
назначается привал, и ободряюще заметил, что до небольшого плато, на котором мы
будем отдыхать, осталась сущая чепуха - метров пятьсот. Полкилометра скользкой
горы - это для меня, который раздувался от гордости, поднимаясь на пятый этаж!
Тем не менее на плато я поднялся и считаю именно это, а не книжки, выпущенные по
недосмотру издательств, своим наибольшим жизненным успехом. Я думал об этом,
распластавшись на земляном полу крохотной охотничьей кибитки. Мои товарищи тоже
занимались небесполезным делом: Слава и Витя разводили в кибитке костер, а Миша
разыскивал в бинокль кабанов и медведей на укутанных молочной пеленой склонах
гор.
Затрещал костер. Мы быстро просушили мокрую одежду, с волчьим аппетитом
опустошили две банки мясных консервов и выпили термос чаю. Стало веселее. Слава
вновь рассказал историю о том, как он всадил жакан в кабана, Миша напомнил про
двух архаров, а Витя тут же добавил, что своего волка он уложил с первого
выстрела.
- Кабана нужно скатывать с горы вниз! - напомнил Слава. - Как куль с картошкой.
- Архаров я уношу на плечах, - вставил Миша.
- А я с волка снимаю шкуру - и в рюкзак! - проинформировал Витя.
Я не помнил, что сделал со своей галкой, и поэтому ограничился глубокомысленными
кивками, свидетельствовавшими о том, что скатывать вниз кабана, таскать на
плечах архаров и сдирать шкуры с волков - занятие, которое мне лично неплохо
знакомо и даже малость наскучило.
- Дождь кончился! - радостно возвестил Миша.
Минут двадцать, передавая друг другу бинокль, мы осматривали окрестности. Горы
словно вымерли - ничего...
- Прозевали рассвет, - сокрушался Миша.
- Дело бесполезное, - хмуро заметил Витя.
- А Маркович? - возразил Слава. - Мы-то еще поохотимся, а ему каково ехать в
Москву с пустыми руками? Пошли-ка на ту гору, ей-богу, выгоним кабана из пещеры!
Тщетно я суетился вокруг него и взволнованно доказывал, что я не эгоист, что
только ради меня незачем лезть на эту километровую вершину, - Слава был
неумолим.
- Вы наш гость, - твердо сказал он. - Хороши мы будем, если не покажем вам
настоящей охоты!
Чертыхаясь про себя, я уныло поблагодарил его за внимание. Наш путь лежал через
ущелье, по которому, громыхая, несся стремительный поток вспененной воды. Между
прочим, весьма величественное зрелище. В двух-трех километрах вверху таяли
снега, и рожденный ими поток стремился в пограничный Пяндж с такой скоростью,
словно ужасно боялся опоздать. По камням мы перебрались через поток, разыскали
тропу и начали подъем. На склонах расцветал дикий урюк, яркими точками краснели
маки, но мне было не до них. Ежедневная пачка сигарет, лифты и эскалаторы
Москвы не самые прогрессивные элементы тренировки для охотников-альпинистов.
И в этой довольно-таки мрачной ситуации произошло событие, воспоминание о
котором долгие годы будет греть мою душу.
Вверху, метрах в двадцати от нас, высилась глыба величиной с двухэтажный дом.
Витя сделал из нее наблюдательный пункт.
- Хоть бы одну паршивую куропатку увидеть! - возмущался он. - Что у них,
выходной сегодня?
И тут из-под глыбы рванулась огромная грязно-серая туша.
- Кабан! - заорал я не своим голосом. - Кабан!
Да, кабана первым заметил я и горжусь этим открыто, с высоко поднятой головой.
Вы легко можете проверить этот факт, лично спросив очевидцев. Поезжайте на
Памир, в кишлак Хостав, и Слава Гарнец покажет вам то место, где я первым
заметил кабана. Правда, потом, после охоты, Витя пытался было промямлить, что
он увидел кабана одновременно со мной, но его подняли на смех - настолько всем
было очевидно, что личность кабана первым установил я.
Честно выполнив свой долг, я заслужил право на отдых. Тем более что у нас с
Витей было одно ружье на двоих, и в момент, когда я первым заметил кабана - я не
устану повторять это всю жизнь, - оно находилось в Витиных руках. Я стоял и
следил, как и другие вносят лепту в общее дело. Пока Витя богохульствовал по
поводу своей осечки, а Слава поправлял очки, Миша выстрелил и - промахнулся.
Зверь унесся, как вихрь, - видимо, какое-то шестое чувство подсказывало кабану,
что следующий выстрел должен произвести я. С неистовым гиканьем мои друзья
понеслись в погоню. Я и не пытался следовать за ними, поскольку сил у меня
оставалось ровно столько, чтобы спуститься с горы, а не наоборот. Я стоял и
ждал, кто появится первым - кабан или его преследователи. Я понимал, что если
первым будет кабан, то моя командировка может закончиться на неделю раньше
срока, ибо двадцатипудовому зверюге с его клыками я мог противопоставить только
Славины инструкции, фотоаппарат и высшее образование. К счастью, все обошлось
лучшим образом. Один за другим, взмыленные, подошли мои друзья. В их глазах
пылал неукротимый охотничий азарт. Была принята резолюция: я отправляюсь вниз,
чтобы следовать вдоль ущелья к дороге, остальные - искать сбежавшего кабана.
Мы расстались, и я тихонько побрел вниз, размышляя о всякой всячине. Но вскоре
мои размышления сосредоточились на одном пункте: в том же направлении, именно
вниз, вели следы кабана. С легким беспокойством я спустился к ущелью и начал,
прыгая с камня на камень, пробираться к дороге.
И тут я увидел его второй раз. Метрах в пятидесяти выше ущелья в глубине пещеры
темнела знакомая грязно-серая туша. Соблюдая максимум достоинства, я проследовал
мимо. Быть может, кое-кто из вас на моем месте нанес бы кабану визит вежливости
и покалякал на местные темы, но я не так воспитан, чтобы заходить в чужой дом
без приглашения. Кроме того, я догадывался, что кабан устал от всей этой
кутерьмы, и поэтому старался ступать бесшумно, не шаркая подошвами. Мы
расстались, довольные друг другом.
Час спустя я вышел на дорогу, где в условленном месте встретился со своими
коллегами. Мы молча двинулись домой, переживая свою неудачу.
- Вон там, - Слава не выдержал и указал на высоченную гору, - я убил своего
кабана. Я свалил его вниз, как мешок картошки.
- А я, - оживился Миша, - своих архаров перетаскивал на плечах.
- Шкура моего волка едва влезла в большой рюкзак! - важно сообщил Витя.
Хороша охота на Памире!
БЕЗВЫХОДНЫХ ПОЛОЖЕНИЙ НЕ БЫВАЕТ
Рассказы
БЕНГАЛЬСКИЕ ОГНИ
К двери книжного магазина одновременно подошли два молодых человека. Один из них
вежливо посторонился, пропуская другого вперед, тот в свою очередь сделал
широкий жест: проходите, мол, вы первым. Пока они обменивались любезностями,
дверь захлопнулась, и молодые люди ошеломленно уставились на табличку:
"Закрыто на обед".
Жертвы хорошего тона взглянули друг на друга и рассмеялись.
- Чрезмерная вежливость вредна, как и всякое излишество, - нравоучительно изрек
один из пострадавших. - Что же, однако, целый час делать? Я ведь специально
сюда пришел!
- И я тоже, - ответил другой. - Но этот час нужно как-то прожить. Посидим в
скверике? Будем знакомы: Борис.
- Георгий. Посидим, пожалуй.
- Говорят, "Утраченные иллюзии" в магазин привезли, - сказал Борис, усаживаясь
на скамье.
- Этот слух и привел меня сюда. Вы любите Бальзака, Борис?
Борис неожиданно смутился, потом на мгновение задумался и хитро взглянул на
собеседника.
- Конечно. Отец, как говорят, современного реализма! Жаль только, что он искал
спасения в клерикализме и абсолютизме. Но какая блестящая идея - представить
общество в виде живого организма! Перенесение им в литературу методов СентИлера
и Кювье делает его произведения необыкновенно последовательными, не
правда ли?
- Вы, простите, не литературовед? - воскликнул Георгий, пораженный этим
фейерверком ученых фраз.
Борис, видимо, ждал этого вопроса и улыбнулся:
- Нет, инженер-конструктор.
- Очень рад, Борис, что вы любите и так хорошо знаете Бальзака, он и мой любимый
писатель. Интересно, какой из его романов производит на вас наибольшее
впечатление?
- Трудно сказать. Дело в том, что я не читал ни одного...
- ??!!
На лице Георгия было написано такое искреннее недоумение, что Борис не выдержал
и расхохотался:
- Вижу, без объяснений не обойтись. Что ж, время, к счастью, вернее, к
сожалению, у нас есть. Согласны запастись терпением?
Георгий кивнул.
- Я вам сказал правду, - начал Борис, - Бальзака я действительно ничего не
читал, за исключением двух-трех новелл. И вообще очень мало читал... вплоть до
последнего времени. В институте все свободное время проводил в лабораториях,
а по окончании втянулся в работу завода, с другом станок задумали
конструировать - не до беллетристики.
Началось это осенью прошлого года. Зашел я в заводскую библиотеку посмотреть
технические новинки, и за книжной стойкой вместо старой ворчуньи Марии
Антоновны увидел существо абсолютно неожиданное. Вы помните картину Риберы
"Святая Инесса"? Так представьте себе эту святую красавицу в библиотечном
халате, с огромным узлом каштановых волос, с грустным взором наивных черных
глаз - и вы поймете, почему язык у меня стал тяжелым, как жернов.
Молча уставиться с открытым ртом на незнакомую девушку - довольно верный способ
стать в ее глазах неисправимым ослом, и я заговорил. Узнал, что Мария Антоновна
ушла на пенсию, а она приехала к нам на работу по окончании библиотечного
института. В библиотеке никого не было, и я, нимало не беспокоясь о бешенстве
тщетно ожидающего меня Николая, моего соратника, прилип к книжной стойке на
полтора часа.
Зинаида - так звали "святую Инессу" - работает всего два дня, очень скучает по
маме и больше всего боится того, что на заводе не найдется настоящих ценителей
художественной литературы. А она любит книги самозабвенно, рассчитывает
проводить диспуты, устраивать встречи с писателями.
Начать знакомство с признания своей невежественности было немыслимо. И я, не
думая о последствиях, спустил с привязи свое воображение. Я успокоил Зинаиду
тем, что я большой любитель книги, без которой мое существование стало бы
постылым. Я сказал, что глотаю книги, как пилюли, что чтение книг заменяет мне
театры, кино, земную пищу и - это было сказано небрежно, но многозначительно -
знакомства. Я вдохновенно лгал до тех пор, пока Зинаида не раскрыла мой
формуляр и не обнаружила, что он был девственно чист. Ей было дано объяснение: у
друга (и это было единственной правдой, сказанной мною в тот вечер) большая
библиотека.
Затем она с жаром заговорила о писателях, и я, обливаясь холодным потом,
усиленно поддакивал. Когда она спросила, каково мое мнение о книге Дидро,
которую она особенно любит, "Племянник Рамо", я решил, что язык дан человеку
для того, чтобы скрывать отсутствие мыслей. Об этой книге я слышал первый раз в
жизни, но о Дидро кое-что знал из курса диамата. Я дал удивительно
невежественный анализ философских взглядов Дидро, и Зинаида сказала, что у меня
очень оригинальная, своеобразная трактовка идеи "Племянника Рамо" и что она
рада познакомиться с интересным и начитанным собеседником.
В этот вечер чертежи нашего станка спокойно дремали в шкафу, а мы с Николаем
ходили по комнате и искали выхода из безвыходного, казалось бы, положения.
"Пришел, увидел, налгал, - отчитывал меня Николай, - кто тянул тебя за язык?
Как будешь ей смотреть в глаза, когда она выяснит, что ты начитан не больше, чем
эта чертежная доска? Учти, я не Сирано де Бержерак и сочинять за тебя ответы не
буду. Делай что хочешь. Начинай повышать свой уровень с "Мойдодыра".
Я проклинал себя за безвозвратно потерянное время, бичевал и клеймил себя с
самокритичностью, которой позавидовала бы Мария Магдалина. Я вспоминал свою
Инессу и рычал от ненависти к собственной глупости.
Выход нашел Николай, мой верный друг.
"Эврика! За три-четыре дня ты можешь изучить мировую литературу, как таблицу
умножения", - бодро сказал он, прекратив рыться в книжном шкафу.
Я посмотрел на него так, как будто он, а не я начинает сходить с ума.
"Говорю вполне серьезно. Ты можешь на несколько дней отказаться от свиданий с
Инессой? Это в твоих же интересах. Возьми эту книжку, вызубри ее наизусть - и ты
будешь высокообразованным дилетантом. Знать литературу ты, конечно, не будешь,
но болтать о ней сможешь, как сорока. Благо память у тебя, в отличие от
здравого смысла, имеется".
И он протянул мне "Очерки по истории западноевропейской литературы".
В трех сутках семьдесят два часа. Из них около шестидесяти часов я читал. Читал
- не то слово. Я впитывал в себя биографии, образы, характеристики - вроде той,
которой вас ошеломил, - как огурец воду. Николай меня проэкзаменовал и
заключил, что своими познаниями я могу ввергнуть в отчаяние профессора
филологии.
С Зинаидой я встречался много раз и в библиотеке, и вне ее. В разговорах со мной
она усвоила немного покровительственный тон жрицы храма литературы. А я до поры
до времени старался больше слушать, чем говорить, пока не почувствовал, что
"Очерки" въелись в мою память, как накипь в котел.
"В наш век, век узкой специализации, - говорила Зинаида, ободренная моими
поддакиваниями, - у человека едва хватает времени, чтобы изучить одну свою
профессию. И вы, Борис, будучи влюблены в свои станки, разве можете знать
литературу так, как знают ее квалифицированные библиотекари? Пусть вас только
это не обижает. Ну, я допускаю, что вы читали Диккенса, Стендаля, Золя, но что
вы можете сказать, например, о... Метерлинке? Да и знаете ли вы о нем чтонибудь?"
Она торжествующе взглянула на меня, скромно потупившего очи. Память моя
сработала, как автомат, в который опустили монету.
"Метерлинк? Немного знаю. Не могу, правда, сказать, чтобы он был моим любимым
драматургом. Символист до мозга костей. Его вера в возможность проникновения в
тайны вечной, абсолютной жизни, сосуществующей рядом с обыкновенной жизнью,
кажется мне мистикой. Возьмите хотя бы его "Вторжение смерти" или "Синюю
птицу". Сплошная символика! Уж не он ли вдохновил последующих декадентов на
создание туманных образов? Я вполне согласен с Луначарским, который отметил эту
сторону творчества Метерлинка".
Зинаида была потрясена.
"Когда вы успели так изучить его творчество?" - воскликнула она.
Я с величественной простотой пожал плечами и заговорил о ней самой, намекнув на
глубокую симпатию, которую она мне внушает.
На мое не очень тщательно завуалированное признание Зинаида ответила легкой,
нетерпеливой улыбкой. Ей очень хотелось выяснить, в действительности ли я
являюсь читателем-феноменом.
"А как вы относитесь к Лессингу? - коварно спросила она. - Любите ли вы его
произведения?"
Автомат щелкнул мгновенно: о Лессинге я читал восемь раз и в биографии его
разбирался не хуже, чем художник в палитре.
"Кажется, Лессинг, - заговорил я с невозмутимым апломбом, - это единственный, не
считая Буало, великий критик, который был и крупным поэтом. Вы, конечно,
помните (!), что сказал о нем Гёте: "По сравнению с ним мы все еще варвары".
Его "Лаокоон" - ведь это шедевр! А "Эмилия Галотти"? "Натан Мудрый"? Сколько
наслаждения получаешь от чтения этих произведений! Меня просто поражает
стремление Лессинга в этих драмах к художественной правде, к мотивировке
действий, к правдивому изображению характеров. Вы помните его аллегорическую
притчу о трех кольцах в "Натане Мудром"?"
Я с удовлетворением уловил исполненный безмерного уважения взор Зинаиды и
продолжал сыпать трескучими фразами.
Я чувствовал себя первостатейным подлецом. Интересно, как относятся к своей
совести начинающие фальшивомонетчики? Но мне и в эту, и в последующие встречи
доставляло непростительное удовольствие видеть, как чуть-чуть колеблется
уверенность Зинаиды в том, что квалифицированный библиотекарь - а она не без
основания себя таковым считала - знает литературу лучше остальных смертных.
Но чем ближе мы становились, тем больше меня угнетало сознание того, что мои
книжные познания - бенгальские огни. Простит ли мне Зинаида это надувательство?
Беспокоило меня и то, что в последнее время она стала какой-то замкнутой. Может
быть, легкая зависть?
А вскоре наступила развязка. Однажды я пришел в библиотеку, преисполненный
мужественной решимости объясниться и разоблачить себя до конца. Выписывая
восьмерки от волнения, я переступил порог и за книжной стойкой увидел незнакомую
девицу. Н
...Закладка в соц.сетях
