Безвыходных положений не бывает

Владимир Маркович Санин
"Человеку свойственно улыбаться, улыбка-постоянный спутник радости, хорошего
настроения. Хмурых людей не любят, как не любят осенние тучи". Поэтому в жизни
никогда не мешает лишний разок посмеяться над собой и над ситуациями, в которые
мы иногда попадаем. И почитать рассказы В. М. Санина, рекомендующего
отправ­ляться в путешествие: далекое, например на Памир, или короткое, на
соседнюю улицу, - с улыбкой.
НА "ГАЗИКЕ" ПО "КРЫШЕ МИРА"
О ПРАВЕ НА МЕМУАРЫ
Я проехал восемьсот километров по дорогам Памира. Десять дней меня болтало и
швыряло, подкидывало и било о стенки кабины "газика". Я наслаждался и стра­дал,
восторгался и проклинал, называл себя счастлив­чиком и последним ослом- в
зависимости от ситу­аций, которые менялись чуть ли не с каждым поворо­том
колеса. Я познакомился со многими людьми. На всем Памире, наверное, людей живет
не больше, чем в моем районе Химки-Ховрино, но встречался и разгова­ривал с
людьми я чаще. Видимо, горный воздух распо­лагает к общению.
На Памире я летал на самолетах, ездил на машинах, катался на ишаке и ходил
пешком. Я ел мясо яка и пил молоко памирской коровы ростом с нашего теленка. Я
жил на пограничных заставах, на берегах бурного Пянджа и видел, как спускаются к
реке прекрасные афганки. Я играл в волейбол на высоте 2200 метров над уровнем
моря - это высота Мехико, учтите, олимпийцы. Я охотился на дикого кабана и едва
не сломал себе шею.
Надеюсь, я вас убедил" что имею законное право на мемуары.
Но прежде всего - о дороге на Хорог.
ДОРОГА НА ХОРОГ
Знаете ли вы, что такое Хорог?
Возьмите карту и найдите Душанбе, столицу Таджи­кистана. Теперь отправляйтесь на
юго-восток, кило­метров на триста...
Нашли? Позвольте в порядке расширения геогра­фического кругозора напомнить, что
Хорог - центр Горно-Бадахшанской автономной области, жители ко­торой смотрят на
мир свысока. Не потому, что они та­кие уж высокомерные и утонченные аристократы,
упа­си бог! Просто они живут выше всех, на "крыше мира", ибо город Хорог -
столица Памира, великой страны легендарных, неприступных гор.
Я расскажу вам о дороге на Хорог на тот случай, ес­ли вам придет в голову
счастливая мысль его посетить. Прежде всего не рассчитывайте на поезд: ближайшая
стальная магистраль проходит в сотнях километров от Памира. Летом можно за дватри
дня преодолеть на ав­томашине километров шестьсот горных дорог- это доставит
много радости любителю острых ощущений, ибо машина частенько будет проноситься в
сантимет­рах от бездонной пропасти. И наконец, самолет.
Я расскажу вам о воздушной дороге на Хорог. Она открыта всегда, за исключением
тех дней, когда нет погоды. А погоды обычно нет. То есть она есть, но нелет­ная.
Ибо когда на Памире облачность - лететь нельзя. Даже самые отчаянные воздушные
асы в таких случаях ограничиваются лишь проклятьями. Потому что поми­мо скрытых
облаками пяти- и шеститысячников на воздушной трассе Душанбе - Хорог есть еще и
Рушанское окно, о котором речь впереди.
И когда погоды нет, Памир закрыт. О нем можно думать, его можно даже видеть, но
попасть на него не­возможно. И десятки людей долгими неделями сидят на аэродроме
в Душанбе, молитвенно глядя на небо. Сидят отпускники-пограничники и партийные
работ­ники, ученые и колхозники, снабженцы и студенты - погоды нет для всех. А в
Хороге точно так же десятки людей с трогательной наивностью смотрят на небо: они
должны попасть в Душанбе, а оттуда - в Москву, Куйбышев и Читу.
Но погоды нет. Облака закрыли Памир на железный замок.
Мне неслыханно повезло - я ожидал погоду всего двое суток. Наутро третьего дня
меня разбудили и голо­сом, каким поздравляют при выдаче ордера на кварти­ру,
сообщили, что над Памиром безоблачно. И через час я летел, удостоенный
величайшей чести, доступной на самолете, - командир корабля пригласил меня в
ка­бину.

Незадолго до отъезда на Памир я беседовал с одним знакомым, который вернулся из
Швейцарии. Он зака­тывал кверху глаза и захлебывался от восторга. Он кри­чал,
что видел такие горы, от которых захватывает дух. Ах, эти Альпы! Ах, Монблан!
Самолет набрал высоту, и я засмеялся тихим тор­жествующим смехом. Куда ты
суешься со своими Аль­пами, жалкий хвастун? Да знаешь ли ты, что твой
пре­словутый Монблан здесь, на Памире, заблудился бы и затерялся, как школьник
на стадионе в футбольный день? Ты бы сейчас бегал по самолету, заглядывал во все
окна и жалобно блеял: "Монблан, где ты? Куда ты запропастился?"
Передо мной раскрывалась картина, написанная ве­личайшим на свете художником.
Миллионы лет назад, в период земных катаклизмов, из бурных и дрожащих от
чудовищного напряжения недр вырвались эти хреб­ты. С тех пор многое изменилось
на свете под той са­мой луной, о которой писал Экклезиаст. Человечество прошло
путь от пещерных рисунков до полотен Рафа­эля, от стрел до реактивных самолетов,
от звериных шкур до плащей "болонья". А вершины Памира оста­лись такими же,
какими были в те времена, когда в океанах, покрывавших землю, еще не появился
праро­дитель жизни - первый белок. Хотя по разным причи­нам мне не удалось в то
время побывать на Памире, но думаю, что дело обстояло именно так.
Высота - пять тысяч метров. Я сидел между коман­диром корабля и вторым пилотом и
не отрываясь смот­рел и смотрел.
- Москва, - кивнув налево, сказал командир.
Я сочувственно взглянул на него: видимо, и на при­вычных людях сказывается
кислородное голодание.
- Москва, - повторил командир. - Так мы назы­ваем эту вершину на хребте Петра
Первого.
Я поклонился Москве и Петру Первому. Остроко­нечные белые шапки вонзались в
небо. Безжизненное безмолвие... И только где-то далеко внизу кое-где мелькали
зеленые полоски. И казалось, что они - это случайное, что единственно сущее -
это горы, непо­стижимо огромные каменные тела, словно сошедшие с иллюстраций к
фантастическим романам. Командир показал вниз, где скрещивались две причудливые
чер­ные полоски. Это сливались реки Вахш и Сурхоб, и вниз стремился уже один
бурный Вахш, чтобы дать ток будущей Нурекской ГЭС и вместе с родным братом
Пянджем образовать Амударью.
Навстречу летит крохотная стрекозка. Наш самолет покачивает крыльями и, сделав
встречному Ан-2 этот изящный реверанс, берет курс на Пяндж. И мы летим в долине
этой реки. Налево - Советский Союз, напра­во - Афганистан. Два мира, разделенные
серо-зеленой полоской стремительного, полноводного Пянджа... Два крохотных
спичечных коробка - это одна из са­мых высокогорных в стране метеостанций.
Привет, друзья! Спасибо за погоду!
Горы, щетинясь зубчатыми пиками и острыми гра­нями, вонзаются в небо рядом с
самолетом. Мы летим совсем рядом с ними. Это величественно, торжествен­но и
немножко страшно.
- Погодите, - усмехается командир, - впереди еще Рушанское окно. А сейчас, между
прочим, нале­во - пик Коммунизма.
Все грандиозное, из ряда вон выходящее всегда вол­нует, и минут десять я как
завороженный провожал глазами это чудо природы, величайшую горную вершину нашей
страны. Все никло перед этим семи- и пяти­километровым исполином, даже
экзотическая гора Верблюд, действительно очень похожая на популярное животное,
даже ледник Медвежий, который недавно расшалился и унес с Ванчского аэродрома
ночевавший там самолет.
- Говорят, где-то в этих местах прогуливался со своей компанией головорезов
Александр Македон­ский, - прерывает мои размышления командир.
Я внимательно посмотрел вниз, но, честно призна­юсь, следов легендарного
завоевателя мне обнаружить не удалось. Видимо, их занесло снегом.
Мы летим по ущелью реки Пяндж. Здесь - шутки в сторону, оба пилота серьезны и
сосредоточенны. Один неосторожный поворот штурвала, и возможен "поце­луй с
горой". Сжатый с двух сторон каменными масси­вами, красавец Ил-14 кажется
хрупкой детской игруш­кой.
- Рушанское окно, - слышу я голос командира. Теперь я понимаю, почему на Памир
нельзя лететь, если на воздушной трассе хоть одно облачко. Самолет стремительно
несется между скалами, едва, кажется, не задевая их плоскостями. Это длится
минуту, это длится вечность.

Еще минут десять - и самолет идет на посадку. Простая земляная площадка, раза в
два больше фут­больного поля, - это и есть транспортное сердце Па­мира -
Хорогский аэродром. Навстречу бросаются встречающие. Я пожимаю руки пилотам,
мужествен­ным людям, для которых эти экзотические перелеты - обыкновенная
работа.
Такова дорога на Хорог.
МЫ ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ПУТЬ
Виктор Никифорович, мой гостеприимный хозяин, на прощанье сказал: "Мальчик,
вздохнув с облегчением, немедленно превращается в самого обыкновенного
дьяволенка".
Так вел себя и наш "газик". Он степенно выехал за ворота, высококультурно
прокатился еще метров двес­ти и, оказавшись вне поля зрения начальства, рванулся
вперед со скоростью тысяча километров в час.
- Наконец-то поездим по-человечески, - радостно заявил Витя.
- С ветерком, - восторженно поддержал Миша.
- Но все-таки... - назидательно начал я.
- Когда в Москве шофер нарушает правила движе­ния, его штрафуют. На Памире к
такому шоферу отно­сятся по-иному: ему ставят памятник. Вопросы есть?
Экипаж машины ГАЗ-69 - водитель Виктор Зелен­цов, механик-фотограф Михаил
Дмитриев и стар­шой - корреспондент Владимир Санин - восприняли напутствие поразному.
Водитель Витя погладил ба­ранку, ухмыльнулся и подмигнул фотографу.
Фотограф Миша погладил свой "Киев" и подмигнул водителю Вите. Что же касается
меня, то я слегка встревожился и твердо решил не спускать глаз со спидометра.
Я близко знаю одного хорошо воспитанного маль­чика, который с умильной
физиономией выслушивает распоряжения и послушно отвечает: "Да, папа. Конеч­но,
папа!" Но папа уходит, и...
- Безусловно, безусловно! - хором воскликнули Витя и Миша.
Это меня не очень успокоило, и вот почему.
ЧТО ТАКОЕ ПАМИРСКАЯ ДОРОГА
Представьте себе узкую двух-трехметровую ленту, ны­ряющую в горах, словно во
время пятибалльного штор­ма на море. С одной стороны ленты - километровая
каменная стена, а с другой - совсем наоборот: пустота. Точнее, пропасть, на дне
которой извивается стреми­тельный Пяндж. Каждые сто - двести метров лента круто
разворачивается, падает вниз или устремляется ввысь. Это и есть дорога,
связывающая город Хорог с районными центрами и кишлаками Памира.
Как видите, эта дорога менее благоустроена, чем ав­тострада Москва -
Симферополь. Теперь несколько экзотических подробностей.
Чтобы прорезать дорогу на памирских склонах, при­шлось немало поработать
динамитным скальпелем, и горы, весьма недовольные этой хирургической опера­цией,
без устали напоминают человеку о своем вздор­ном характере. Время от времени они
обрушивают на дорогу десятки тонн снега и камня и с удовольствием наблюдают
пробки, по сравнению с которыми москов­ские часы пик - секундная заминка,
детская шалость. Поэтому памирские водители - а я заметил, что они, как и их
пассажиры, в принципе не возражают дожить до преклонного возраста, - частенько
вежливо оста­навливают машины, не мешая лавине скатиться на дорогу. Кроме того,
на трассе уйма ухабов и рытвин, но зато нет асфальта.
Мне бы хотелось еще вам рассказать, как разъезжа­ются встречные машины, но я не
смогу этого сделать. То, что проделывал в таких случаях Витя, выше моего
понимания. По-моему, здесь имели место необъясни­мые нарушения физических
законов, ибо наш "газик" так вжимался в скалы или так повисал над пропастью, что
по всем правилам его экипаж должен был бы жа­риться в аду на медленном огне.
Теперь вы не хуже меня знаете, что такое памирская дорога.
БЕЗУСЛОВНО, САМАЯ КРАСИВАЯ
Изумительная река - Пяндж! На мой взгляд, безуслов­но, самая красивая горная
река в мире. По приезде до­мой я встретился с одним географом, который пытался
оспорить мое утверждение. Он скороговоркой пере­числил около тысячи горных рек и
заявил, что добрая сотня из них не менее, если не более, красива, чем Пяндж. Он
показывал мне фотографии, зачитывал сви­детельства путешественников и даже
заключения уче­ных советов. Его доклад по этому поводу мог бы убе­дить камень,
но не меня.

Я терпеливо выслушал этого человека и разбил его наголову одной фразой: "Самая
красивая горная река в мире - это Пяндж". Вы бы посмотрели, как он завер­телся
вокруг, доказывая, что я не прав. Он до сих пор чуть не каждый день мне звонит и
умоляет: "Ну, признайте, пожалуйста, что есть горные реки более краси­вые, чем
Пяндж!"
Я с радостью облегчил бы участь этого человека, но факты для меня превыше
эмоций. Я твердо стою на своем. Правда, кроме Пянджа, я ни одной горной реки не
видел, но это не меняет дела. Главное - внутреннее убеждение, глубокая вера в
истину. А это у меня есть.
Пяндж стремится вниз, подпрыгивая на камнях, разбиваясь о скалы и бесчисленные
отмели-островки. У него удивительная светло-зеленая вода - такой она кажется с
высоты дороги, холодная и чистая. На Пяндж можно смотреть часами, он все время
разный, как море. Он кажется игривым и ласковым, но будьте с ним осторожны!
Пяндж не терпит, когда к нему относятся фамильяр­но. Рассердившись, он может
сурово поступить с чело­веком, беспечно входящим в его бурные воды.
Вот с кем у Пянджа самая нежная, интимная друж­ба - так это с рыбаками. Своих
друзей он охотно снаб­жает отличной рыбой маринкой, а когда у него хоро­шее
настроение, то и форелью, царицей пресноводных рыб. Памирские рыбаки - отважные
люди. Если наш равнинный рыбак в случае неудачи может заглянуть на рынок, то на
Памире дело иное. Здесь рынков нет. Не поймал рыбу - иди назад с пустыми руками,
не обра­щая внимания на град соболезнований.
Но памирский рыбак великодушен и щедр. Однаж­ды к нам попросился в машину седой
таджик с пудовой связкой рыбы. Километра через полтора мы догнали человека с
удочкой, бредущего по дороге в крайне уд­рученном состоянии. Наш старик попросил
остановить машину, и мы стали свидетелями трогательной панто­мимы. Старик
разделил свою связку на две равные час­ти, отдал половину неудачнику, и тот
мгновенно ожил, как политая водой роза на солнцепеке.
Весело беседуя, рыбаки быстро пошли вперед, раз­махивая своей добычей.
За исключением нескольких участков, Пяндж течет вдоль всей дороги на Калаи-Хумб,
райцентр в двухстах восьмидесяти километрах от Хорога. И все время я лю­бовался
этой несравненной рекой, которую, как вы ви­дите, я с полным основанием считаю
самой красивой горной рекой в мире.
ЖИВОТНЫЙ МИР
К моему удивлению, в первые дни пребывания на Па­мире я не видел ни одного
ишака. Я рыскал по доро­гам, наводил справки, просмотрел все глаза - ни слуху ни
духу. Но вот мы отправились в Калаи-Хумб, и все стало на свое место: густое,
благородное "и-а! и-а!" оживляло горную трассу на всем ее протяжении.
Уди­вительно славное животное ишак, эта остроумная ка­рикатура на лошадь! Иной
раз не веришь своим глазам: по дороге передвигается огромная связка хвороста.
Присматриваешься - видишь под связкой четыре кро­хотных семенящих копытца.
Памирский ишак немного грустен: он сознает, что машина его вытесняет. Может
быть, поэтому он всегда покладист и охотно оказывает услуги. Я, кстати,
вос­пользовался этой слабостью и прокатился на ишаке, цепляя ногами землю.
Видел я и верблюда. Но у него было такое высоко­мерно-презрительное выражение
лица, что я не решил­ся с ним заговорить. Мы расстались, так и не
предста­вившись друг другу.
Собаки на Памире отличаются необыкновенной выносливостью. Почти всю дорогу они
нас не покида­ли. Завидев нашу машину, собака срывалась с места, и несколько
километров мы ехали в сопровождении по­четного эскорта, разрывавшегося от лая.
Затем эста­фетную палочку принимала другая собака, которую сменяла третья. Еще
никогда в жизни, пожалуй, я не принимал такой порции собачьего лая.
Я дважды видел дикого кабана, видел огромного ор­ла: он взлетел со скалы метрах
в ста от нашей машины, и это было величественное зрелище.
Кроме того, я видел своими глазами горного козла, медведя, снежного барса,
лисицу, сурка, ядовитую гюр­зу, дикобраза и куницу.
Я очень благодарен работникам Хорогского музея, любезно показавшим мне отличные
чучела этих живот­ных.
МОЙ ДРУГ МИША ДМИТРИЕВ

Человек, влюбленный в свое дело, всегда симпатичен. Миша симпатичен вдвойне. Вопервых,
он фанатич­ный фотограф-любитель, мечтающий об уникальных кадрах - вроде
каменной глыбы, падающей на наши головы. Во-вторых, Миша - весьма приятный юноша
с высокого качества глазами, лирической улыбкой и добрым умом. Даже в солдатской
форме он кажется каким-то домашним и мягким, хотя Миша хороший сол­дат. Он может
с закрытыми глазами разобрать, вычис­тить и собрать автомат, без устали ездить
на лошади и съесть два обеда (а солдаты знают, что, кто силен за столом, тот
вообще силен).
Миша оказался необыкновенно интересным спут­ником. На мир он смотрел глазами
фотографа и буду­щего кинооператора, а эти глаза видят то, что упускают другие.
Миша видел ракурс - слово, которое всегда ставило меня в тупик. Когда я
восторгался его снимка­ми, многие из которых достойны стать открытками, Миша
недовольно морщился.
- Фотография, как и кино, только тогда становится искусством, - важно говорил
он, - когда в нее вкла­дываешь философию. А я ее еще не окончательно вы­работал.
Памир Миша объездил вдоль и поперек и всю доро­гу начинял меня всякими полезными
сведениями.
- Недавно на этом месте обломком скалы вдребезги разнесло радиатор одной
машины, - сообщал он. - Вот здесь, смотрите!
Я осторожно задирал голову, а Миша продолжал:
- А на том повороте в прошлом году в Пяндж слете­ла машина. Во-он задний мост
валяется, видите?
Но я смотрел не столько на задний мост, покоив­шийся далеко внизу, сколько на
стрелку спидометра, которая дрожала от страха рядом с отметкой "60".
- Стоп! - кричал Миша. - Кадр!
Мы выходили из машины и смотрели, как Миша выбирает ракурс. Он залезал на гору,
спускался вниз, становился на колени, кувыркался, извивался и нако­нец щелкал
затвором. А на скале чуть заметно темнела надпись: "Шт. капитан Топорин прошел
8.1911 г.".
И машина мчалась до следующего "стоп!", потому что Мише нужно было заснять
водопад, низвергав­шийся с полукилометровой высоты, очаровательную девочкутаджичку
и аиста на островке посреди реки.
Миша - солдат, а служба памирских погранични­ков сурова: горы и снега, обвалы и
дожди. Но у Миши всегда с собой фотоаппарат и мысли об искусстве, ко­торыми он
делится с каждым, кто умеет слушать и спо­рить. Я осторожно поинтересовался, как
относится к Мишиным увлечениям начальство.
- Дмитриев? - Виктор Никифорович сразу заулы­бался. - Скажу по совести: если
солдат умеет только рассуждать о философии искусства - этого нам мало. Солдату
кроме хорошей головы нужны и другие каче­ства. У Миши они есть. Но мы сознаем,
что в его ранце лежит не жезл маршала, а диплом кинооператора, и не мешаем
развиваться этой страсти. Скоро мы купим ему киноаппарат - пусть снимает фильмы
из жизни пограничников. Покажете их в Москве?
Мои полномочия, как вы понимаете, позволили мне ограничиться лишь
дипломатическими заверениями.
- Кстати, - продолжал Виктор Никифорович, - вам повезло, что вы едете вместе с
Мишей. У него есть великолепный опыт вытаскивания машин из обвала. Дмитриев до
сих пор сокрушается, что не заснял эту сцену.
Я спросил у Миши об этой истории. Он долго мор­щился, отнекивался, отмахивался и
ворча рассказал об истории своей поездки в Мургаб.
- Наверное, наша машина чем-то не приглянулась памирскому демону, заведующему
обвалами, - излагал он. - Сначала этот тип швырнул в нас десяток тонн снега, но
не попал. Мы на руках перетащили "газик" через обвал и поехали дальше. Тогда
вниз полетело тонн двадцать - мимо! И так далее. Убегали от обва­лов, как от
бомбежки. Эх, камеры с собой не было! Ка­кие кадры! Какие кадры! - И Миша
застонал: какие кадры были безвозвратно утеряны для мирового кине­матографа!
Мы разговаривали о Памире, о книгах, о кино и во­обще о жизни. Мыслил Миша
парадоксально.

- Сюжет придумал лентяй, чтобы легче было жить, - заявлял он.
Или:
- Ум и эрудиция - это как человек и одежда.
С ним всегда хотелось спорить - верный признак интересного собеседника.
Миша хочет стать кинооператором. Он будет им. Михаил Дмитриев - вы запомнили это
имя?
МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ
По дороге в Калаи-Хумб с нами ничего не произошло, если не считать двух обвалов,
одного камня, рухнувше­го сзади в двадцати метрах, лопнувшей камеры и
не­скольких мгновений, когда мне казалось, что мы сей­час будем купаться в
Пяндже вместе с машиной.
Но из всех этих испытаний Витя Зеленцов выходил с честью. Он оказался
первоклассным шофером, муд­рым и осмотрительным. На крутых виражах он никогда не
делал больше семидесяти километров в час и никог­да не обгонял машину, если не
был абсолютно уверен, что наш "газик", может быть, не сорвется в Пяндж.
Многие памирские водители знают Витю и относят­ся к нему с большим уважением.
Передо мной одна из многих фотокарточек, которые сделал в дороге Миша.
Многотонный снежный завал закрыл дорогу, и только Витя решился через него
проскочить. "Газик" врезался в снег, подмял его и выскочил на дорогу. Мало того,
Витя возвратился по проторенным следам и протащил через завал груженый самосвал,
водитель которого, мо­лодой таджик, крепко пожал наши руки. Я заслужил это
рукопожатие, так как именно мое предупреждение: "Смотри, как бы чего не вышло!"
- вдохновило Витю на этот трудовой подвиг.
Витя - на редкость хладнокровный и невозмути­мый человек. Лишь один раз я видел
его чуть возбуж­денным - во время охоты на дикого кабана, о которой я расскажу
потом. Даже когда по дороге лопнула каме­ра и обнаружилось, что запасной баллон
никуда не го­дится, Витя обошелся без положенных в данной ситу­ации энергичных
выражений. Два часа мы мокли под дождем, и за это время Витя ни разу не повысил
голоса. Ни разу он не чертыхнулся и когда мы намертво за­стряли на втором
снежном завале. Между прочим, я с удовольствием вспоминаю этот случай, ибо
благодаря мне Витя сумел вырвать машину из снежного плена. Я вышел из кабины, и
облегченный "газик" выбрался на дорогу.
Подлинным виртуозом показал себя Витя, пробива­ясь через отары овец и стада
коров. Если они шли на­встречу, то в быстрейшем расставании были заинтере­сованы
обе стороны. Но когда машина догоняла жи­вотных, передвигавшихся по дороге со
скоростью два километра в час, начинался спектакль. Овцы преспо­койно шли
вперед, думая о машине не больше, чем о проблеме марсианских каналов. Пастух, в
жизнь кото­рого подобные встречи вносили приятное разнообра­зие, шел рядом с
машиной и беседовал со мной о меж­дународном положении. Наконец Витя, на
которого всякое снижение скорости действовало удручающе, включал сирену и
вклинивался в дружные овечьи ряды.
Почувствовав на своих шкурах холодок бампера, овцы с сожалением отходили в
сторону.
Хуже было с коровами. Старые, умудренные жиз­нью коровы уступали дорогу без
борьбы. Они отходили и презрительно косили на машину черным глазом. Но юные
коровенки вели себя по-иному. Они долго, по целому километру неслись впереди
машины, не давая Вите ни малейшего шанса. Но и в этой сложной ситу­ации,
способной взбесить самого хладнокровного во­дителя, Витя находил лазейку и
оставлял коровенок с носом.
По десять - двенадцать часов в сутки наш "газик" носился по дороге, подпрыгивая,
ныряя и вибрируя каждой деталью. Но когда мы приезжали на место и без сил
валились в постели, Вити с нами не было. Еще дол­го он оставался один на один со
своим "козликом", чистил его, простукивал и прослушивал, гладил устав­шие за
день колеса и даже, наверное, целовал машину на прощанье, как казак любимую
лошадь. Но это уже только мое предположение.
Между прочим, прошло то время, когда в армию шли просто служить. Это когда-то
солдат мог принести с собой в "гражданку" лишь знание устава и умение за­стелить
свою койку. Прошло то время, уважаемые това­рищи. Нынче в армию идут учиться,
ибо армия - са­мая крупная в стране школа производственного обуче­ния. Армия
нынче на колесах, а это значит, что солдат принесет в "гражданку" удостоверение
тракториста, слесаря-ремонтника, связиста, радиста и шофера. И какого шофера! Да
я уверен, что за Витю Зеленцова будут драться на рапирах директора всех
барнаульских автобаз! Потому что Витя - король водителей, а усади­ли его на трон
и короновали здесь, на Памире. И если его величество не привезет в родной
Барнаул орден Зо­лотого Руна, то удостоверение шофера первого класса наверняка.

Хотите пари? Ставлю десять против одного.
На памирских дорогах я взял десятка два интервью. Среди лиц, оказавших мне эту
честь, были два чабана, один бульдозерист, восемь школьников от первого до
пятого класса, старушка с раздавленной курицей, ме­ланхоличный завмаг и
секретарь райкома партии. Я уз­нал, что животноводство на Памире на подъеме, что
бульдозерист Али назвал сына Али в честь деда Али, что самое трудное на свете -
это арифметика, что за курицу, раздавленную не нами, должны платить мы,
поскольку все шоферы одним лыком шиты, что с куре­вом бывают перебои и что я еду
по той дороге, по кото­рой в прошлом году проезжали Ганзелка и Зикмунд.
Последнюю подробность мне сообщали почти все встречные, и я так к этому привык,
что, желая доста­вить удовольствие очередному собеседнику, невинным голосом
спрашивал:
- А не проезжали случайно по этой дороге извест­ные чехословацкие
путешественники... как же их фа­милии?..
И собеседник, подождав, когда я бессильно умолк­ну, с гордой торжественностью
говорил:
- Проезжали, товарищ, а как же, товарищ. Запиши, товарищ, их фамилии: Ганзелка и
Зикмунд.
И прощался, чрезвычайно довольный.
Пока я размышлял на эту тему, мы проехали мимо колхозной бензоколонки и
стоявшего рядом с ней "га­зика" - весьма, кстати, популярной на Памире маши­ны,
на которой ездят и председатели колхозов, и секре­тари обкома. Что-то в этой
машине меня поразило - это уже из области подсознания. Я попросил Витю
вер­нуться обратно. Высокий загорелый парень заливал в бак бензин. Машина как
машина, копия нашей. И все-таки в ней было что-то такое неуловимо знакомое. Ба!
Конечно, номер! МОК!
- Давно из Москвы? - окликнул я парня. Он мгновенно обернулся.
- Три месяца! - радостно завопил он. - А ты?
- Десять дней! - не менее радостно завопил я. - Привет, земляк!
С минуту мы лупили друг друга по плечам.
- Ну, как там Москва? - гремел парень. - Соколь­ники на месте? А Третьяковка? А
Серебряный бор?
- На месте, на месте, - успокоил я. - И Лужники тоже.
- Лужники! - застонал парень. - Хочу в Лужники! На футбол желаю! В кафемороженое!
Парень успокоился только тогда, когда я клятвенно пообещал поклониться всем
названным им местам. Он шофер Московской экспедиционной базы Академии наук, и
зовут его Борис Гайдис. Сейчас он обслуживает сейсмические станции Памира,
который он, между прочим, полюбил "почти как Москву". Борис просил передать
привет его сестре Нине и на прощанье реко­мендовал навестить чету сейсмологов в
кишлаке Хостав.
До Хостава было километров шестьдесят такой до­роги, по сравнению с которой уже
пройденный путь казался легкой разминкой. При малейшей попытке за­говорить наши
челюсти оглушительно лязгали, норовя прищемить языки. Машина прыгала по камням,
как кузнечик. Несколько раз я бодал головой ветровое стекло и чуть не прошиб
теменем верх.
Но наши муки были не напрасны. Для того чтобы познакомиться с Женей и Славой
Гарнец, не жалко было бы потрястись и в пять раз больше. Короли, на­носящие
визиты своим коллегам по профессии, поло­пались бы от зависти, если бы увидели,
как нас встре­тили супруги Гарнец.
Я сейчас расскажу вам об этой встрече. Сначала нас отвели в подготовленную для
высоких гостей резиден­цию, пол которой был устлан драгоценными мехами. Мы
приняли ванну, переоделись и уселись за роскошно сервированный стол. Играла
музыка, юная Саломея танцевала причудливый танец, произносились привет­ственные
речи...
Так вот, не ухмыляйтесь - здесь все истинная прав­да. Чистенькая, аккуратная
кибитка была дворцом для нас, блудных автобродяг. На пороге кибитки лежала шкура
медведя - уверяю вас, для ее бывшего обладате­ля она была достаточно драгоценна.

Мы умылись сту­деной ключевой водой и уселись за стол, на который Женя выложила
все, чем была богата и рада семья Гар­нец. Быть может, свадебный стол Рокфеллера
выглядел более пышно, но черта с два пресыщенные миллионе­ры ели с таким
аппетитом, как мы! Мы распили завет­ную бутылку "Старки", и перед нами плясало
самое очаровательное, самое курносое и симпатичное суще­ство на свете - Оксана
Гарнец, памирский цветочек, которому на днях исполнилось год и два месяца.
Женя и Слава открыли нам великую тайну. Оказы­вается, сейсмология -
интереснейшая из наук, и они, Женя и Слава, занимаются самым прекрасным делом,
которое только могло выпасть на долю смертных.
Они показали нам сейсмостанцию - белый фургон с уникальным оборудованием. Слава
объяснил, что сейсмолог - своего рода психиатр, он изучает Землю, когда у нее
начинаются пляски святого Витта. Я и не подозревал, что наша старая, мудрая
Земля все двад­цать четыре часа в сутки трясется и бурлит, как густая похлебка.
Каждые три часа Слава и Женя прощупыва­ют земной пульс, снимают показания и
изучают про­явленные пленки. И иногда озабоченно качают голо­вами: это значит,
что сейчас где-то очень тревож­но. Землетрясение на Памире не редкость. Всего
лишь за месяц до моего приезда Гарнецы поставили Земле за поведение пять баллов.
А это плохая оценка: чем Земля хуже себя ведет, тем больше баллов ей
вы­ставляют.
Раза два в месяц в кишлак приезжает Борис Гайдис. Он привозит продукты, пленки,
свежие памирские но­вости, забирает сейсмограммы и отвозит на центральную
станцию. Ежемесячная норма Бориса - тысяча километров памирских дорог, и поэтому
в кругу своих друзей он настроен лирически. Он рассказывает им о Лужниках и
Сокольниках, о сестре Нине и о товарищах из автобазы Академии наук. Запив свой
рассказ де­сятью пиалами чаю, Борис вздыхает, садится в "газик" и мчится к
другим сейсмологам, которые ждут его, как астроном любимую комету, как дети в
пионерлагере - родительский день. Ибо Борис Гайдис - самый попу­лярный человек у
сейсмологов Памира.
Проводив Бориса и уточнив свои взаимоотношения с Землей, Женя и Слава утверждают
повестку дня. Се­годня предстоит много работы, и ее нужно успеть за­вершить.
Нужно проведать учителя, помочь по ариф­метике детям соседа, заготовить топливо,
почитать - хотя бы сто страниц книги, повторить английский, убить куропатку,
поспорить о том, куда поступать - на геолого-почвенный или физико-технический,
ответить на все вопросы Оксаны, написать письма домой и по­слушать радио. Кроме
того, необходимо в час заката полюбоваться несравненным памирским пейзажем,
чтобы навеки сфотографировать в своей памяти фан­тастические очертания горных
хребтов, водную фе­ерию темпераментного Пянджа...
Мы заехали в гости на минутку, а прожили в Хоставе целые сутки. Мы допоздна
говорили о землетря­сениях, радиопередачах, детях, стихах, гастрите и охо­те, на
которую, кстати, мы отправились ранним утром и о которой я расскажу отдельно. Мы
обменялись адре­сами и обещали друг другу писать. На прощанье Миша нас
сфотографировал, и эта карточка сейчас передо мной.
Я знал и видел романтиков, которые с горящими глазами ехали на экзотические
окраины. Они пели "Бригантину" и смотрели вдаль голубыми глазами. Им снились
облака, шалаши и любовь. Не все они пред­ставляли себе, что облака - это ливни,
шалаш - это насморк, а любовь - это дети.
И среди романтиков начался естественный отбор. Жизнь есть жизнь, и не будем их
судить, ведь не из всех людей поэт рекомендовал делать гвозди.
Привет вам, Женя, Слава и Оксана Гарнец!
ОХОТА НА ПАМИРЕ
Охота на Памире, как и во всяком другом месте, на­чинается с рассказов об охоте.
Ибо охотничьи расска­зы - важная, едва ли не самая главная составная часть
охоты.
Мы - это мои попутчики в путешествии по Памиру Миша Дмитриев и Витя Зеленцов,
сейсмолог Слава Гарнец и я - допоздна вспоминали свои охотничьи приключения.
Крохотный кишлак Хостав, прилепив­шийся к подножию трехтысячника, мирно спал, а
мы глотали чашку за чашкой горячего зеленого чая и ни­как не могли улечься.
Сейсмолог Женя, юная жена сейсмолога Славы, проводила воспитательную работу
среди будущего сейсмолога Оксаны, которая выделы­вала всякие акробатические
трюки в своей колыбельке. Мотоциклетная фара, вытягивая соки из нескольких
батареек, освещала увешанную оружием стену ки­битки.
Больше всех владел разговором Слава, бывалый охотник, имевший на своем лицевом
счету гигантского кабана весом в триста килограммов, дюжину куниц, нескольких
лис, выдру и даже медведя, в которого Сла­ва чуть-чуть не попал. Миша с жаром
рассказывал про двух архаров - горных козлов, сраженных его меткими пулями. Витя
излагал историю с волком, на биографии которого он поставил точку, а я старался
больше мол­чать, так как мои охотничьи трофеи ограничивались галкой, контуженной
в детстве из рогатки. Кроме того, меня сильно смущал предстоящий подъем в четыре
ча­са утра. Как я ни старался отогнать эту мысль, она на­хально возвращалась и с
ухмылкой напоминала, что в самое заветное для сна время меня выдернут из
спаль­ного мешка, как морковку.

Не буду вам рассказывать, как это произошло. У ме­ня до сих пор кровь стынет в
жилах, когда я вспоминаю эту сцену. Скажу только, что в четыре утра моросил
мерзкий дождик, и отвратительный ветеришко задувал холодные капли за шиворот. Я
быстро отсырел, как по­лено, и тихо проклял ту минуту, когда мне пришла в голову
дурацкая мысль поохотиться в горах.
Однако отступать было некуда, и наш отряд двинул­ся в поход. Как объяснил
старожил Слава, в трех кило­метрах от кишлака, в горах, находится крупное
место­рождение кабанов с небольшой примесью медведей. По дороге Слава дал нам
последние инструкции. Каба­на нужно бить наповал, иначе раненый зверюга,
рассвирепев, понесется в атаку, как танк, со страшной скоростью. В этом случае
его следует подпустить на де­сять шагов, а потом ловко отпрыгнуть в сторону.
Кабан по инерции промчится вперед, а вы должны в это вре­мя, если успеете,
вскарабкаться на высокий камень, где будете в полной безопасности. Я выслушал
эти настав­ления с огромным вниманием и даже вызубрил их на­изусть. Затем Слава
рассказал, как опускать вниз добы­того кабана, но эта часть его доклада
показалась мне менее интересной, лишенной практического значения. О медведе же
Слава лаконично заметил, что его следует стрелять наверняка либо вообще оставить
в покое: тог­да медведь не тронет. Я тут же про себя решил оставить в живых всех
встречных медведей, и, как вы убедитесь, мое слово не разошлось с делом.
Три километра по дороге мы отшагали быстро, и Слава начал разыскивать тропу,
ведущую в горы. Днем, когда тропа была не нужна, она буквально вязла в гла­зах,
но сейчас, в темноте, словно провалилась сквозь землю.
- Вообще-то подъем пустяковый, тысячи две мет­ров, - успокоил Слава. - Полезем
так.
Если вы никогда не карабкались ночью на почти от­весную гигантскую гору, когда
скользкие от дождя кам­ни, на которые вы доверчиво ступаете, рвутся из-под ног,
заставляя вас с воплем хвататься за спасительный чахлый кустик, - вы меня не
поймете. Первая сотня метров едва ли не вышибла из меня дух; вторую сотню я
преодолел, посылая на каждом шагу приветственные телеграммы родным и знакомым;
затем я рухнул на широкий камень и дал интервью представителям печа­ти. Я
заявил, что этот камень кажется мне удивительно симпатичным и я хочу именно на
нем провести послед­ние минуты своей жизни. Слава хладнокровно сооб­щил Мише и
Вите, которые уже вскарабкались под са­мую тучу, что по техническим причинам
назначается привал, и ободряюще заметил, что до небольшого пла­то, на котором мы
будем отдыхать, осталась сущая че­пуха - метров пятьсот. Полкилометра скользкой
го­ры - это для меня, который раздувался от гордости, поднимаясь на пятый этаж!
Тем не менее на плато я поднялся и считаю именно это, а не книжки, выпущенные по
недосмотру изда­тельств, своим наибольшим жизненным успехом. Я ду­мал об этом,
распластавшись на земляном полу крохот­ной охотничьей кибитки. Мои товарищи тоже
занима­лись небесполезным делом: Слава и Витя разводили в кибитке костер, а Миша
разыскивал в бинокль кабанов и медведей на укутанных молочной пеленой склонах
гор.
Затрещал костер. Мы быстро просушили мокрую одежду, с волчьим аппетитом
опустошили две банки мясных консервов и выпили термос чаю. Стало весе­лее. Слава
вновь рассказал историю о том, как он вса­дил жакан в кабана, Миша напомнил про
двух архаров, а Витя тут же добавил, что своего волка он уложил с первого
выстрела.
- Кабана нужно скатывать с горы вниз! - напом­нил Слава. - Как куль с картошкой.
- Архаров я уношу на плечах, - вставил Миша.
- А я с волка снимаю шкуру - и в рюкзак! - про­информировал Витя.
Я не помнил, что сделал со своей галкой, и поэтому ограничился глубокомысленными
кивками, свидетель­ствовавшими о том, что скатывать вниз кабана, таскать на
плечах архаров и сдирать шкуры с волков - занятие, которое мне лично неплохо
знакомо и даже малость наскучило.
- Дождь кончился! - радостно возвестил Миша.
Минут двадцать, передавая друг другу бинокль, мы осматривали окрестности. Горы
словно вымерли - ни­чего...
- Прозевали рассвет, - сокрушался Миша.
- Дело бесполезное, - хмуро заметил Витя.

- А Маркович? - возразил Слава. - Мы-то еще поохотимся, а ему каково ехать в
Москву с пустыми руками? Пошли-ка на ту гору, ей-богу, выгоним кабана из пещеры!
Тщетно я суетился вокруг него и взволнованно до­казывал, что я не эгоист, что
только ради меня незачем лезть на эту километровую вершину, - Слава был
не­умолим.
- Вы наш гость, - твердо сказал он. - Хороши мы будем, если не покажем вам
настоящей охоты!
Чертыхаясь про себя, я уныло поблагодарил его за внимание. Наш путь лежал через
ущелье, по которому, громыхая, несся стремительный поток вспененной во­ды. Между
прочим, весьма величественное зрелище. В двух-трех километрах вверху таяли
снега, и рожденный ими поток стремился в пограничный Пяндж с такой скоростью,
словно ужасно боялся опоздать. По камням мы перебрались через поток, разыскали
тропу и начали подъем. На склонах расцветал дикий урюк, яркими точками краснели
маки, но мне было не до них. Еже­дневная пачка сигарет, лифты и эскалаторы
Москвы не самые прогрессивные элементы тренировки для охот­ников-альпинистов.
И в этой довольно-таки мрачной ситуации про­изошло событие, воспоминание о
котором долгие годы будет греть мою душу.
Вверху, метрах в двадцати от нас, высилась глыба ве­личиной с двухэтажный дом.
Витя сделал из нее на­блюдательный пункт.
- Хоть бы одну паршивую куропатку увидеть! - возмущался он. - Что у них,
выходной сегодня?
И тут из-под глыбы рванулась огромная грязно-се­рая туша.
- Кабан! - заорал я не своим голосом. - Кабан!
Да, кабана первым заметил я и горжусь этим откры­то, с высоко поднятой головой.
Вы легко можете про­верить этот факт, лично спросив очевидцев. Поезжайте на
Памир, в кишлак Хостав, и Слава Гарнец покажет вам то место, где я первым
заметил кабана. Правда, по­том, после охоты, Витя пытался было промямлить, что
он увидел кабана одновременно со мной, но его подня­ли на смех - настолько всем
было очевидно, что лич­ность кабана первым установил я.
Честно выполнив свой долг, я заслужил право на от­дых. Тем более что у нас с
Витей было одно ружье на двоих, и в момент, когда я первым заметил кабана - я не
устану повторять это всю жизнь, - оно находилось в Витиных руках. Я стоял и
следил, как и другие вносят лепту в общее дело. Пока Витя богохульствовал по
по­воду своей осечки, а Слава поправлял очки, Миша вы­стрелил и - промахнулся.
Зверь унесся, как вихрь, - видимо, какое-то шестое чувство подсказывало кабану,
что следующий выстрел должен произвести я. С неис­товым гиканьем мои друзья
понеслись в погоню. Я и не пытался следовать за ними, поскольку сил у меня
оста­валось ровно столько, чтобы спуститься с горы, а не наоборот. Я стоял и
ждал, кто появится первым - ка­бан или его преследователи. Я понимал, что если
пер­вым будет кабан, то моя командировка может закон­читься на неделю раньше
срока, ибо двадцатипудовому зверюге с его клыками я мог противопоставить только
Славины инструкции, фотоаппарат и высшее образо­вание. К счастью, все обошлось
лучшим образом. Один за другим, взмыленные, подошли мои друзья. В их гла­зах
пылал неукротимый охотничий азарт. Была приня­та резолюция: я отправляюсь вниз,
чтобы следовать вдоль ущелья к дороге, остальные - искать сбежавше­го кабана.
Мы расстались, и я тихонько побрел вниз, размыш­ляя о всякой всячине. Но вскоре
мои размышления со­средоточились на одном пункте: в том же направлении, именно
вниз, вели следы кабана. С легким беспокойст­вом я спустился к ущелью и начал,
прыгая с камня на камень, пробираться к дороге.
И тут я увидел его второй раз. Метрах в пятидесяти выше ущелья в глубине пещеры
темнела знакомая грязно-серая туша. Соблюдая максимум достоинства, я проследовал
мимо. Быть может, кое-кто из вас на моем месте нанес бы кабану визит вежливости
и покалякал на местные темы, но я не так воспитан, чтобы заходить в чужой дом
без приглашения. Кроме того, я догады­вался, что кабан устал от всей этой
кутерьмы, и поэто­му старался ступать бесшумно, не шаркая подошвами. Мы
расстались, довольные друг другом.
Час спустя я вышел на дорогу, где в условленном месте встретился со своими
коллегами. Мы молча дви­нулись домой, переживая свою неудачу.
- Вон там, - Слава не выдержал и указал на высо­ченную гору, - я убил своего
кабана. Я свалил его вниз, как мешок картошки.

- А я, - оживился Миша, - своих архаров перетас­кивал на плечах.
- Шкура моего волка едва влезла в большой рюк­зак! - важно сообщил Витя.
Хороша охота на Памире!
БЕЗВЫХОДНЫХ ПОЛОЖЕНИЙ НЕ БЫВАЕТ
Рассказы
БЕНГАЛЬСКИЕ ОГНИ
К двери книжного магазина одновременно подошли два молодых человека. Один из них
вежливо посторо­нился, пропуская другого вперед, тот в свою очередь сделал
широкий жест: проходите, мол, вы первым. По­ка они обменивались любезностями,
дверь захлопну­лась, и молодые люди ошеломленно уставились на таб­личку:
"Закрыто на обед".
Жертвы хорошего тона взглянули друг на друга и рассмеялись.
- Чрезмерная вежливость вредна, как и всякое из­лишество, - нравоучительно изрек
один из пострадав­ших. - Что же, однако, целый час делать? Я ведь спе­циально
сюда пришел!
- И я тоже, - ответил другой. - Но этот час нужно как-то прожить. Посидим в
скверике? Будем знакомы: Борис.
- Георгий. Посидим, пожалуй.
- Говорят, "Утраченные иллюзии" в магазин при­везли, - сказал Борис, усаживаясь
на скамье.
- Этот слух и привел меня сюда. Вы любите Бальза­ка, Борис?
Борис неожиданно смутился, потом на мгновение задумался и хитро взглянул на
собеседника.
- Конечно. Отец, как говорят, современного ре­ализма! Жаль только, что он искал
спасения в клерика­лизме и абсолютизме. Но какая блестящая идея - представить
общество в виде живого организма! Пере­несение им в литературу методов СентИлера
и Кювье делает его произведения необыкновенно последова­тельными, не
правда ли?
- Вы, простите, не литературовед? - воскликнул Георгий, пораженный этим
фейерверком ученых фраз.
Борис, видимо, ждал этого вопроса и улыбнулся:
- Нет, инженер-конструктор.
- Очень рад, Борис, что вы любите и так хорошо знаете Бальзака, он и мой любимый
писатель. Инте­ресно, какой из его романов производит на вас наи­большее
впечатление?
- Трудно сказать. Дело в том, что я не читал ни од­ного...
- ??!!
На лице Георгия было написано такое искреннее недоумение, что Борис не выдержал
и расхохотался:
- Вижу, без объяснений не обойтись. Что ж, время, к счастью, вернее, к
сожалению, у нас есть. Согласны запастись терпением?
Георгий кивнул.
- Я вам сказал правду, - начал Борис, - Бальзака я действительно ничего не
чи­тал, за исключением двух-трех новелл. И вообще очень мало читал... вплоть до
по­следнего времени. В институ­те все свободное время про­водил в лабораториях,
а по окончании втянулся в работу завода, с другом станок заду­мали
конструировать - не до беллетристики.
Началось это осенью про­шлого года. Зашел я в завод­скую библиотеку посмотреть
технические новинки, и за книжной стойкой вместо ста­рой ворчуньи Марии
Анто­новны увидел существо абсо­лютно неожиданное. Вы пом­ните картину Риберы
"Святая Инесса"? Так представьте се­бе эту святую красавицу в библиотечном
халате, с ог­ромным узлом каштановых волос, с грустным взором на­ивных черных
глаз - и вы поймете, почему язык у меня стал тяжелым, как жернов.

Молча уставиться с открытым ртом на незнакомую девушку - довольно верный способ
стать в ее глазах неисправимым ослом, и я заговорил. Узнал, что Мария Антоновна
ушла на пенсию, а она приехала к нам на работу по окончании библиотечного
института. В биб­лиотеке никого не было, и я, нимало не беспокоясь о бешенстве
тщетно ожидающего меня Николая, моего соратника, прилип к книжной стойке на
полтора часа.
Зинаида - так звали "святую Инессу" - работает всего два дня, очень скучает по
маме и больше всего боится того, что на заводе не найдется настоящих це­нителей
художественной литературы. А она любит кни­ги самозабвенно, рассчитывает
проводить диспуты, устраивать встречи с писателями.
Начать знакомство с признания своей невежествен­ности было немыслимо. И я, не
думая о последствиях, спустил с привязи свое воображение. Я успокоил Зина­иду
тем, что я большой любитель книги, без которой мое существование стало бы
постылым. Я сказал, что глотаю книги, как пилюли, что чтение книг заменяет мне
театры, кино, земную пищу и - это было сказано небрежно, но многозначительно -
знакомства. Я вдох­новенно лгал до тех пор, пока Зинаида не раскрыла мой
формуляр и не обнаружила, что он был девственно чист. Ей было дано объяснение: у
друга (и это было единственной правдой, сказанной мною в тот вечер) большая
библиотека.
Затем она с жаром заговорила о писателях, и я, об­ливаясь холодным потом,
усиленно поддакивал. Когда она спросила, каково мое мнение о книге Дидро,
кото­рую она особенно любит, "Племянник Рамо", я решил, что язык дан человеку
для того, чтобы скрывать отсут­ствие мыслей. Об этой книге я слышал первый раз в
жизни, но о Дидро кое-что знал из курса диамата. Я дал удивительно
невежественный анализ философских взглядов Дидро, и Зинаида сказала, что у меня
очень оригинальная, своеобразная трактовка идеи "Племян­ника Рамо" и что она
рада познакомиться с интерес­ным и начитанным собеседником.
В этот вечер чертежи нашего станка спокойно дре­мали в шкафу, а мы с Николаем
ходили по комнате и искали выхода из безвыходного, казалось бы, положе­ния.
"Пришел, увидел, налгал, - отчитывал меня Нико­лай, - кто тянул тебя за язык?
Как будешь ей смотреть в глаза, когда она выяснит, что ты начитан не больше, чем
эта чертежная доска? Учти, я не Сирано де Бержерак и сочинять за тебя ответы не
буду. Делай что хочешь. На­чинай повышать свой уровень с "Мойдодыра".
Я проклинал себя за безвозвратно потерянное вре­мя, бичевал и клеймил себя с
самокритичностью, кото­рой позавидовала бы Мария Магдалина. Я вспоминал свою
Инессу и рычал от ненависти к собственной глу­пости.
Выход нашел Николай, мой верный друг.
"Эврика! За три-четыре дня ты можешь изучить ми­ровую литературу, как таблицу
умножения", - бодро сказал он, прекратив рыться в книжном шкафу.
Я посмотрел на него так, как будто он, а не я начи­нает сходить с ума.
"Говорю вполне серьезно. Ты можешь на несколько дней отказаться от свиданий с
Инессой? Это в твоих же интересах. Возьми эту книжку, вызубри ее наизусть - и ты
будешь высокообразованным дилетантом. Знать ли­тературу ты, конечно, не будешь,
но болтать о ней смо­жешь, как сорока. Благо память у тебя, в отличие от
здравого смысла, имеется".
И он протянул мне "Очерки по истории западноев­ропейской литературы".
В трех сутках семьдесят два часа. Из них около шес­тидесяти часов я читал. Читал
- не то слово. Я впиты­вал в себя биографии, образы, характеристики - вроде той,
которой вас ошеломил, - как огурец воду. Нико­лай меня проэкзаменовал и
заключил, что своими по­знаниями я могу ввергнуть в отчаяние профессора
фи­лологии.
С Зинаидой я встречался много раз и в библиотеке, и вне ее. В разговорах со мной
она усвоила немного покровительственный тон жрицы храма литературы. А я до поры
до времени старался больше слушать, чем говорить, пока не почувствовал, что
"Очерки" въелись в мою память, как накипь в котел.
"В наш век, век узкой специализации, - говорила Зинаида, ободренная моими
поддакиваниями, - у че­ловека едва хватает времени, чтобы изучить одну свою
профессию. И вы, Борис, будучи влюблены в свои станки, разве можете знать
литературу так, как знают ее квалифицированные библиотекари? Пусть вас толь­ко
это не обижает. Ну, я допускаю, что вы читали Дик­кенса, Стендаля, Золя, но что
вы можете сказать, на­пример, о... Метерлинке? Да и знаете ли вы о нем чтонибудь?"

Она торжествующе взглянула на меня, скромно по­тупившего очи. Память моя
сработала, как автомат, в который опустили монету.
"Метерлинк? Немного знаю. Не могу, правда, ска­зать, чтобы он был моим любимым
драматургом. Сим­волист до мозга костей. Его вера в возможность про­никновения в
тайны вечной, абсолютной жизни, сосу­ществующей рядом с обыкновенной жизнью,
кажется мне мистикой. Возьмите хотя бы его "Вторжение смер­ти" или "Синюю
птицу". Сплошная символика! Уж не он ли вдохновил последующих декадентов на
создание туманных образов? Я вполне согласен с Луначарским, который отметил эту
сторону творчества Метерлинка".
Зинаида была потрясена.
"Когда вы успели так изучить его творчество?" - воскликнула она.
Я с величественной простотой пожал плечами и за­говорил о ней самой, намекнув на
глубокую симпатию, которую она мне внушает.
На мое не очень тщательно завуалированное при­знание Зинаида ответила легкой,
нетерпеливой улыб­кой. Ей очень хотелось выяснить, в действительности ли я
являюсь читателем-феноменом.
"А как вы относитесь к Лессингу? - коварно спро­сила она. - Любите ли вы его
произведения?"
Автомат щелкнул мгновенно: о Лессинге я читал во­семь раз и в биографии его
разбирался не хуже, чем художник в палитре.
"Кажется, Лессинг, - заговорил я с невозмутимым апломбом, - это единственный, не
считая Буало, ве­ликий критик, который был и крупным поэтом. Вы, конечно,
помните (!), что сказал о нем Гёте: "По срав­нению с ним мы все еще варвары".
Его "Лаокоон" - ведь это шедевр! А "Эмилия Галотти"? "Натан Муд­рый"? Сколько
наслаждения получаешь от чтения этих произведений! Меня просто поражает
стремление Лессинга в этих драмах к художественной правде, к моти­вировке
действий, к правдивому изображению харак­теров. Вы помните его аллегорическую
притчу о трех кольцах в "Натане Мудром"?"
Я с удовлетворением уловил исполненный безмер­ного уважения взор Зинаиды и
продолжал сыпать трес­кучими фразами.
Я чувствовал себя первостатейным подлецом. Инте­ресно, как относятся к своей
совести начинающие фальшивомонетчики? Но мне и в эту, и в последующие встречи
доставляло непростительное удовольствие ви­деть, как чуть-чуть колеблется
уверенность Зинаиды в том, что квалифицированный библиотекарь - а она не без
основания себя таковым считала - знает литерату­ру лучше остальных смертных.
Но чем ближе мы становились, тем больше меня уг­нетало сознание того, что мои
книжные познания - бенгальские огни. Простит ли мне Зинаида это надува­тельство?
Беспокоило меня и то, что в последнее время она стала какой-то замкнутой. Может
быть, легкая за­висть?
А вскоре наступила развязка. Однажды я пришел в библиотеку, преисполненный
мужественной решимос­ти объясниться и разоблачить себя до конца. Выписы­вая
восьмерки от волнения, я переступил порог и за книжной стойкой увидел незнакомую
девицу. На мой недоуменный вопрос девица ответила, что Зинаида уехала, а куда,
она не знает.
Дома меня ждало письмо: "Мне представилась возможность перейти на другую работу.
Прощаюсь за­очно, иначе поступить не могла. Я долго надеялась, что ты прекратишь
эту мистификацию, но, увы, не дожда­лась. Оставляю тебе свой экземпляр твоей
любимой книги, я теперь на нее не могу равнодушно смотреть. Зинаида".
Я вскрыл пакет. В нем лежали "Очерки по истории западноевропейской литературы".
Когда я обрел способность двигаться, то отнес Ни­колаю оба экземпляра "Очерков".
Я выразил надежду, что Николай найдет им такое место, где они никогда не
попадутся мне на глаза. Николай обещал.
- Теперь вас не должно удивлять, - заключил Бо­рис свой рассказ, - почему я, не
прочитав ни одного романа Бальзака, имею о нем весьма квалифицирован­ное
суждение. Но с тех пор я стараюсь восполнять про­бел в своих знаниях более
основательным путем. Одна­ко, - спохватился он, взглянув на часы, - мы должны
спешить, магазин скоро откроется.

БЕЗВЫХОДНЫХ ПОЛОЖЕНИЙ НЕ БЫВАЕТ
Николай - мой большой и хороший друг. Он очень много для меня сделал. Начну с
того, что он отговорил меня писать лирические стихи. Николай выудил меня из реки
в тот момент, когда я уже подводил последние итоги своего жизненного пути.
Николай научил меня стирать носки, жить на стипендию и болеть только за команду
"Динамо". Трудно перечислить все то, что сделал для меня Николай за десять лет
нашей ничем не омраченной дружбы.
Но у моего друга есть один непоправимый недоста­ток: он женат. Не подумайте, что
я против брака, детей и прочих прелестей. Упаси бог! Я был только против того,
что Николай женился на Тане, на той самой Тане, которая за пять лет совместной
учебы в институте так часто приводила меня в неистовство. Она установила для
Николая военную дисциплину, без ее увольнитель­ной мой друг не мог выйти за
пределы общежития. На футбол мы могли пойти только вместе с ней. Если вы
спросите, крепкие ли у меня нервы, то я отвечу, что сидел рядом с Таней на
футболе девяносто минут и не сошел с ума. Николай до сих пор убежден, что моя
нервная система может вызвать зависть у робота в за­водской лаборатории.
На четвертом курсе Таня сказала Николаю, что при­нимает его предложение
(клянусь, что Николай ника­кого предложения не делал!), и вышла за него замуж.
С этого началось. Первым делом муж был поставлен в известность, что один мой вид
вызывает у нее пляску святого Витта, а каждое сви­дание Николая со мной
отни­мает у нее пять лет жизни. Я с энтузиазмом занялся ариф­метическими
выкладками и решил, что десяток прогу­лок - и Николай вновь будет холост. Увы! С
тех пор мы с Николаем встречались доб­рых тысячу раз, но у Тани за эти годы я не
припомню даже легкого насморка.
Для характеристики Тани следует добавить, что она красива, неглупа и выданный в
торжественной обстановке диплом инженера-технолога считала недоразумением. О
работе она и слышать не хотела. Цель своей жизни она видела в том, чтобы
правильно воспитать своего сына Коку, четырехлетнего дьяволенка, которого
ни­когда не покидала неутолимая жажда разрушения. Ко­ка целый день бродил по
квартире, разыскивая хруп­кие, заранее им приговоренные к уничтожению пред­меты.
У него был непостижимый нюх на чернила. День, когда он мог опорожнить
чернильницу на что-нибудь из одежды (желательно новой и светлой), был для него
праздником. Кока не был лишен чувства юмо­ра. Однажды он выпросил на минутку у
одного довер­чивого гостя часы и побежал на кухню пропускать их через мясорубку.
Гость долго вопил что-то насчет того, что часы ему дороги как память и он
никогда не про­стит себе, что зашел в этот дом.
В отношении своего семейного очага Николай про­водил позорную политику уступок и
безоговорочных капитуляций. Лишь одного Таня так и не смогла до­биться:
охлаждения ко мне. Наши прогулки, правда, были запрещены раз и навсегда, и нам
приходилось бе­седовать дома под ее леденящим взглядом.
Но вскоре все изменилось. Дело в том, что мы с Ни­колаем решили конструировать
станок. Пока мы рабо­тали у него дома, все шло более или менее гладко. Но когда
Кока добрался до наших чертежей и сделал из них несколько сот не имеющих
самостоятельного зна­чения обрывков, пришлось перебазироваться на мою квартиру.
Это вывело Таню из себя, и весь неизрасходован­ный на работе запас своей
изобретательности она на­правила на то, чтобы меня женить. Этим она хотела убить
двух зайцев: во-первых, пробить кровавую брешь в рядах холостяков, позорящих род
людской своим су­ществованием; во-вторых, отдать меня в руки такому палачу в
юбке, который быстро вышибет из моей памя­ти дорогу к Николаю.
Когда Николай соболезнующе рассказал мне об этом плане, я содрогнулся. Мысль о
том, что Таня вы­берет мне супругу по своему вкусу, была ужасна. Я уже не говорю
о том, что твердо решил до тридцати лет без­заветно сражаться за свою свободу.
И вот однажды вечером, когда мы с Николаем спо­койно работали, дверь неожиданно
распахнулась, в комнату с диким визгом влетел соседский пудель и за ним Кока с
палкой в руках. Далее чинно шествовали Таня и... высокая незнакомая девица с
ястребиным но­сом, похожая на рыбью кость. Признаюсь, у меня вну­три все
похолодело, словно я целиком проглотил эски­мо. Таня представила мне девушку,
взяла за руку Нико­лая, сунула Коку под мышку и удалилась.
"Рыбья кость" деловито осмотрела комнату, сделала перед зеркалом несколько
гримас, фыркнула при виде незнакомого со шваброй пола и заметила, что я
нужда­юсь в уходе. Я решил это понять в буквальном смысле и, сообщив, что дверь
захлопывается без помощи клю­ча, в панике бежал, не разбирая дороги.
Таня сказала, что я неблагодарное чудовище, но спасти меня (то есть женить) она
считает своим граж­данским долгом и доведет свою миссию до конца.

После этого страшного события у меня созрел контрплан. Я исходил из того, что
женщина, предос­тавленная в течение целого дня самой себе, - это сти­хийная
сила, бороться с которой невозможно. Осо­бенно такая женщина, как Таня. Рано или
поздно она доведет меня до загса, в этом не могло быть ни­каких сомнений. Так
почему же вся эта колоссальная энергия должна быть направлена на установку
кап­канов для несчастного холостяка, а не на пользу об­щества?
Мой план, с восторгом встреченный Николаем, за­ключался в том, чтобы Таня пошла
работать. Тогда у нее не останется времени забо­титься о моем спасении, ве­чера
она будет посвящать воспитанию в Коке доброде­телей, и мы с Николаем смо­жем
спокойно работать над станком.
Мы подвергли горячей об­работке главного механика нашего завода, и он посетил
Таню. Потом он нас разыскал и долго осыпал отборны­ми проклятиями. С большим
трудом мы узнали от не­го, что произошло. Оказывается, ничего особенного. Он
разъяснил Тане, как необходима заводу ее инже­нерная мысль. В ответ Таня
заявила, что не может ли­шить свое дорогое, беззащитное дитя материнской
за­боты. А Кока, лишенный на десять минут материнской заботы, использовал эту
передышку исключительно продуктивно. Он разыскал шляпу гостя и при помощи ножниц
разделил ее на две совершенно равные части. Главный механик с пеной у рта
доказывал нам, что шляпа была новая, велюровая и стоила десять рублей. Мы
согласились, что потерять такую шляпу, по-види­мому, неприятно.
Что же делать? Николай подписался на журнал "Ра­ботница", мы устраивали диспуты
и произносили речи.
Все это производило на Таню не большее впечатление, чем на глухого - трели
жаворонка.
Тогда мы решили ввести в бой последний резерв: Коку. Здесь следует заметить, что
Таня панически бо­ялась чужих детей. Она называла их не иначе как "но­сители
бацилл". Не успеет Кока запустить свои пальцы в волосы "носителя бацилл", как
Таня тащит его домой и подвергает такой дезинфекции, словно ее дитя побы­вало в
холерном бараке. Неудивительно, что слово "детсад" в ее устах звучало как
"Голгофа".
Итак, вся надежда была на Коку. Я пришел к Тане и сказал, что хочу пройтись с
Кокой по бульвару. Таня разрешила, сто раз напомнив, какое сокровище она мне
доверяет. Главное - это держать Коку подальше от испорченных, невоспитанных
мальчишек, которые мо­гут дурно повлиять на его характер. Эти мальчики учат Коку
словам, от которых темнеет в глазах. Так, недавно он сказал почтенному,
уважаемому гостю: "Ты, дядя, нализался как пьяная скотина!"
Я вытащил сокровище из-под кровати, заткнул ему рот горстью конфет и повел прямо
к детсаду. Я созна­вал, что несу большую ответственность за здоровье
"испорченных мальчишек", которых Кока встретит на своем пути, но мне уж очень
хотелось, чтобы он про­никся духом коллективизма.
Через решетчатую ограду Кока наблюдал, как де­тишки прыгали, визжали, извивались
в ящиках с пес­ком и всеми силами сводили воспитательниц с ума. Это ему так
понравилось, что он едва не сломал ограду, стремясь возглавить эту компанию. Я
заверил его, что если он попадет в детсад, то наверняка будет самым главным в
этом клубке маленьких, веселых и здоровых чертенят. Кроме того, если мама пустит
его в детсад, я дам ему сломать свой будильник. Когда я привел Коку домой, он
уже представлял собой снаряд, до отказа на­чиненный динамитом.
Благоразумие мне подсказывало, что Тане на глаза попадаться нельзя. Каждое утро
Николай с упоением рассказывал о все новых последствиях моей диверсии. Кока
поставил ультиматум: или его пустят в детсад, где он уже "выбран атаманом", или
квартиру постигнет не­слыханное разрушение. В качестве аванса он швырнул в
мусоропровод Танину пудру и воскликнул при этом буквально следующее: "Ты, мамка,
иди работать, нече­го тебе лодыря гонять!"
А когда я через Николая передал Коке, что в случае успеха дам ему сломать еще и
бинокль, Кока начал ист­ребительную войну. Таня капитулировала, и через не­делю
Кока был уже признанным вожаком целой армии проказников.
И все сразу стало на свое место. Главный механик, которому мы купили новую
шляпу, снова посетил Та­ню, и теперь она работает на заводе. Девице с
ястреби­ным носом она сказала, что я ее недостоин.
Коку в детском саду обуздали, и страшная жажда разрушения сменилась у него
обычной любознательно­стью.

А мы с Николаем работаем, курим, спорим, станок скоро будет готов. Будильник и
бинокль Кока сломал давно. Но, честное слово, мне их не жаль. Совсем не жаль!
ЗНАМЕНИТЫЙ ЗЕМЛЯК
Самая непринужденная, откровенная и содержатель­ная беседа начинается тогда,
когда собираются бывшие однокашники. Здесь ни у кого нет отчества, есть только
имена - Мишка, Гришка, Витька, Галка. Здесь нет званий, должностей, заслуг и
регалий - все равны, как в бане. Упаси бог кому-нибудь в такой компании
за­знаться! Засмеют, ударят по носу морально и прижмут его физически.
Итак, собрались однокашники. С того времени как они в последний раз тряслись на
экзаменах, прошло всего несколько лет, и сегодня самой солидной должностью может
похвастаться Гришка Федоров - он председатель сельсовета; самым большим чином -
Женька Буркин, лейтенант милиции, и самой почет­ной наградой - хирург Петька
Захаркин, награжден­ный медалью "За спасение утопающих" (он спас во время
ледохода корову).
- Ребята, - сказал председатель Гришка, - наша честь поставлена на карту.
Жителям нашего населенно­го пункта вообще и нам в частности нанесена увесистая
пощечина. Как работник выборного органа, готов заве­рить свое заявление
государственной печатью.
- Кто же это сделал? - подскочив на стуле, воск­ликнул милиционер Женька.
- Да, да, кто? - возмущенно загалдели остальные.
- Спокойствие, - поднимая руку, сказал председа­тель Гришка, - сейчас все будет
ясно, как говорит наш коновал Петька, вскрывая больного, словно консерв­ную
банку. Я не буду томить высокое собрание. Сегод­ня утром останавливает меня
соседка, бывшая учитель­ница Прасковья Ивановна, и просит прочитать ей письмо от
племянника, так как она разбила очки. Пом­ните Костю Ежевикина? Так он
приезжает.
- Ну и что? - недоуменно спросил милиционер Женька. - Прикажешь по этому поводу
организовать почетный караул?
Завклубом Симка-Серафимка пожала плечами, да­вая понять, что она разделяет
недоумение предыдущего оратора. И лишь хирург Петька более или менее живо
реагировал на эту новость.
- Будет любопытно взглянуть на его левую руку, - сказал он, морща лоб. -
Помнится, лет пять назад у него был прелестный вывих локтевого сустава с
огра­ничением подвижности... Кстати, Костя окончил свое театральное училище, кто
знает?
- Да, да, - обрадовалась Симка-Серафимка, - ведь он артист! Он даже снимался,
мне кто-то расска­зывал. Вот здорово, нужно будет пригласить его в наш клуб!
- Артист? - с уважением переспросил Женька. - О, смотри ты!
- Погодите, - председатель Гришка - поморщил­ся. - Что за восторги? Можно
подумать, что в село Кашурино приезжает на гастроли миланский театр "Ла Скала".
Могу вас огорчить: миланцев у нас кто-то по дороге перехватил. Кажется, Париж. А
приезжает к нам киноартист Костя Ежевикин, известный по картине... По какой
картине? Никто не знает? Плохо. Впрочем, я тоже не знаю. Вроде бы в каком-то
фильме Костя играл толпу. Однако вот что пишет наш приятель, эту цитату я
запомнил дословно: "...поэтому возникла возможность на недельку приехать. Приеду
уже не как студент, тетушка Прасковья, а как артист, известный в широких
кинокругах, со своим творческим почерком. Впрочем, я не удивлюсь, если в вашей
глухомани о моем творче­стве никто и не слыхивал: свиноферма, несмотря на свою
полезность, очень далека от искусства. Однако устал от столичной суеты и хочу
отдохнуть. Боюсь только, что бывшие однокашники уж очень будут до­саждать своей
компанией: ведь каждому хочется по­греться в лучах чужой славы..."
- Ну и дворняга же! - возмутился милиционер Женька. - Всех облаял! Он всегда был
хвастун, но что­бы так...
- Прошу занести в протокол, - обратился предсе­датель Гришка к СимкеСерафимке,
- что кинозвезда Константин Сидорович Ежевикин, обладающий
твор­ческим почерком, квалифицирован как дворняга. То­варищи, прошу понять, нам
оказывают честь. Устав от суеты, к нам приезжает гость, известный в кинокругах.
Не как Чаплин или Брижит Бардо, но все-таки извест­ный. Он справедливо
обеспокоен тем обстоятельством, что хрюканье поросят в нашей деревенской глуши
по­мешало нам как следует изучить его творчество. Доро­гого гостя нужно
успокоить. Он должен увидеть, что кашуринцы любят киноискусство и ценят лучших
его представителей. Костя приезжает послезавтра, и нам необходимо...

Не успел Костя Ежевикин, выйдя из вагона, уди­виться небывалой толпе на
полустанке, как у него вы­рвали чемоданы и в освободившиеся руки сунули
ог­ромный букет цветов. Затем на Костю обрушилась де­сятибалльная волна
земляков. Его обнимали, тискали, мяли, жали, давили, что-то кричали в уши и
дружески били под ребра, причем все Костины попытки освобо­диться были тщетны.
Наконец, задыхающегося и полу­живого, его выдернули из клубка встречающих и
до­вольно бесцеремонно втащили на деревянный помост. Здесь ему помогли стащить с
головы намертво продав­ленную шляпу, переправили со спины на грудь галстук,
взяли из рук охапку прутьев, пять минут назад бывших цветами, и потрясенный
Костя увидел над толпой ог­ромный транспарант:
Оглушенный и ошеломленный оказанной ему честью, Костя все же быстро
сориентировался - ска­зались профессиональные навыки. Он принял позу народного
трибуна и только раскрыл рот, чтобы про­изнести простое и величественное
"спасибо, земля­ки", как подлетел какой-то шустрый пацан и сунул ему в зубы
огромный кусок сотового меда, знамени­того кащуринского меда, который по
традиции под­носили почетным гостям. Костя поперхнулся, задох­нулся, вытаращил
глаза, и тут его потрясло громопо­добное:
- Знаменитому земляку - урра!
Оторвав от зубов мед, Костя оглянулся. Рядом с ним, не сводя с него влюбленных
глаз, стояли старые друзья - Гришка, Петька, Женька и Симка-Серафимка. Полным
достоинства кивком Костя поздоровался с ними, подумал немного и сказал:
- Подходите сюда, ребята, поближе. Ну, не стес­няйтесь!
- Урра! - дурным голосом вдруг завопил Петька. - Урра Константину Ежевикину!
Костя широко улыбнулся и только успел вновь при­нять позу трибуна, как его
неожиданно дернули за ногу и он, взвизгнув, полетел вниз с помоста. Но упасть
ему не дали. Десятки рук мгновенно превратились в живую пружину, и под
приветственные клики толпы Костя полетел в воздух. Здесь он быстро сообразил,
что это древнее выражение человеческой признательности - весьма сомнительное
удовольствие. Так, вероятно, мо­жет, чувствовала себя одинокая картофелина,
попав­шая в центрифугу, где ее болтает во все стороны и из­бивает обо все
стенки. Сначала Костя вежливо просил, потом начал умолять, а когда ему
показалось, что с не­го сползают брюки, - завопил. Его спас Женька, кото­рый
подхватил Костю за ворот пиджака и, как мешок с отрубями, втащил на помост.
- Ребята, - задыхаясь, начал Костя, - я очень бла­годарен, я счастлив, но...
- Товарищи! - закричал в микрофон Гришка. - Только что наш знаменитый гость
сказал, что он счаст­лив ступить на родную землю! Урра Ежевикину!
- Не надо! - пискнул Костя, но было поздно. Его снова дернули за ногу, и со
сдавленным криком он по­ летел вниз...
Когда дорогого гостя повели домой, он был совер­шенно выпотрошен и внешне
походил не столько на знаменитую кинозвезду, сколько на захудалое воронье
пугало. Обеими руками он цепко держался за свои брюки и как-то странно
переступал левой ногой.
- Спасибо, товарищи, спасибо, ребята, - бормотал он, - но у меня не осталось ни
одной пуговицы!
- Молодежь! - преданно рявкнул Женька. - Ото­рвали на сувениры!
- А пола пиджака? - огрызнулся артист. - А ман­жеты брюк? Их тоже оторвали на
сувениры? И подош­ву от туфли оттяпали - тоже на сувенир? Что это та­кое?
К дому Костиной тетки Прасковьи Ивановны тяну­лась стометровая очередь мальчишек
и девчонок. Не­сколько дружинников наводили порядок.
- Это за автографами, - разъяснил Гришка. - Се­годня по графику получает только
наше село. А с шести утра придут из соседних деревень, все расписано на не­делю
вперед.
- Но ведь я, - возмутился Костя, - должен буду давать автографы с утра до ночи!
- Ни в коем случае! - возразила Симка-Серафимка. - Мы будем делать перерывы на
твои выступления в клубе.
- Они... тоже запланированы?

- А как же! Два выступления в день, воспоминания и впечатления. Весь сбор - в
фонд сооружения твоей статуи на школьном дворе, в твою натуральную вели­чину.
- Статуи? - ошеломленно пробормотал Костя. - Это...
- Ну ладно, пора заняться делом, - озабоченно сказал Женька. - Боюсь, давка
начнется. Начинай, Константин Сидорыч, давать автографы, чтобы к ночи кончить.
- А какая разница? - возразил Гришка. - Все рав­но ему сегодня ночью не спать!
- Почему это? - испугался Костя.
- Народное гулянье, - объяснил Гришка. - В твою честь. В знак признания заслуг.
Так что будь го­тов.
- Но ведь я хочу спать! - обозлился Костя.
- Ничего не поделаешь - популярность! - Гришка кротко улыбнулся и почтительно
откланялся.
Несколько дней спустя друзья-однокашники собра­лись вечерком на квартире у
председателя Гришки, ко­торый в коротком вступительном слове высоко оценил
проделанную работу.
- Пока все идет как по маслу, - резюмировал он. - Ты был, Петька, ответственным
за встречу в школе. Как прошло?
- Спектакль был по системе Станиславского! - по­хвастался Петька. - Эх, не пошел
я в режиссеры... Ну ладно. Значит, собрание открыл завуч Павел Никитич. Он начал с
того, что выразил радость по поводу встречи с бывшим учеником, а кончил
несколько неожидан­ным, но тепло встреченным собравшимися сравнением Кости с
Людмилой Гурченко. Ему, Павлу Никитичу, показалось, что это родственные
дарования. Затем сло­во предоставили Косте. Он сказал: "Товарищи!" - и тут же из
зала раздался радостный вопль: "Он нас, простых школьников, назвал своими
товарищами! Ур-ра!" Отгремело. Костя продолжил: "Я рад, что снова в этом
зале", - и снова вопли из зала: "А мы-то как ра­ды! Это праздник для нас!"
Дальше Костя уже не смог сказать ни слова. Как только он раскрывал рот -
начи­налась овация.
- Неплохо, - скупо похвалил Гришка, - хотя до Станиславского далеко, мало
выдумки. Ну а как прохо­дит операция "Любовь с первого взгляда"?
- Точно по плану! - доложила Симка-Серафимка. - Увидев Галку, Костя уже через
пять минут засы­пал ее изящными комплиментами и выпросил свида­ние в полночь под
дубом. Она пришла, он ей рассказы­вал про свои встречи с Феллини и Элизабет
Тейлор, она восхищалась, а он положил руку ей на плечо. Но в это время из-под
земли выскочил пацанчик и потребо­вал автограф. Костя с досадой расписался на
каком-то клочке и увел Галку в сквер. Здесь он уже собирался было поцеловать ей
ручку, но поднял глаза и увидел очередь из двух десятков мальчишек с блокнотами
в руках. Он взбесился и послал коллекционеров ко всем чертям. Галка сделала вид,
что шокирована такой гру­бостью, и убежала домой.
- Отлично, - констатировал Гришка. - Чувствует­ся взлет фантазии. Главное, чтобы
у Кости не осталось сомнений в своей заслуженной популярности. А с ав­тографами
пора кончать, школьники воют, у каждого по десять штук. Серафимка, посоветуй
Галке, чтобы она сегодня познакомила Костю со своим мужем и предложила гулять в
полночь втроем. Нельзя допус­тить, чтобы дорогой гость скучал. Женька, может
быть, в субботу устроить еще одно гулянье вокруг его дома, а?
- А не лучше ли шествие с факелами? - подумав, предложил Женька. - С факелами и
с Костиными портретами! Витька-фотограф обещал штук десять сде­лать в нерабочее
время.
- Я сегодня его встретила, - вздохнув, сказала Симка-Серафимка, - и мне даже
стало как-то жалко.
Я, конечно, сразу изобразила на лице восторг и почи­ тание, а он грустно мне
шепнул: "Знаешь, Серафимка, скажу тебе по правде, совсем не такой я знаменитый,
как все думают".
Это сообщение было встречено с большим интере­сом.
- Мы - на верном пути! - торжественно провоз­гласил Гришка. - Еще немного усилий
и... Да, вой­дите!

На пороге стоял Костя. Он весело улыбался, но по его напряженной позе и полным
ожидания глазам бы­ло видно, что чувствует он себя не очень-то уверенно.
- Привет, ребята! - принужденно сказал он. - Как делишки?
- Товарищи, - разволновался Гришка, - нам ока­зана такая честь! Вы бы
предупредили, Константин Сидорович, как-никак вы наша гордость!
- Да, да, гордость! - восторженно подхватили Женька и Петька.
- Ну, ребята, - взмолился Костя, - ради бога...
- Урра знаменитому земляку! - провозгласил Гришка.
- Урра!
- Ребята! - в отчаянье закричал Костя. - Хватил я, идиот, признаю! Будьте же
людьми!
Однокашники переглянулись.
- Может, простим? - умоляюще предложила Сим­ка-Серафимка.
- Конечно! - заскулил Костя. - А то жизни нет. Сейчас в кино чуть до бешенства
не довели, посреди сеанса штук тридцать автографов дал! Я еще вчера по­нял, что
это вы...
- А ты уверен, что уже перевоспитался? - спросил у Кости Гришка.
- Голову на отсечение - уверен! - радостно воск­ликнул Костя.
- Значит, больше нос к звездам задирать не будешь?
- Да я скорее буду им землю пахать! - пообещал Костя.
- Не стоит, носом лучше пользоваться по назначе­нию, - посоветовал хирург
Петька.
Костя свободно и глубоко вздохнул, стер со лба пот и вместе с ним кошмары
последних дней. Друзья усе­лись за стол, и началась самая непринужденная,
откро­венная и содержательная беседа, какая бывает тогда, когда собираются
бывшие однокашники.
БАРОН
Я не собираюсь навязывать вам историю из жизни великосветского общества.
Сиятельная особа, титул которой дал название рассказу, - самая обыкновенная
лошадь, и по сей день живущая в отведенной для ло­шадей резиденции. Впрочем,
"обыкновенная" - это совсем не то слово. Я выразился бы куда более точно, если
бы сказал так: никогда еще благородный облик лошади не принимал столь
вероломный, эгоистичный и нахальный субъект, как сивый мерин по кличке Ба­рон.
Первопричиной нашей встречи явился телефонный звонок, раздавшийся в кабинете
главного редактора моей газеты. Редактор удовлетворенно хрюкал и чесал лысину
колпачком от авторучки - верный признак сенсационной новости. Затем положил
трубку, обвел глазами собравшееся в кабинете изысканное общест­во - полдюжины
одуревших от папиросного дыма, ке­фира и бутербродов сотрудников - и ткнул
пальцем в мою сторону.
- Колхозница Вера Шишкина из села Комарова принята в консерваторию без
экзаменов. Вся профес­сура посходила с ума: "Растет новая Нежданова!" К ут­ру
сдашь сто пятьдесят строк. И учти - если тебя опе­редят из других газет...
Полюбовавшись легкой свалкой, вызванной деле­жом моего билета на футбол, я
выскочил из редакции. Два часа спустя шофер Вася лихо остановил редакци­онный
"Москвич" у правления колхоза, и я бросился к крыльцу, на котором сидели два
старика.
- Шишкина? - переспросил один из них. - Ишь, знаменитая наша Верка становится!
Еще один только что звонил, из вашего брата... Вон на той окраине рабо­тает Верка!
- Иди своим ходом, - посоветовал второй. - Мост через ручей там ремонтируют.
- Или бери лошадь, - предложил первый.

- Мерин свободный, - заглянув в книжечку, уточ­нил второй.
- Хорошо, запрягайте! - нетерпеливо воскликнул я и гоголем прошелся вокруг Васи.
- Не забудь главному сказать, что я разыскивал Шишкину на всех видах транспорта!
Вася хмыкнул и произнес голосом конферансье, объявляющего очередной номер:
- Разрешите представить - персональный мерин!
Я обернулся - и мне стало нехорошо. Вместо ожи­даемой коляски или, на худой
конец, телеги ко мне подводили старую, тощую и вдобавок одноглазую ло­шадь, на
спине которой вместо седла лежало ветхое одеяло.
- Лихой конь! - сообщил старик, всовывая в мою руку уздечку. - Барон звать.
Садись на иху светлость и езжай к Верке на участок. Через часок вернешь.
Мне сильнейшим образом захотелось вернуть Баро­на немедленно, но вокруг,
предвкушая редкое зрелище, собралась целая толпа любопытных. Было бы
неспра­ведливо разочаровывать этих людей. К тому же мерин казался самой смирной
и покорной лошадью на свете. Он был настолько жалок, что я подумал: отказаться
от его услуг - значит обидеть славное животное, лишить его последнего шанса
послужить человеку.
- Где вы разыскали это полезное ископаемое? - пошутил я, похлопывая Барона по
тощей шее. - Судя по внешнему виду, этот рысак - современник Тита Флавия
Веспасиана. Вы не откроете тайну, как он пере­двигается без инвалидной коляски?
Барон, который до сих пор уныло стоял, перебирая ногами, вдруг скосил на меня
единственный глаз, и столько было в нем неожиданной хитрости и ехидства, что я
внутренне ахнул. "Эге, - подумал я про себя, - здесь нужно держать ухо востро.
Кажется, штучка с секретом".
- Ну пока, - сказал я Васе и лихо подпрыгнул, как это делали герои ковбойских
кинофильмов, но Барон отодвинулся ровно настолько, чтобы сделать мой пры­жок
самой бесполезной на свете затратой сил. Так по­вторилось несколько раз, к
большому удовольствию местных зевак. Особенно развеселилась эта компания, когда
кто-то принес для меня лестницу-стремянку. Тогда за честь редакционного мундира
вступился Вася, который схватил меня в охапку и рывком забросил на лошадиную
спину. Едва успел я принять гордое верти­кальное положение, как Барон встряхнул
меня - думаю, для того, чтобы насладиться лязгом моих челюс­тей, - и отправился
в путь со скоростью, которая вы­звала бы презрительную усмешку у разморенной на
солнце черепахи.
- Дядя, не превышай шестидесяти километров в час! - радостно завопил какой-то
рыжий мальчишка.
Другие тоже что-то кричали, но я обращал на них такое же внимание, как утопающий
на горный пейзаж. Мои глаза полезли на лоб. Дело в том, что хребет у Ба­рона
оказался столь острым, что о него можно было точить карандаши, и на каждом шагу
я испытывал та­кое ощущение, будто сейчас распадусь на две равные половины. А
чтобы не возникало никаких иллюзий, Барон два-три раза в минуту меня встряхивал,
чутко прислушиваясь к исторгаемым мною воплям. Поража­ясь собственной ловкости,
я на ходу снял куртку и под­сунул ее под себя. Стало легче. Настолько, что я
нашел в себе силы оглянуться и убедиться в том, что мы едем в противоположную
сторону. Я пробовал указать их свет­лости на ошибку и подергал уздечку, но
добился лишь того, что Барон чуть не куснул меня за ногу. Потом по­косился на
меня, и в его хитрющем глазу было недву­смысленно написано: "Сиди-ка ты лучше
спокойно, дружок. И не вздумай с меня соскочить. Предупреждаю честно: сбегу.
Неделю будешь искать!"
Высказав эту мысль, Барон стал на краю дороги и начал делать вид, что любуется
закатом. Я горько рас­смеялся, настолько неслыханно глупой была ситуация. Я,
корреспондент областной газеты, добрую сотню ки­лометров трясся по проселочным
дорогам только для того, чтобы угождать прихотям старого одноглазого са­модура!
- Эй, приятель! - обратился я к проходившему ми­мо парню. - Не хочешь ли
прокатиться до правления? Я не эгоист!
Юноша прыснул и посмотрел на меня с оскорби­тельным сомнением.
- Не хочешь - не надо, - уныло произнес я. - Тогда скажи хотя бы, как развернуть
их светлость на сто восемьдесят градусов?

- Вот это другое дело, - понимающе проговорил парень. - Эй, Барон! - крикнул
он. - В сельпо при­везли свежее пиво!
Нужно было видеть, как ожила эта старая кляча! Ба­рон развернулся, по-молодому
взбрыкнул копытом и галопом помчался вперед, так помчался, что лишь пыль да куры
разлетались в разные стороны! Я вцепил­ся руками в нечесаную гриву и трясся, как
горох в по­гремушке. Не сбавляя пары, Барон пролетел мимо правления колхоза,
обдал брызгами из лужи редакци­онный "Москвич", проскакал еще метров двести и
как вкопанный остановился у палатки сельпо.
Очевидцы потом долго спорили, как оценить мой акробатический этюд. Одни
утверждали, что это было двойное сальто средней сложности, а другие - что
ми­нимум тройное, с поворотом и кульбитами. Все были очень довольны эффектным
зрелищем и особенно тем, что во время последнего кульбита я свернул шею злю­щему
козлу (за которого до сих пор плачу из каждой получки).
Разумеется, никакая сила в мире не заставила бы меня вновь сесть на гнусного
пропойцу, который про­менял своего седока на смоченную в пиве корку хлеба.
Проклиная телефонный звонок, главного редактора и всех сивых меринов на свете,
я, прихрамывая, побрел к машине.
И здесь произошли две встречи, которые с лихвой вознаградили меня за все
мучения.
Во-первых, из хохочущей публики выбежала то­ненькая девушка и сказала, что она и
есть Вера Шиш­кина. Она очень извиняется, что так получилось, но ее дядя-конюх
боится, что корреспонденты с их статьями вскружат ей, Вере, голову. А она хорошо
понимает, что настоящей певицей станет только через много лет, если будет очень
и очень много работать.
Короче, интервью получилось отличное. Вторая встреча произошла тогда, когда я
уже открывал дверцы "Москвича". Подлетела "Победа", и из нее выпрыгнул Петя
Никулькин, репортер молодежной газеты.
- Приветик, - небрежно бросил он. - Где здесь эта местная знаменитость? Старик
заказал подвал - триста строк! Недурно?
Я сделал Вере знак молчать, подмигнул конюху, и тот отправился за Бароном.
- Туда можно добраться только на лошади, мост ре­монтируется, - сказал я
проникновенным голосом. - Прогулка - сплошное удовольствие! Надолго запом­нишь.
Хочешь, чтобы лошадка бежала резвее, скажи ей слова: "Свежее пиво". Ладно, чего
там, благодарить бу­дешь потом.
Благодарности от Пети я не получил и по сей день. Более того, он почему-то
перестал со мной расклани­ваться. Вот и оказывай людям услуги после этого!
Я ЗНАКОМЛЮ МИШУ С МОСКВОЙ
- Привет, дружище, - сказал я приятелю, сдергивая его с подножки вагона. -
Нечего оглядываться, отсюда все равно не увидишь кремлевские куранты.
С Мишей я познакомился на отдыхе. Этот долговя­зый челябинский электрик оказался
отличным парнем. Мы вместе нарушали санаторный режим, сбегая в пять утра на
рыбалку, часами бродили по лесу, болтая на всякие темы, - одним словом, были
неразлучны. Единственное, что меня возмущало в этом человеке, - это чудовищная
любознательность. Миша был до пре­дела напичкан самыми неожиданными сведениями и
не терял ни малейшей возможности пополнить свои запасы каким-нибудь фактом или
цифрой. В две неде­ли он выудил из отдыхающих все их знания, а меня вы­потрошил
столь основательно, что я, казалось, должен был потерять для него всякий
интерес. Но перед отъез­дом Миша признался, что я могу оказать ему огромную
услугу: он страстно мечтает побывать в Москве и наде­ется, что я буду его
проводником. И вот Мишина мечта осуществилась: он стоял на перроне вокзала и
жадно впитывал в себя первые московские впечатления.
- Не отставай, - посоветовал я, - упаси тебя бог потеряться. Однажды один
приезжий заблудился на московских улицах, и его нашли только через десять дней.
Миша кивнул и пошел за мной, как теленок.
- Это, между прочим, Казанский вокзал, - не­ брежно сообщил я.
- Значит, мы находимся на Комсомольской площа­ди, на которой расположены также
Ярославский и Ле­нинградский вокзалы, - обрадованно забубнил Ми­ша. - Слева
должна быть гостиница "Ленинградская", а справа, как всем известно...

- Недурно, - похвалил я, мучительно вспоминая, что же находится справа.
- ...Центральный Дом культуры железнодорожни­ка, - закончил Миша. - Так сказано в
путеводителе. Может, не теряя времени, поедем в Третьяковскую га­лерею? Вещи
сдадим в камеру хранения.
- Не возражаю. Пошли на троллейбус.
- Зачем? - удивился Миша. - Нужно спуститься в метро, доехать до станции
"Библиотека имени Лени­на", а там - на 6-м автобусе...
- Это займет больше времени, - сказал я с легким недовольством.
- Почему больше? - заупрямился Миша. - В пу­теводителе сказано, что это
кратчайший путь. Тем бо­лее что я еще не видел метро. Поехали.
В Третьяковке я был сравнительно недавно, лет пят­надцать назад, и поэтому
уверенно повел Мишу по за­лам. Но вместо того чтобы благоговейно выслушивать мои
пояснения, он начал бойко рассказывать мне про разные картины. Вскоре его
окружила целая дюжина посетителей, уважительно называвших его "товарищ
экскурсовод". Из нашпигованного сведениями прияте­ля рвались всякие поучительные
подробности про княжну Тараканову, боярыню Морозову и Ивана Гроз­ного, о котором
Миша знал наверняка больше, чем Пимен, летописец его величества. Я с трудом
выдернул Мишу из Третьяковки и спросил, что он еще хочет по­смотреть.
- Сейчас мы выйдем на набережную, - решил Миша, - перейдем через мост и осмотрим
Красную площадь. Так рекомендует путеводитель.
На Красной площади Миша рассказал мне и целой толпе экскурсантов историю
рубиновых кремлевских звезд, показал, где находилось Лобное место во время казни
Пугачева, и объяснил доброму десятку приез­жих, как им быстрее всего добраться
до гостиниц и ста­дионов.
Затем мы сели на троллейбус и отправились в Луж­ники.
- Что это за дом? - спросил он, не отрываясь от окна.
- О, с постройки этого здания началась история од­ной из крупнейших в мире
библиотек, - важно отве­тил я.
- Чушь, - спокойно заметил Миша. - Сначала в этом доме жил некто Пашков, внук
денщика Петра Первого, и лишь потом здесь была создана библиотека. Кстати,
знаешь ли ты, что если все полки этого книго­хранилища вытянуть в одну линию, то
они...
Я обиженно отвернулся, а Миша, с минутку посидев спокойно, затеял отчаянный спор
со стариком старо­жилом, который рассказывал пассажирам, как раньше назывались
различные московские улицы. Миша дока­зал как дважды два, что старик Москвы
совершенно не знает, ибо Никольской называлась не нынешняя Ки­ровская, а улица
25 Октября; что же касается Малой Дмитровки, то всякому ребенку известно, что
нынче она улица Чехова, а не Пушкинская, как утверждает уважаемый старик. Миша
строчил добытыми из книг Гиляровского сведениями и довел старожила до того, что
он позорно бежал из троллейбуса под обидный смех пассажиров. О моем
существовании Миша забыл. Только однажды он заглянул в путеводитель, толкнул
меня в бок и дружелюбно сказал:
- Полюбуйся, Витя, это Парк культуры и отдыха имени Горького.
Это меня взбесило, но я промолчал и решил молча ждать своего часа. Мы посмотрели
на стадионе фут­больный матч, в течение которого Миша пичкал меня историей
московского футбола, и потом я осуществил свой план: по дороге к метро затерялся
в толпе. Я видел растерянную Мишину физиономию и ликовал при мысли о том, как он
будет искать мой дом в новом квартале Черемушек. Это было жестоко, но адрес у
Миши был.
В самом веселом настроении я приехал домой. Ког­да жена открыла дверь, я увидел
Мишу. Он сидел рядом с моим тестем и яростно ему доказывал, что Садовое кольцо
имеет форму неправильного эллипса. Увидев меня, Миша радостно вскочил.
- Прости, дружище, я тебя потерял! - воскликнул он. - Как ты ехал домой? Я уже
начал беспокоиться, забыл тебе сказать, что кратчайший путь - это 108-м
автобусом до Ленинского проспекта, а потом...
Я не дослушал и сбежал на кухню.

ДВА ВЕДРА НА КОРОМЫСЛЕ
- Уже тогда, когда библейский Давид сразил из пращи великана Голиафа, стало
ясно, что мысль более могу­щественна, чем сила, - высокопарно изрек Гриша,
длинный, сутулый и невероятно самоуверенный па­рень.
Меня всегда сильно раздражала манера этого типа хвастать своей начитанностью, но
что поделаешь, если Вика слушала его развесив уши. Она сидела на скамье, грызла
лимонные дольки и время от времени подбра­сывала сучья в огонь, разгоревшийся от
ее излюблен­ного вопроса:
- Мальчики, так что же все-таки в жизни важнее - сила или ум?
Между мной и Гришей была разница в десять кило­граммов мускулов и в пятьсот
прочитанных книг. При­чем мускулы принадлежали мне, а книги были прочи­таны
Гришей. Стоило ему раскрыть рот, как на вас ни­звергался водопад имен, цифр, дат
и названий, водо­пад, который подминал вас, швырял, как щепку, и выбрасывал на
берег жалким и ничтожным. И этой энциклопедии на двух тощих ногах я мог
противопоста­вить лишь постоянную подписку на спортивную газету и второй разряд
по боксу. Я самокритично сознавал, что это не бог весть что, но был весьма далек
от непро­тивленчества и смирения гордыни.
- Послушайте, вы, мыслитель, - прорычал я, - любопытно было бы узнать, как вам
помогут все эти Вольтеры и Свифты, скажем, перенести через лужу де­вушку?
Учтите, девушка так устроена, что ей интереснее, если на руках носят ее, а не
справку об освобожде­нии от физкультуры.
Посверлив близорукими буравами Вику, Гриша ядо­вито ответил:
- Если бы Альберт Эйнштейн занимался только тем, что носил на руках девушек, то
у нас было бы два Геракла и ни одной теории относительности.
Я заметил, что Альберт Эйнштейн при всей его ге­ниальности не продержался бы
против Геракла и трех раундов по три минуты, на что Гриша немедленно от­ветил,
что Геракл и за тысячу лет не вывел бы знамени­тую формулу о том, что энергия
равняется массе, по­множенной на скорость в квадрате.
Вика улыбалась. Наш спор, переходящий из вечера в вечер, доставлял ей большое
удовольствие. Иногда она отдавала предпочтение мне, и тогда Гриша погру­жался в
своих философов, как мулла в Коран. Иногда в немилость попадал я, и тогда моего
противника на ринге ждали сплошные неприятности, ибо мне мере­щилось, что передо
мной стоит Гриша. А на ринге, как известно, побеждает совсем не тот, у кого язык
лучше мелет воздух.
Это на ринге. А кто побеждает в любви - этого я понять не мог. И Гриша тоже,
хотя голова его клони­лась от тяжести чужих мыслей. Это знала только Вика, а
может, только делала вид, что знала.
Но одно она понимала наверняка: что мы с Гришей уравновешивали друг друга, как
два ведра на коро­мысле.
Развязка наступила в тот же вечер. Мимо нас по ал­лее проходила компания веселых
парней, которые по­зволили себе быть нетактичными. И пока Гриша рылся в памяти в
поисках подходящих цитат из Цицерона, я сложил из парней пирамиду у Викиных ног.
Вика лас­ково мне улыбнулась, и я подумал, что Гришина песен­ка спета. Но Гриша
и бровью не повел. Он вытащил журнал и за несколько минут ухитрился заполнить
кроссворд, в котором я не мог угадать ни единого сло­ва. Вика улыбнулась Грише.
И я, отброшенный на исходные позиции, решитель­но произнес:
- Вика, я вас люблю. И этот парень, которого я дав­но мечтаю взять, как щенка,
за загривок и бросить в фонтан, тоже, наверное, к вам неравнодушен. Выби­райте,
кто из нас достоен вашего бесценного общества и дальнейшей перспективы. А то мне
надоело слушать от этого мыслителя всякие глупости, вместо того чтобы внимать
вашему чудному голосу.
И Гриша, не сводя с Вики своих выпученных от любви близоруких глаз, сказал то же
самое, только со­всем наоборот. Он оскорбил меня словами, из которых самым
интеллигентным было слово "тупица". И тогда я осуществил свою вековую мечту:
взял его за загривок и окунул в фонтан.
И Вика сказала:
- Уходите оба. И не смейте приходить до тех пор, пока вы, Семен, не научитесь за
три минуты решать кроссворды, а вы, Гриша, складывать в пирамиду ху­лиганов. До
нескорого свидания - через год на этом месте!

Целый год, приходя с работы, я читал книги. Голу­бой экран моего телевизора
покрылся паутиной, я за­был, что такое ринг, и на меня безнадежно махнули ру­кой
друзья. Я читал до глубокой ночи, читал запоем, и мой мозг впитывал имена,
цифры, даты и названия, как песок в пустыне - горячие капли случайного дож­дя. Я
добывал огонь вместе с уламрами, оплакивал Гек­тора со стен Трои и присутствовал
при последней ду­эли Гамлета. Апулей научил меня смеяться, Шекспир открыл глаза
на бури страстей, бушующие в душах лю­дей, а Толстой приучил спокойно и мудро
размышлять о делах минувших, настоящих и будущих. Я многое уз­нал и понял, моя
голова распухла от знаний. Но все это время я не переставал думать о Вике, в
моих ушах зву­чал ее голос, и даже с закрытыми глазами я видел ее прекрасное
узкое лицо. И когда прошел ровно один год, я побрел в парк, бормоча про себя
упоительные сонеты Петрарки.
Вика сидела на той же скамье. Она была так же пре­красна и грызла те же лимонные
дольки. Около нее стоял какой-то верзила с бетонными плечами и чугун­ной
челюстью. Это был Гриша. Он сильно изменился за этот год. Он прибавил не меньше
десяти килограммов, и это были килограммы не жира, а мускулов. И Вика спросила:
- Ну как, мальчики, выяснили за год, что важнее: сила или мысль?
В это время мимо проходила компания веселых и бестактных парней. Не успел я
процитировать чрезвы­чайно подходящее к данному случаю изречение Ови­дия, как
Гриша сложил из парней пирамиду у Викиных ног. Кроссворд, который я тут же
разгадал за три мину­ты, полностью восстановил равновесие. И тогда Гри­ша,
трижды стукнув кулаком в свою бетонную грудь, прорычал:
- Вика, послушайте меня. Выбирайте, Вика. Ради вас я стал чемпионом города по
боксу, ради вас под­ставлял свою личность под сокрушительные удары ле­вой и
правой. Так неужели я должен терпеть рядом с собой этого тощего заморыша с
торчащими ушами?
Меня обидели эти эпитеты, и я назвал Гришу слова­ми, из которых самым беззлобным
было слово "тупица". Тогда Гриша взял меня за шиворот и бросил в фонтан. И Вика
сказала:
- Уходите оба. И не смейте приходить до тех пор...
Короче, я снова посещаю секцию бокса. Реже, чем когда-то: много времени отнимают
книги. Я понял, что бокс и книги - вот два слагаемых моей грядущей побе­ды. С
Гришей встречаюсь каждый день, на трениров­ках и в библиотеке. Мы еще посмотрим,
чья очередь купаться в фонтане, приятель!
ОЧЕНЬ ВЕЗУЧИЕ БЕЛКИНЫ
Из комнаты бухгалтера Белкина, переезжавшего на но­вую квартиру, неслось:
- Тяни сильнее! Сильнее! Завязывай! Уфф... кажет­ся, все.
- Папа, а вот еще твои тапочки. Они еще не очень старые, их можно носить.
- Молодчина! Клади их в авоську.
Флегматичный тринадцатилетний отпрыск Белкина втиснул тапочки в кастрюлю и
придавил их крышкой. Затем отпрыск пошарил глазами по комнате и мелан­холически
заметил:
- Ты еще не вывинтил лампочку, папа.
- Правильно, Семен, - похвалил сына Белкин, - лампочка на нашем балансе.
Слышишь, Ксения? У твоего сына моя бухгалтерская хватка! Твой сын, Ксе­ния,
будет бухгалтером.
Супруга на миг прекратила выдергивать из стен гвозди, которые также были на
балансе семьи Белки­ных, и раздраженно ответила:
- Ты мне сына не порти, пассив несчастный! Бух­галтером! Мой Семен с его
фантазией и слухом - и бухгалтером! Он будет му-зы-кан-том!
- Музыкантом?! - Белкин саркастически усмех­нулся. - С его слухом и на барабане
не сыграешь. Ну скажи, Семен, кем ты хочешь быть?
- Я хочу быть бухгалтером на самостоятельном ба­лансе, папа, - без всякого
воодушевления сказал от­прыск. - Дай мне полтинник на самостоятельные рас­ходы.

Белкин торжествующе сунул сыну монету.
- Сыночек, - мама швырнула на пол клещи и неж­но погладила сына по наголо
остриженной голове, - скажи, что ты пошутил. Ну, кем ты хочешь быть, сыно­чек?
- Я хочу быть музыкантом, мама, - вяло произнес отпрыск, вопросительно глядя на
мамин ридикюль.
Получив второй полтинник, отпрыск сел и, прищурясь, смотрел на яростно спорящих
родителей.
Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула соседка:
- Извиняюсь, мадам Белкина, с вас тридцать шесть копеек за газ согласно
подсчету.
Спор оборвался. Папа Белкин порылся в бумаж­нике.
- Внеси, Семен, я потом тебе отдам, у меня только крупные купюры.
Отпрыск тяжело вздохнул, вытащил кошелечек и неохотно отсчитал деньги. Потом
достал записную книжку и аккуратным почерком написал: "Папа. Деби­торская
задолженность: сорок одна копейка".
- Какие там еще пять копеек? - проворчал Бел­кин. - Пеня, что ли?
- Нет, папа. Я записал те пять копеек, которые ис­тратил из своих денег на
пирожок. Я съел его в школе, так как мама опоздала приготовить мне с собой
зав­трак.
Не успел папа восхититься, как вошел шофер.
- Машина подана, товарищ главбух. Давайте быст­рее грузиться, мне через два часа
нужно быть на месте.
С чего начнем?
Супруги с готовностью указали шоферу на мону­ментальный гардероб. Шофер
недоверчиво взглянул на хрупкие фигуры членов семейства Белкиных и почесал в
затылке.
- А ну, давайте становись все трое к тому боку! Ну! Гардероб не сдвинулся с
места.
- А ну-ка, сильнее нажмем! Рразом!
Гардероб прирос к месту, не желая отрываться ни на один сантиметр.
- Гм, как же так, я не могу сильнее, у меня иши­ас, - пробормотал Белкинстарший,
теребя бородку и тыкая пальцем в гардероб.
- Ну, как хотите, - решительно сказал шофер, - мне некогда.
- К вам можно?
В дверь протиснулся крепкий коренастый паренек с чемоданчиком в руке и взглянул
на Белкиных голубы­ми глазами. Паренек смущенно улыбнулся.
- Здравствуйте, дядя, - робко сказал он, - я Коля из Гусевска. Я на недельку к
вам в гости приехал, при­вет от мамы, вашей сестры.
Белкин переглянулся с женой. Потом ощупал глаза­ми крепкую фигуру племянника и
приветливо улыб­нулся.
- Очень рад, очень рад, молодой человек, - прого­ворил он, похлопывая юношу по
плечу, - как пожива­ет моя... сестра? Видишь ли, Коля, мы переезжаем, не в силах
справиться, старость, хи-хи, не радость...
- Может, разрешите помочь? - весело спросил Ко­ля, очень довольный тем, что
сразу же оказался полез­ным своему дяде.
- Ты - славный племянник. Разрешаю.
Пока неожиданно с неба свалившийся племянник тащил в машину гардероб, Белкин
успел напомнить супруге, что, если не считать сестрой единственного брата,
родственников у него нет.

- Я надеюсь, у тебя хватит ума сказать ему об этом через час? - спросила
супруга, с оскорбительным со­ мнением посмотрев на мужа.
Коля перетаскивал вещи, весело болтая с пристав­ленным к нему "на всякий случай"
Белкиным-младшим. Отпрыск солидно отвечал на вопросы, думая про себя, как бы
выжать из нежданного братца полтинник.
- Мне папа на футбол не дает наличных денег, - заявил он, когда Коля, отдуваясь,
погрузил в машину тяжелый тюк с книгами, - а билет стоит рубль.
- Завтра вместе пойдем, братишка! - ответил Ко­ля. - Ну, все погружено, можно
ехать, дядя!
Избегая объяснений с племянником, Белкин залез в кабину. Его супруга, получив
определенные инструк­ции, всю дорогу подогревала надежды этого физически
сильного молодого человека, которому надлежало еще немало поработать на своего
дядю.
Шофер помог Коле втащить на второй этаж гарде­роб и диван, а затем уехал.
Остальные вещи племянник перенес сам. Потом его заставили расставить мебель,
после чего начался долгожданный разговор.
- Итак, молодой человек, - прокашлявшись, на­чал Белкин, - вы, насколько я
понял, ищете родствен­ника? Чем могу быть вам полезен?
Коля ошеломленно смотрел на дядю.
- Как так... ведь вы мой дядя, Тупикин Павел Степаныч... - пробормотал он.
- Да... случай! - Пряча глаза, Белкин сокрушенно затряс бородкой. - Рад бы,
молодой человек, но - увы! - у меня не было сестер, молодой человек. Одна­ко за
помощь благодарен. От всей, так сказать, души!
- А как же Тупикин Павел... - растерянно бормо­тал парень.
- Это Павел Степаныч? - предупредительно про­изнес Белкин. - Так он живет этажом
выше, на той же лестнице, где моя комната была. До свиданья, милый юноша!
Прощайте!
Выйдя, Коля остановился у фонтанчика, умылся, вытер лицо платком и радостно
засмеялся. Он смеялся так долго и заразительно, что на него начали с
недо­умением смотреть прохожие, а мальчишка, который сидел на скамейке, с
упоением уткнувшись в книгу, не­довольно приподнял голову. Заметив его взгляд,
Коля присел рядом.
- Извини, парень, - сказал он, вытирая слезы. - Что читаешь?
- "Туманность Андромеды", - важно ответил мальчишка. - Читал? Люди - во!
Настоящие человеки!
- Да, хорошая книжка, - согласился Коля. - И люди настоящие. Не то что...
На Колином лице снова появилась улыбка.
- А ты кино смотрел? - заинтересовался мальчиш­ка. - Расскажи.
- Знаешь, братишка, - сказал Коля, - смотрел я сейчас настоящую комедию. Только
не в кино. При­ехал я, понимаешь, в гости к дяде...
Мальчишка оказался человеком тактичным и дослу­шал "комедию" до конца, хотя
чувствовалось, что реп­лики так и рвутся из его рта.
- Эх, ты! - с сожалением воскликнул он. - По шее бы им накостылять...
эксплуататорам! А чего ты им по­верил? Разве не видел, что они типы?
- А что я, документы должен был у них прове­рить? - оправдывался Коля. И,
подумав, весело доба­вил: - А ведь мне повезло! Вдруг бы они и на самом деле
оказались родственниками?
Мальчишка кивнул.
- А ты везучий, - рассудил он. - Это здорово, что ты их больше не увидишь.
- Да, я везучий, - согласился Коля. - Ну, пошли есть мороженое. Хочешь?

КЕКС
Как-то жена мне сказала, что неплохо бы завести дома собаку. "Это милое существо
внесет в нашу жизнь не­которое разнообразие", - пояснила она. Меня немно­го
обидело то, что одного моего общества жене недо­статочно, но я смолчал. В конце
концов, подумал я, собака - друг человека. К тому же я читал много рас­сказов, в
которых излагалась мысль, что жить вместе с собакой не только интересно, но и
полезно, поскольку общение с преданным животным облагораживает че­ловека, делает
его лучше. А жена как раз в последнее время стала замечать в моем характере
некоторые не­достатки. Подумав, я санкционировал приобретение собаки.
И вот однажды я пришел домой и заметил на своей постели клубок черной шерсти. Из
клубка торчал ко­роткий хвост. Увидев меня, клубок вытянулся с трехнедельного
поросенка и глухо заворчал. Мы взглянули друг на друга и сразу же почувствовали
непреодолимую взаимную антипатию.
- Это наш песик, - нежно сказала жена. - Он тебе нравится? Его зовут Кекс.
Кекс преданно взглянул на жену сквозь клочья шерсти, закрывавшие его глаза.
Казалось, он спраши­вал: "Что это за обормот к нам явился? Что ему здесь надо?
Может быть, мне следует его куснуть?"
- Да, собака хорошая, - солгал я. - Отличная, можно сказать, собака. Живи у нас,
песик, целую не­делю.
- То есть как это - неделю? - спросила жена.
- Да, не больше, - убежденно сказал я. - Собаки очень любят менять обстановку.
Мы подарим Кекса Николаю.
- Можешь об этом и не мечтать, - отчеканила жена. - Кекс будет жить у нас
всегда!
Я уже тогда подумал, что Кекс отлично понимает человеческую речь. Он благодарно
лизнул руку жене и посмотрел на меня с таким презрением, что, будь на моем месте
другой, менее уверенный в своих достоин­ствах человек, он сгорел бы от стыда за
свое ничтоже­ство.
Сказать по правде, меня это немного покоробило. Как-то неприятно сознавать, что
в глазах собаки ты не­полноценное, недостойное уважения существо. Я ре­шил
собаку бойкотировать. "Отныне, - сказал я се­бе, - эта тварь для меня не
существует. Единственный знак внимания, которым я время от времени буду ее
удостаивать, - это хороший пинок ногой по ее жирному поросячьему заду. Этим я
убью собаку морально и подавлю ее физически".
Возможно, Кекс прочитал эти мысли в моих глазах. Во всяком случае, он зарычал,
раскрыл пасть и показал мне два ряда острых игрушечных зубов.
Мы взглядами объявили друг другу войну и разо­шлись.
То, что Кекс - собака не из тех, кто болтает попус­ту, я понял на следующее
утро, когда не обнаружил у постели тапочек. Я бродил в поисках тапочек по
квар­тире, а вслед за мной повсюду шнырял пес, на морде которого было написано
огромное удовольствие. Я знал наверняка, что это его рук дело, но улик не было
никаких. Тапочки вечером нашла жена, когда выноси­ла мусорное ведро. Я взял
трость, показал ее Кексу и предупредил, что в случае повторения подобных
ша­лостей эта палка будет переломлена о его собачью спи­ну. Кекс внимательно
выслушал и, как мне показалось, даже кивнул. Это был последний вечер, когда я
видел свою трость, подарок друзей. Учитывая, что дело про­исходило зимой и Кекс
никуда не выходил, я думаю, что он ее съел.
Наши отношения обострялись. Времени свободного у Кекса было много, и он
расходовал его в основном на то, чтобы придумать мне очередную пакость. У этого
пса было какое-то сверхъестественное чутье на моих друзей. Когда приходили
знакомые жены, Кекс вел се­бя как истый джентльмен. Он был предельно сдержан,
корректен и охотно позволял чесать ему спину. Но стоило появиться кому-нибудь из
моих друзей, как от этого аристократизма не оставалось и следа. Кекс
стремительно выскакивал из комнаты, облаивал гостя и старался по возможности
испортить фасон его брюк.
Однажды меня навестил старый приятель, и я на минутку отлучился в магазин, чтобы
отметить нашу встречу. Кекс решил не упускать такого счастливого случая. Когда я
вошел в комнату, приятель приплясы­вал на столе, поддерживая руками безобразные
лох­мотья, которые пять минут назад были превосходно от­утюженными брюками.

Увидев меня, Кекс бросил на жертву саркастический взгляд, торжествующе тявкнул и
величаво вышел с сознанием отлично исполненного долга.
Зная, что жена находится с Кексом в приятельских отношениях, я долгое время
терпел этот кошмар. Я вы­стоял даже тогда, когда Кекс съел мой билет на футбол,
билет, который я раздобыл с колоссальным трудом. Но вскоре мое терпение лопнуло.
Дело в том, что Кекс добрался до наших подушек, которые проветривались на
балконе, и выпотрошил их столь добросовестно, что наш двор стал похож на птичий
базар. Выполняя реше­ние домового комитета, я весь выходной день гонялся за
пухом, чем доставил огромное удовольствие дворо­вым мальчишкам. Думаю, что ни
один эстрадный кон­ферансье за всю свою долгую творческую жизнь не удостаивался
такого дружного, искреннего свиста.
После этого случая я робко намекнул жене, что пса, может быть, следует выкинуть
в окно. Я сказал, что эта на первый взгляд крутая воспитательная мера
благо­творно скажется на характере нашей собаки. В ответ жена назвала меня
словом, которое убедило меня, что достичь соглашения невозможно. Тогда я решил
поступить с Кексом более гуманно. Я заманил пса в такси и, скармливая ему
кусочки ветчины, беспрепятственно отвез километров за десять. Здесь я открыл
дверцу и хорошим пинком придал Кексу такое ускорение, что, по моим расчетам, он
должен был превратиться в ис­кусственный спутник Земли. Затем я попросил шофера
показать все, на что способна его машина.
Это были великолепные мгновения. На радостях я зашел в ресторан и хорошенько
отобедал в знак осво­бождения от этой кошмарной собаки. Моя душа лико­вала и
пела, мне казалось, что даже булыжники на мос­товой подпрыгивают от радости.
Смущала только жена. Как смотреть ей в глаза? Что выдумать?
Кекса я увидел, когда подходил к нашему подъезду. Он подбегал такой грязный,
словно его целый день окунали в болото. Добредя до каменного изваяния, в которое
я превратился, Кекс посмотрел на меня с не­передаваемым чувством превосходства,
отряхнулся, за­лепив меня грязью, и, фыркнув, побрел домой.
С тех пор мы живем вместе. Теперь-то я знаю, что от этого пса мне, наверное,
никогда не избавиться. Един­ственное, что меня утешает, так это сознание того,
что собака - лучший друг человека. Если вы мне завидуе­те, могу устроить вам
щенка, сына Кекса.
ВОСКРЕСШАЯ ТРАДИЦИЯ
Если кожа на лице покрывается беспорядочной сеткой морщин; если шевелюра, редея,
отступает под нати­ском аванпостов надвигающейся лысины; если утром вместо
бодрой зарядки производится массаж ноющей поясницы; если живот в своем
неудержимом росте раз­двигает узкие рамки брюк, заставляя менять ремень на
подтяжки, - это значит, что мужчине исполнилось или скоро исполнится пятьдесят
лет.
Эти приметы как нельзя лучше подходили Василию Ивановичу Гамову, управляющему
строительным трес­том. Недавно ему пошел шестой десяток, и никогда Ва­силий
Иванович не ставил на исходящей бумаге печать столь же ясную, какую годы
оставили на его лице и фи­гуре.
Прежде чем начать рассказ, необходимо сообщить, что у Василия Ивановича, как это
и положено всякому уважающему человечество мужчине, была семья. Лет тридцать
назад молодой десятник-строитель Вася Гамов сумел доказать счетоводу Наташе
Вихровой, что его любовь к ней ни с чем не сравнима. Правда, Петя Соловьев
доказывал то же самое, но делал это без должного пафоса, и через некоторое время
на вопрос, как ее фамилия, Наташа, почти никогда не ошибаясь, отвечала:
"Гамова".
Несмотря на то что через год-два Василий Иванович уже без труда подбирал
сравнения для своей любви к молодой жене, семейный союз оказался счастливым. По
мере роста супружеского стажа росла семья, и к описываемому времени она включала
в себя двоих сы­новей, поразительно напоминавших десятника Васю Гамова, и
младшую двадцатилетнюю дочь, как две кап­ли воды похожую на счетовода Наташу
Вихрову.
Когда дочь родилась, Наталье Петровне было трид­цать лет. Следовательно, теперь
ей... Пощадим, однако, женское самолюбие и не будем подводить итог. Скажем
толь­ко, что она моложе мужа на не­сколько месяцев, и эти месяцы, столь
значительные при срав­нении младенцев, не помогут определить разницу в возрасте
пожилых людей.
Тридцать лет, среди которых было немало бурных, про­шлись по Наталье Петровне
своими равнодушными грабля­ми. Она осталась милой, весе­лой и симпатичной, но
морщи­ны, седые волосы и другие по­путчики бегущего куда-то вре­мени лучше
всякого метриче­ского свидетельства говорили о том, что Наталье Петровне... скажем
прямо, пятьдесят лет.

Дело началось с того, что Галина Войкова, техник произ­водственного отдела, была
вы­звана к управляющему.
- Что это такое, товарищ Войкова? - Василий Иванович ткнул пальцем в лежащую
пе­ред ним сводку.
- Это цифра, Василий Иванович, цифра два, - разъяснила Галина, пожимая плечами.
- Благодарю вас. Эта цифра довольно точно определяет, какую оценку вам нужно
по­ставить за вашу работу. О чем вы думаете в рабочее время?
Здесь Василий Иванович взглянул на Галину и встре­тился с глазами такой
порази­тельной голубизны, что у него перехватило дух. Он раньше никогда не
замечал, что у Вой­ковой такие красивые глаза. Да и вся она, смущенная,
рас­терянная, была очень хороша.
- Гм... ладно, идите. И смотрите, не делайте более ошибок... Галина.
С этого началось.
Утром следующего дня Наталья Петровна была по­ражена: Василий Иванович делал
зарядку. Он, громко сопя, размахивал руками, нагибался, с трудом доставая
пальцами до колен, и приседал, вставая с таким тру­дом, словно на плечах у него
было пианино.
- С твоим сердцем! - ахнула Наталья Петровна. - Немедленно перестань!
Василий Иванович отдышался и вместо ответа запел прокуренным баритоном:
- "Чтобы тело и душа были молоды, были молоды..."
Наталья Петровна смеялась и разводила руками.
Отныне Василий Иванович приходил на службу за десять минут до начала работы.
Зайдя в кабинет, он быстро снимал пальто и опасливо, как растревожен­ный
школьник, стыдившийся первого чувства, чуть-чуть раздвигал шторы. И когда
проходила Галина, сердце у него билось, как когда-то при виде Наташи. Правда,
тогда оно стучало мощно и ритмично, а те­перь - лихорадочно, иногда с
мучительными спазма­ми, как мотор в старом, заслуженном "газике".
В тресте заметили, что Василий Иванович подобрел. Раньше, бывало, когда
управляющий выступал на со­брании, провинившиеся знали, что сейчас они будут
подвергнуты бичеванию, клеймению и сожжению на медленном огне.
Теперь все изменилось. Будто на бушующие волны вылили бочку тюленьего жира.
Перестала при звуке го­лоса Василия Ивановича качаться люстра, из глаз исчез
зловещий отблеск начищенной стали, а виновники "пропесочивались" теперь столь
мягко, будто крупно­зернистый песок превратился в бархатный крем.
Но причины никто не знал. Василий Иванович тща­тельно замуровал в своей душе это
внезапно вспыхнув­шее чувство, и единственный человек, посвященный в его
любовные томления, был Василий Иванович. Но не пятидесятилетний Василий
Иванович, образцовый семьянин, обладатель округлого живота, ишиаса и
рев­матизма, а какой-то совсем другой. И хотя он сидел внутри настоящего Василия
Ивановича, он был значи­тельно моложе, смелее и эгоистичнее, этот двойник. По
малейшему поводу он вступал в спор с Василием Ивановичем и доказывал, что именно
он-то и является настоящим.
Первый спор у них произошел из-за притчи, кото­рую Василий Иванович где-то
читал. В притче говори­лось: "Старик паломник узнает дорогу в обетованный край,
где бьет волшебный источник. Входят в источник седовласые старцы, а выходят
румянощекие и белозу­бые юноши. Узрел старик это чудо, и вспыхнула в нем жажда
молодости. Он уже было сбросил с себя испод­нее и, дрожа от нетерпения,
приблизился к источнику, но вдруг был поражен мыслью: ведь старая жена его не
узнает! Кряхтя, оделся старик и пошел за своей стару­хой, чтобы вместе с ней
окунуться в волшебную влагу. Не пришлось супругам омолодиться: старик забыл
до­рогу к источнику".
Двойник. А ты, Василий Иванович, пошел бы за своей Наташей?
Василий Иванович. Конечно! Эх, как хоро­ша была она, Наталья Петровна...
Двойник (иронически). Была... В том-то и дело, что была. Не криви душой, испугался
бы, что забудешь дорогу. Сам бы сначала выкупался!

Василий Иванович. Ну а потом все равно пошел бы за Наташей!
Двойник (вкрадчиво). А если бы по дороге встре­тил Галину?
Василий Иванович (смущенно). Гм... ты чего от меня хочешь? Чтобы я пошел на поклон
к этой дев­чонке? Да ведь она надо мной смеяться будет!
Двойник (многозначительно). Кто знает! Брюхо у тебя, Василий Иванович, опадает,
еще месяц заряд­ки-и появится что-то вроде талии, бриться ты начал каждый день.
Попробуй!
Василий Иванович. Что попробовать?
Двойник (на ухо). Понемногу завлекай девчонку. Провожай домой, подарок сделай.
Намекни на свое чувство, понял?
Василий Иванович (возмущенно). Так вот че­го ты от меня хочешь, негодяй! Пошел
прочь!
Двойник (обиженно). Ну что ж, уйду. Только все равно меня позовешь, старый осел.
И Василий Иванович звал. Однажды двойник на­шептал ему интересную мысль, и
Василий Иванович, сдавшись, начал нехитрую интригу.
Несколько работников треста занимались на вечер­нем отделении строительного
института. Учиться, ко­нечно, было нелегко, и по отдельным предметам сту­денты
отставали. Василий Иванович доподлинно знал, что Галина плачет над
"сопротивлением материалов", как раз над тем предметом, в котором он был
признан­ным в тресте авторитетом.
Призыв управляющего помочь отстающим поддер­жали все. Галину, конечно,
прикрепили к Василию Ива­новичу, который, поломавшись для виду, согласился.
Интрига удалась, и два часа в неделю после работы Василий Иванович совершенно
легально был наедине с Галиной. После занятий он провожал ее домой, что было
легко объяснить, ибо жили они почти рядом. И всю дорогу блистал остроумием,
рассказывал интерес­ные истории, в которых как бы невольно раскрывались его
весьма симпатичные качества.
Галина была в восторге. Ей впервые пришлось встретить такого занимательного
собеседника... Она сравнивала Василия Ивановича со знакомыми молодыми людьми, и
эти ребята с их псевдовеселостью и спортивными увлечениями меркли перед ним, как
све­чи перед прожектором. Она даже призналась себе, что немножко влюблена в
этого блестящего пожилого че­ловека, который, когда начинал говорить, казался
при­влекательнее и моложе ее сверстников.
...Раньше недели мирно текли одна за другой, в по­рядке живой очереди. Каждый день
был похож на пре­дыдущий, и лишь воскресенья были оазисами среди этого
бесконечного разнообразия времени, аккуратно нарезанного на календарные дни. И
праздники, конеч­но, несколько раз в году.
Теперь праздник был раз в неделю, в пятницу. Все остальные, длинные и серые, дни
были прелюдией к пятнице, когда Василий Иванович давал очередной урок сопромата,
остроумия и житейской мудрости.
Отношения с двойником понемногу налаживались. Правда, после пятницы двойник
несколько дней под­вергался нападкам, упрекам и даже иногда изгонялся. Но по
мере приближения заветного вечера он вел себя все нахальнее, а в пятницу
обращался с Василием Ива­новичем, как с мальчишкой. В этот день он был хозяи­ном
положения.
- Ты серьезно продвинулся, - чревовещал он, - будь же решительнее, смелее!
И Василий Иванович сдался снова.
В году есть день, когда женщины особенно остро ощущают свою принадлежность к
нежному полу, когда они приветливо смотрят на изнывающих в очередях мужчин и
пожинают во всевозможных видах вполне за­служенные ими лавры.
Когда-то, много лет назад, Василий Иванович в этот день, 8 Марта, делал жене
подарок, покупал билеты в театр и после спектакля ехал с ней в ресторан. Но это
было давно, так давно, что даже сама Наталья Петров­на забыла об этой традиции.
Теперь он решил эту традицию воскресить. Все дол­жно было остаться по-прежнему.

Кроме одной детали.
Под каким-то предлогом Василий Иванович вызвал Галину в кабинет, поздравил с
праздником и протянул ей изящный футляр.
- Моей способной и очень милой ученице, - ска­зал он, широко улыбаясь.
В футляре лежала дорогая брошь.
- Я не могу принять этот подарок, - сказала Гали­на, покраснев, - он слишком
дорогой. Зачем это, Ва­силий Иванович?
- Это бирюза, - сказал Василий Иванович, - она такая же голубая, как ваши глаза.
Видите, даже рифму­ется. Кстати, Галя, помните, вы мечтали полюбоваться Улановой
в "Ромео и Джульетте"?
- Помню, - прошептала Галина, видя, что Васи­лий Иванович достает из кармана два
билета.
- Вот ваш билет на сегодня. Я рад, что могу доста­вить вам это удовольствие. То
есть удовольствие доста­вит Уланова, я, как вы понимаете, в партии Джульетты был
бы значительно менее эффектен.
Галина смущенно улыбнулась.
- Благодарю вас, вы очень добры.
...Придя в театр, Василий Иванович первым делом зашел в буфет и выпил для
храбрости бокал шампан­ского. Он ждал и боялся предстоящей встречи. Сегодня на
его жизненном пути может появиться новый зигзаг. Ведь согласилась же она принять
от него дорогой пода­рок! Итак, сегодня он выяснит ее отношение к себе. Сегодня...
Василий Иванович выпил еще один бокал и направился в зал.
Найдя шестой ряд, он начал продвигаться вперед, боясь поднять глаза.
Грудь сжимало, ноги отяжелели, и он почувствовал себя очень старым и дряхлым.
Еще один шаг - и взор его застыл на дорогой бирюзовой броши. Он смотрел на нее
остановившимся взглядом, как смотрят на ша­рик, зажатый в руке гипнотизера.
Он сразу узнал эту брошь и узнал платье, к которому брошь была приколота.
Он наконец поднял глаза и встретился со смею­щимся взглядом жены. Это, конечно,
была она, сомне­ваться было чудовищно глупо. И все же это было неве­роятно.
- Ты уже промочил горло, Вася? - услышал он ее ласковый шепот. - Дождаться
ресторана не мог? А я, признаться, не ожидала, что ты на старости лет вспом­нишь
про нашу прежнюю традицию! Глазам своим не поверила, когда эта милая девушка из
треста принесла мне билет и брошь. Сказала, что ты занят и придешь прямо в
театр. А за брошку спасибо, как раз к этому платью.
Василий Иванович сел на место и кивнул головой. С минуту он молчал, затем
нагнулся к жене и сказал:
- А ты, Наташа, права, зарядку я брошу делать.
С моим сердцем - и такую зарядку!
СЕМКИНЫ МУСКУЛЫ
У Витьки и Семки был враг. Он жил на соседней даче. Лешка был взрослый
мальчишка, ему было двенадцать лет. Он подкарауливал братьев и хлестал их
крапивой.
- Давай вместе на него нападем и всыплем, - пред­ложил Семка. - Я буду его
держать за ноги, а ты жечь крапивой.
- Не выйдет, - ответил Витька. - Потому что ты слабый, неразвитый физически. У
тебя нет мускулов. От игры в лото мускулов не бывает. А ты целые дни только и
делаешь, что играешь в лото.
- Зато от лото развивается мозг, - сказал Семка. - Я буду умный.
- Мозг без мускулов плохо работает, - возразил Витька. - Женька из седьмого
класса сказал, что от мускулов в мозг идет питательная кровь. Вот если бы у тебя
были мускулы, мы бы вдвоем от Лешки мокрого места не оставили.

- Ну а как сделать мускулы? - заинтересовался Семка.
Витька задумался.
- Знаешь, Семка, - предложил он, - давай я буду твоим тренером. Только, чур,
слушаться! Тогда у тебя уже вечером будут почти такие же мускулы, как у меня,
понял?
- Ага, - кивнул Семка. - А что ты за это хочешь?
- Ничего, - великодушно сказал Витька. - Я буду тренером-общественником. Это
когда бесплатно. К нам в третий "Б" ходит такой, старшеклассник. Нужно только
достать эспандер.
- А что это такое?
- Это на двух ручках такие пружины, которые нуж­но растягивать для силы. Или
резина.
- А где ее достать?
Витька наморщил лоб.
- Знаешь где? - воскликнул он. - Иди сними с па­пиных штанов подтяжки, они
резиновые. Их тоже можно растягивать. Это упражнение поможет тебе крепче держать
Лешкины ноги, потому что он будет дергаться.
- А если папа узнает?
- А он не узнает. Папа надевает подтяжки только тогда, когда едет в город за
продуктами. А ручки для подтяжек мы отцепим от маминой сумки.
Вскоре эспандер был готов. Витька зацепил одну ручку за крючок для полотенца, а
другую дал Семке, который изо всех сил потянул ручку на себя.
- А почему подтяжки обратно не растягиваются? - спросил он.
- Наверное, резина лопнула, - сообразил Вить­ка. - Иди вешай подтяжки на место,
и пойдем учиться плавать. От плавания мускулы тоже растут.
- А я могу только ногами за дно цепляться.
- Ничего, - обнадежил Витька. - Мы возьмем лодку, выедем на середину реки, и там
я тебя выброшу в воду. Ты побоишься утонуть и тут же научишься пла­вать.
- А вдруг я не побоюсь и утону? - возразил Семка. - Не хочу!
- Значит, ты трус, - решил Витька. - Правильно тебя Лешка жжет крапивой.
- Ну, пойдем, - вздохнул Семка. - Только выбра­сывай меня не на середине реки, а
у берега, ладно?
На речке было много народу. Витька выпросил у Павла Ивановича, соседа по даче,
на пять минут лодку и усадил в нее Семку.
- Ты только не бойся, - приободрил он бледного брата. - Авось не утонешь.
- Да я не боюсь, - оказал Семка, вздыхая. - А мо­жет, лучше я тебя выброшу, а?
- Чего меня выбрасывать? - Витька ударил весла­ми по воде. - Я и так плаваю как
рыба. Ну, становись ко мне спиной, я тебя неожиданно толкну.
Семка отрицательно замотал головой:
- Не хочу, вода холодная.
- Эх ты, трусишка! - сказал Витька. - Ну ладно, садись на весла, буду учить тебя
грести.
Семка осторожно поднялся, чтобы поменяться мес­тами, и Витька сильно толкнул его
в грудь. Семка заво­пил, ухватился рукой за Витькину рубашку, и братья,
стукнувшись лбами, шлепнулись в воду.
- Тону! - дико закричал Семка, окунаясь с голо­вой. Но тут же он ударился руками
о дно и поднялся.

Воды в речке было чуть повыше колена. Семка стоял и бессмысленно таращил глаза
на Витьку, который хло­потал около перевернувшейся лодки.
- Негодные мальчишки! - топая ногами, кричал с берега Павел Иванович. - Вы
утопили мои туфли!
- Подумаешь, туфли, - возмутился Семка. - Тут человек утонуть мог, а он - туфли!
Витька все-таки нырнул и нашел одну туфлю.
- А где вторая? - кричал Павел Иванович.
- Может быть, у вас была всего одна туфля? - предположил Семка.
В воду вошел лодочник. Он выругал братьев, пере­вернул лодку и разыскал под
скамейкой на корме вто­рую туфлю. Братья выбрались на берег, старательно обошли
стороной Павла Ивановича и отправились до­мой.
- Все, больше я тебя не тренирую, - заявил Вить­ка. - Теперь тебя даже девчонки
будут лупить крапи­вой.
- Ну, последний разок! - взмолился Семка. - Вот увидишь, все буду слушать.
Хочешь, я на обеде компот тебе отдам?
- Ладно уж, - сжалился Витька, - последний раз куда ни шло. Видишь кирпичи?
Возьми две штуки и тащи до дому. От тяжестей тоже мускулы растут.
Семка послушно взял два кирпича, прижал их к гру­ди и понес. Шагов через
тридцать он сказал:
- Тяжелые! Возьми один кирпич ты.
Витька пожал плечами:
- Мне не надо, у меня и так мускулы есть.
- А ты просто так, помоги, - уговаривал Семка. - Я ведь помогал тебе бидончик с
квасом нести.
- Вижу, от тебя никакого толку не будет, - рассер­дился Витька.
- Ну ладно, ладно, донесу сам, - испугался Семка.
Пыхтя и обливаясь потом, он донес кирпичи до да­чи. Витька пощупал у него
мускулы и удовлетворенно сказал:
- Вот видишь, уже крепче.
- Правда? - обрадовался Семка.
- Ага, - кивнул Витька. - Не то чтобы очень креп­че, но все-таки крепче. Если с
месяц будешь трениро­ваться, тогда мы запросто всыплем Лешке. Только ешь
побольше каши, от нее мускулы растут.
Мама удивилась и обрадовалась, когда за обедом Семка попросил добавку. Пока она
ходила за кашей, Семка шепнул Витьке:
- Ты знаешь, в меня уже не лезет, я наелся, как волк.
- Все равно ешь, - посоветовал Витька. - Как-ни­будь ложкой проталкивай.
Семка наелся каши до того, что начал хрипеть.
- Может быть, хватит? - спросила мама. - Возь­ми, сынок, яблоко, вместо компота
сегодня.
- Пусть ест все, - сказал Витька. - Авось не лоп­нет.
- Что он, верблюд? - рассердился папа. - Ему ведь не нужно в горб про запас
откладывать! Что это вы придумали?
Пока Витька рассказывал папе о своем плане, Сем­ка съел свое яблоко и половину
Витькиного.

- Ты что чужое яблоко ешь? - набросился на него Витька.
- А ты сам сказал: "Пусть ест все", - разъяснил Семка. - Я и подумал, что можно
есть твое яблоко. От яблок тоже мускулы растут, да?
- Нет, от яблок не очень, - неуверенно ответил Витька, быстро догрызая спасенную
половинку. - Ну, пошли тренироваться.
Братья вышли из дому и побрели в кустарник.
- Представь себе, что я - Лешка, - сказал Вить­ка. - Мы его, то есть меня,
повалили, и тебе нужно держать его - значит, меня - за ноги. Понял? Ну, хва­тай
покрепче!
Витька лег на траву. Семка навалился сверху и вце­пился руками в Витькины ноги.
- Еще крепче! - потребовал Витька.
- А чего ты ногами дерешься? - завопил Семка. - Ты мне коленом в лоб ударил!
- Так я же Лешка, - разъяснил снизу Витька и тут же взвыл: - Ты чего щиплешься?
- Так ведь это я Лешку, - удивился Семка. - Я Лешку бью, а не тебя.
- Так ты не очень! - повысил голос Витька. - Я все-таки Витька, а не Лешка. Ой!
Отпусти, слышишь! Чего ты крапивой жжешься?
Братья вскочили. Перед ними, корча рожи, стоял Лешка с пучком крапивы в руках.
Он неожиданно прыгнул к Витьке и еще раз стеганул его по ногам кра­пивой.
- Ну, погоди, - пригрозил Семка, - через месяц посмотрим!
Лешка засмеялся:
- Через месяц, через месяц! Эх вы, трусишки! Брысь отсюда, мелюзга!
Витька и Семка переглянулись.
- Витька, - с надеждой сказал Семка, - ну, по­смотри, может, у меня уже мускулы
выросли! Ну, пощу­пай!
Витька пощупал и сказал:
- Знаешь, уже выросли! Почти такие же, как у меня!
Семка счастливо улыбнулся, зажмурил глаза и бро­сился Лешке под ноги. От
неожиданности Лешка сва­лился. Сверху его оседлал Витька.
- Я держу крепко! - задыхаясь, кричал Семка. - Рви у него крапиву! Лупи его!
Витька, обжигаясь, вырвал из рук поверженного Лешки крапиву и начал его
хлестать. Лешка выл, лягал­ся, бил Витьку руками, но никак не мог освободить
но­ги, в которые мертвой хваткой вцепился Семка.
- Ну, хватит, - переводя дыхание, сказал Витька. - Отпускай его, Семка.
Лешка вскочил, погрозил братьям кулаком и, под­вывая, бросился бежать. Братья
осмотрели друг друга.
- Смотри, какой он мне синяк поставил, - с гордо­стью сказал Семка, ощупывая
лицо.
- Когда это под глазом, то называется не синяк, а фонарь, - солидно поправил
Витька. - Теперь будет знать, правда?
- Ага! - радостно согласился Семка. - Теперь бу­дет знать! Витька, а ты будешь
все каникулы меня тре­нировать, да?
- Конечно, - ответил Витька.
МИШКИНО СЧАСТЬЕ
У Миши философский склад ума. Так говорят взрос­лые, отдуваясь после очередной
беседы с надоедливым мальчишкой. И Миша иногда чувствует себя несчаст­ным: в
мире столько интересного, весь мир, кажется, состоит из одних вопросов, а
ответить на них некому. Почему звезды держатся в воздухе, а камень падает? Ведь
камень легче. Почему мотор не работает, если его не заведешь, а сердце бьется?!

И что это такое - жизнь? Что такое судьба и что значит счастье?
Уроки Миша приготовил и теперь бесцельно бродит по квартире. Только что он
поговорил с черепахой, ко­торую дядюшка Римус считал самым мудрым сущест­вом на
свете. Но черепаха молчит. То ли она поглупела со времен дядюшки Римуса, то ли
считает ниже своего достоинства отвечать на вопросы жалкого третьекласс­ника.
На диване лежит папа. Сегодня у него отгул, и папа наслаждается книжкой. Вот кто
мог бы на все ответить!
Он - человек неглупый, это Миша знает точно. Но че­ловек с недостатками. На все
вопросы у него один от­вет: "Подрастешь - узнаешь, Спиноза!" Кроме того, лицо у
папы становится очень несчастным, когда его отрывают от книжки. Зато когда он в
настроении - лучшего собеседника не придумаешь. Обидно, что он вцепился в свою
книгу. А может, попробовать? Глупо упускать такой шанс.
- Папочка, расскажи, пожалуйста, что такое счас­тье?
Папа, который давно с легким беспокойством на­блюдал за передвижением сына по
квартире, с ненуж­ным удивлением оторвал глаза от книги. На его лице - целая
гамма чувств. Анализируя их, Миша приходит к выводу, что события разворачиваются
благоприятно. Обычно в таких случаях папа сердито гремит: "Брысь на улицу!" Но
сейчас он вздыхает и откладывает книгу в сторону.
- Счастье? - переспрашивает папа, с хрустом по­тягиваясь на диване. - Это не так
просто ответить. Да, совсем не просто.
Миша сочувственно кивает, как бы извиняясь, что возложил на папу бремя ответа на
такой тяжелый воп­рос. Но что поделаешь, если так получилось? Ведь нуж­но когданибудь
разобраться в этом деле.
- Однако, - продолжает папа, - можно ответить примерно так: счастье - это жить и
трудиться.
Что-то в этом определении Мишу не устраивает. Да, решительно не устраивает. Но
продумывать возраже­ние некогда, папа уже начинает коситься на книгу.
Приходится приводить первый же пришедший в голову аргумент:
- Значит, рабы в каменоломнях были счастливы?
- Рабы? - озадаченно переспрашивает папа. - С какой стати? Рабский труд - самое
большое несчастье на свете. Счастье - это жить и трудиться свободно! Понял? Иди
погуляй.
Папа поворачивается на бок, давая понять, что аудиенция окончена. Но по его
напряженному затылку и нарочито безразличному покашливанию Миша опре­деляет, что
папа мучается угрызениями совести. Кроме того, счастье в его определении снова
оказалось ка­ким-то расплывчатым, непонятным.
- А Робинзон? - вызывающе спрашивает Миша. - Разве он был счастлив на своем
необитаемом острове?
Папа с досадой откладывает книгу в сторону. Возра­жение убедительное. В душе
проклиная себя за то, что влип в эту историю, папа подтягивает на помощь
ре­зервы.
- Однако отдельные элементы счастья в жизни Ро­бинзона были, - мудро замечает
он. - Скажем...
- ...когда он ел изюм, - помогает Миша.
- И когда он ел изюм, - соглашается папа, - и когда пришел Пятница. Ведь
беседовать с живым че­ловеком - это счастье.
- Еще бы, - охотно соглашается Миша. - Я сам чувствую себя как Робинзон, когда
ты читаешь и не хо­чешь со мной разговаривать. Но зато теперь я понял, что такое
счастье: это когда ты дома и беседуешь, не обращая внимания на книгу.
Папа смущен. После такого чистосердечного при­знания читать было бы кощунством.
Погладив сына по взъерошенной шевелюре, папа спрашивает:
- И это все?

- Почему же, - подумав, отвечает Миша, сообра­зив, что из этой лирической
ситуации можно выжать и кое-что существенное. - Счастье - это когда ты
бесе­дуешь со мной и еще покупаешь мне грецкие орехи. Или мороженое.
- У тебя, Миша, какое-то потребительское пред­ставление о счастье. - Папа снова
ложится на диван, давая понять, что прозрачный намек на орехи и моро­женое к
сведению не принят. - Счастье шире. Его нельзя ограничить несколькими желаниями,
оно как птица, которой тесно в любой клетке, как бы обширна она ни была. Счастье
- в свободном и любимом труде, в победах и в борьбе. Да, особенно в борьбе!
- И в боксе тоже, - деловито добавляет Миша. - Когда боксер по телевизору
побеждает, он счастлив.
- Я имею в виду не только спорт, - мягко уточняет папа. - Борьбу вообще! Борьбу
за свободу, за успех в любом деле, борьбу человека с природой. Понятно?
Миша кивает головой.
- Значит, счастливы могут быть только взрослые, - уныло говорит он. - Детям
никто не позволяет бороть­ся с природой, и нет у них любимого труда... Наверное,
существует счастье только для тех, кому больше шест­надцати лет...
- Разумеется, детям никто не позволит дрейфовать на Северном полюсе или строить
города в тайге, - соглашается папа. - Когда-нибудь нынешние дети ста­нут
взрослыми; среди сегодняшних школьников навер­няка есть Эдисоны, Курчатовы и
Гагарины. Но всяко­му овощу свое время. Если покорять космос тебе рано­вато, то
потрудиться на кухне и вымыть посуду ты сможешь вполне успешно. Так что брысь на
кухню и дай мне спокойно дочитать книгу.
- А для тебя, папочка, мыть посуду- это счас­тье? - с ухмылкой спрашивает Миша,
разрушая до фундамента величественное здание морали, сооружае­мое папой. - Нет,
ты мне лучше расскажи, что такое детское счастье.
Папа вновь с досадой откладывает книжку.
- Ты, Миша, должен понять, - нетерпеливо гово­рит он, - что спокойная жизнь,
веселые игры, а иногда грецкие орехи и мороженое - это и есть детское счастье. И
главное, - папа с нескрываемой радостью смотрит на часы, - это школа. Она дает
ребенку зна­ния, а знания всегда приносят радость. Они и есть счастье. Поэтому
надевай пальто и беги в школу, до за­нятий осталось двадцать минут!
Папа встает и весело подталкивает обескураженного сына к дверям.
- До свиданья, Спиноза!
Закрыв за Мишей дверь, папа возвращается на место.
- А ведь полежать на диване и почитать хорошую книжку - в этом тоже есть что-то
от счастья, - вслух размышляет он. И, кивком подтвердив свою же мысль,
раскрывает книгу на заложенной странице.
КАК НУЖНО ХОДИТЬ ПО ГРИБЫ
Всем известно, как это полезно для здоровья - ходить по грибы. Один мой
знакомый, большой любитель это­го дела, говорит, что он буквально на пять лет
молодеет, когда ходит по грибы. Учитывая, что это он проделыва­ет каждое
воскресенье, ему сейчас бы в пору бегать в коротких штанишках и шалить на
переменах, что ни­как не согласуется с его брюхом и лысиной. Поэтому не стоит
преувеличивать. Я готов согласиться, что че­ловек от сбора грибов молодеет, но
на пять лет от каж­дой вылазки - простите, слишком. Ну, на год, на два куда ни
шло, но не будем выходить за эти пределы.
Однако, если вы идете собирать грибы только для того, чтобы помолодеть, вас ждет
неудача. Гриб не любит, когда его ищут не ради него самого. Он самолю­бив и
обидчив, как богатая купеческая вдова, которая требует от соискателей своей
руки, чтобы они влюбля­лись в нее самое, а не в ее банковский счет. Так что
сосредоточьте свои мысли на грибах - и успех вам обеспечен.
После того как я предупредил вас о главном, могу дать несколько практических
советов, тем более цен­ных, что они основываются на личном опыте. Прежде всего -
одежда. Гриб терпеть не может франтов, кото­рые выходят его искать в шляпах,
галстуках и с трос­точками. Гриб не без основания считает, что его поиски - это
нелегкое дело и одеваться здесь следует, как на работу. Я заметил, что наилучшие
результаты да­ет такая комбинация: стоптанные башмаки, заплатанные шаровары и
полинявшая ковбойка. Однажды я надел но­вую тенниску и принес домой три-четыре
поганки. Когда вы­ходить в поход? Некоторые так называемые знатоки, кичась своим
долголетним опытом, твердят, что по грибы нужно выходить чуть ли не с са­мого
рассвета, чтобы опередить всех соперников. Мо­жет быть, и в самом деле есть
такие энтузиасты, кото­рые ради грибов могут встать в такую рань, но я что-то
таких не встречал. Как-то один приятель пригласил ме­ня в субботу на дачу, чтобы
ранним утром пойти по грибы. Приятеля распирало от гордости, когда он ста­вил
стрелку будильника на четы­ре часа. Он вопил, что нет ничего интереснее, чем
встать в четыре и пойти по грибы. Я проснулся ча­сов в девять, выглянул в окно и
обнаружил приятеля, который шарил в кустах и что-то бормо­тал. Увидев меня, он
пояснил, что никак не может разыскать бу­дильник, который он вышвырнул в окно в
четыре часа утра. В пол­день мы выбрались в лес, и, хотя на опушке, где мы
валялись в га­маках, грибы не попадались, на­ше самочувствие было отличным. С
тех пор я знаю, что главное в ранних грибных походах - это хорошо выспаться и
за­хватить с собой гамак. Тогда вы останетесь довольны, если даже почему-либо и
не найдете грибов.

Теперь еще об одном распространенном заблужде­нии. Почему-то принято собирать
только так называе­мые съедобные грибы: боровики, маслята, подберезо­вики,
лисички и тому подобное. Это вздор. Во-первых, эти грибы в лесу не встречаются,
я лично видел их только на рынке. Во-вторых, если даже вы родились в сорочке и
найдете один-два съедобных гриба, то ведь они не закроют и дна! Представляете,
каково будет воз­вращаться с таким уловом? Да вас будут по дороге об­лаивать все
собаки! Поэтому, на мой взгляд, нужно со­бирать все грибы подряд, поверх
переполненной кор­зинки положить парочку съедобных и гордо идти через весь
дачный поселок к электричке. Как только подой­дете к перрону, все грибы можно
высыпать в урну. Можно, конечно, заполнить половину корзинки тра­вой или
шишками, но в этом случае будьте особенно бдительны и не переверните случайно
корзинку. Могут засмеять. Впрочем, не только в этом случае. Однажды один
неопытный толстяк нарочно уронил корзинку, чтобы все видели, что она заполнена
превосходными боровиками. Электричка шла до Москвы пятьдесят минут, и все это
время взбешенный толстяк яростно доказывал, что грибы он не купил. Ему, конечно,
никто не верил.
И еще одно важное обстоятельство. В воскресенье в лесу обычно бывает довольно
много грибников. Ду­маю, что не меньше дюжины на каждый гриб. А иной раз
грибников набивается столько, что могут запросто отдавить ноги. В таких случа­ях
нужно заранее смириться с тем, что ваши шансы найти самый завалящий мухомор
достаточно мизерны. Поэто­му, чтобы не подняли на смех, увидев своего колле­гугрибника,
сразу же делайте вид, что пришли в лес просто побродить и подышать
озо­ном, а вовсе не для того, что­бы набить корзинку боровиками. То же самое,
если он опытный грибник, будет проделывать и ваш встречный коллега.
Лучше же всего ходить в лес вообще без корзинки, а невесть как попавшийся гриб
можно засунуть в брюч­ный кармашек для часов или в спичечный коробок. И не
огорчайтесь, если не повезет: в вашем активе оста­нется отличный аппетит и одиндва
сброшенных с плеч года.
О ВОСПИТАНИИ СИЛЫ ВОЛИ
Как-то я был в одной компании. Сидели, курили, ле­ниво болтали о всякой всячине.
Кому-то пришла в го­лову вздорная мысль покопаться в моем характере, и все сразу
оживились. Компания пришла к выводу, что у меня острый подбородок и,
следовательно, слабая, просто никчемная воля. Насколько я помню из приговора,
воля у меня вообще отсутствовала. Видимо, как предположил один приятель, ее
удалили вместе с ап­пендиксом во время операции.
Может, кому-нибудь и доставляет удовольствие, когда его разбирают на составные
части, как сломан­ный велосипед, но я к этому отношусь с прохладцей. Более того,
я заметил, что после такого разбора начи­наю иронически относиться к своим
достоинствам и буквально влюбляюсь в недостатки. Однако тогда - это было
довольно давно - я задумался. Я сам чувство­вал, что с волей у меня дела обстоят
неважно. Какая-то она у меня не такая.
С детства я всегда завидовал людям с квадратными подбородками. Я читал, что у
таких людей прямо неве­роятная, просто неслыханная сила воли. У нашего со­седа
был квадратный подбородок, и я смотрел на него глазами, полными священного
восторга. Я мысленно одевал его в латы, вооружал мечом и называл про себя
Ричардом Львиное Сердце. Помнится, я был сильно разочарован, когда сосед, вешая
на кухне полку, вбил в стену вместо гвоздя собственный палец и поднял такой вой,
словно его сажали на кол. Я был уверен, что Ри­чард Львиное Сердце в таких
ситуациях поступал ина­че, хотя ему, возможно, за недостатком времени и не
приходилось вешать на своей кухне полку. Этот случай поколебал во мне веру в
квадратные подбородки, но отнюдь не отучил уважать людей с сильной волей. Просто
теперь я знаю, что сила воли не зависит от фор­мы подбородка. Человек даже с
круглым или треуголь­ным подбородком имеет серьезные шансы закалить свою волю,
если только он правильно подойдет к этому процессу. После той злополучной
встречи в компании приятелей я поднакопил кое-какой опыт и вовсе не хо­чу
держать его под спудом.
Я много слышал о том, что только люди с сильной волей могут бросить курить. Я
решил немедленно кон­чать с этим пороком, что было само по себе доволь­но-таки
нелегким делом, поскольку я никогда не ку­рил. Пришлось специально научиться. Я
выкурил пя­ток папирос и на этом поставил точку. Могу поклясть­ся, с тех пор я
не курю.
Обнаружив таким образом, что кое-какая сила воли у меня имеется, я решил ее
закалить. Здесь я должен вас предупредить: не давайте этому термину сбить вас с
тол­ку. Закалка воли и, скажем, топора - это во многом раз­ные вещи. Убежден,
что, если человека довести до бело­го каления и затем сунуть в бочку с холодной
водой, это может и не дать желаемого эффекта. Я понял это, когда последовал
советам так называемых знатоков и после свирепой зарядки начал принимать ледяной
душ. Мо­жет быть, теоретически эта штука и закаляет волю, но я закалил только
свой хронический насморк.

Я посоветовался с профессором - большим специ­алистом по закалке воли, автором
полупудовой моно­графии на эту тему. Он мне сказал, что лучший спо­соб -
поставить перед собой трудную задачу и разбить­ся на атомы, но достичь цели. Это
пришлось мне по душе. Я решил поближе познакомиться с одной кино­звездой. До сих
пор наше знакомство было шапочным, хотя мы часто бывали близко друг от друга (в
кино я сижу в передних рядах). Я увлекся трудностью этого предприятия, потратил
уйму времени, но встретиться нам довелось лишь месяц спустя. Правда, поговорить
как следует не удалось. Едва успел я воскликнуть: "Привет, Танюша!" - как ее
"Волга" проскочила мимо троллейбуса, в котором ехал я. Боюсь, что она так и не
узнала, что это был я.
Мне бы хотелось, чтобы каждый человек, желаю­щий укрепить свою волю, сознавал,
что без жертв здесь не обойтись. Профессор, на авторитет которого я по­зволил
себе сослаться, говаривал, что умение идти на жертвы едва ли не главный пункт
разработанного им комплекса по закалке воли. Я проверил это на себе. Мне до
смерти хотелось попасть на матч "Динамо" - "Спартак". Полночи я простоял за
билетом. Простоял только для того, чтобы жертвой укрепить свою волю: я
великодушно предложил добытый билет приятелю. Он был потрясен, буквально
ошарашен. Он задыхался от восторга и кричал, что этого никогда не забудет. Он
выл, отплясывал чечетку, чуть не сломал мне руки и в заключение вывихнул мне
шею. Он так неуместно, ес­ли не сказать - неприлично, выражал свою радость по
поводу того, что вместо меня на футбол пойдет он, что я вынужден был его
наказать. На футбол пошел я сам и до сих пор об этом не жалею.
Как видите, воспитание силы воли - дело хотя и не простое, но вполне доступное
человеку даже с острым или круглым подбородком. Будьте целеустремленны­ми - и вы
достигнете цели.
МОЕ ОТНОШЕНИЕ К ДОМАШНЕЙ БИБЛИОТЕКЕ
Человек почувствовал любовь к книге тысячи лет на­зад. Правда, первые книги
нашему взыскательному чи­тателю могли бы показаться неудобными, поскольку они не
поместились бы в кармане пальто, в портфеле и даже на железнодорожной платформе,
но древний книголюб, этот неприхотливый малый, с большим удо­вольствием читал
высеченную на скале надпись: "Уун, сын Бизона, плюс Унга, дочь Черепахи,
равняется лю­бовь".
С тех пор любовь человека к книге все росла и креп­ла, пока не стала всеобщей и
всепоглощающей. Везде: в поезде, на лекции, на работе, - везде человек читает
книгу.
Но все-таки лучше всего читать дома, где вам не мешает ни стук колес, ни нудный
голос лектора.
Кто из людей не мечтает иметь хорошую домашнюю библиотеку! В мечтах это выглядит
так. После трудово­го дня вы приходите домой, быстро съедаете заботливо
приготовленный любящей женой обед и роетесь в книжном шкафу. Затем, выбрав
книгу, ложитесь на тах­ту, закуриваете и погружаетесь в волшебный сон... Ка­кое
это ни с чем не сравнимое, сказочное удовольст­вие - вы, скромный человек второй
половины двадца­того века, с волнением следите за битвой мамонтов и зубров,
вместе с Колумбом открываете Америку и ти­хонько влезаете четвертым в лодку (не
считая собаки), плывущую вверх по Темзе! А из коридора доносится приглушенный
голос жены:
- Сынуля, тише, папочка читает книгу.
Хорошо, правда? И вот вы приходите домой, дав се­бе слово провести этот план в
жизнь. На столе вместо ужина, заботливо приготовленного любящей женой, лежит
записка: "Свари кашу, покорми ребенка и вы­стирай свою рубашку. Я на собрании.
Твоя Мышка".
Зато на следующий вечер жена дома. Вначале все идет по плану: ужин, книжный шкаф
и тахта.
Но в дальнейшем жизнь вносит свои коррективы. Жена холодно заявляет, что завтрак
и ужин вам отныне будут готовить Атос, Портос и Арамис. Вы легким кив­ком головы
выражаете свое согласие и, сжав зубы, вместе с д'Артаньяном срочно отправляетесь
в Англию к герцогу Букингему, чтобы спасти королеву. Но едва вы успеваете
привезти в Париж брильянтовые подве­ски, как слышите доносящийся из коридора
громкий голос жены:
- Сынуля, иди к папе, он хочет поиграть с тобой в лошадки!
Сынуля с радостным воплем врывается в комнату, и мушкетеры продолжают свои
легендарные подвиги уже без вашего участия.

И все-таки домашняя библиотека необходима! Если вы хоть сколько-нибудь
энергичный и изобретатель­ный человек, то всегда найдете возможность прочитать
страничку-другую. Есть десятки способов. Придя до­мой, можете звенящим шепотом
объяснить, что вы ох­рипли, и вас оставят в покое. Этот способ с успехом
применял один мой приятель, пока не попался. Он по­терял бдительность, забыл,
что охрип, и диким голосом заорал: "Куда девали второй том?"
Или другой способ. Вы сообщаете, что завтра на ра­боте производственное
совещание и вам поручен глав­ный доклад. В квартире все ходят на цыпочках,
отме­нен даже телевизор, а вы сидите за письменным столом и деловито
перелистываете "Остров пингвинов".
Итак, смело покупайте книги: рано или поздно вам удастся в них заглянуть. Если,
конечно, вы примете не­обходимые меры предосторожности. Ибо над вашей
библиотекой висит страшная опасность: знакомые. Это вполне достойные люди,
которым вы без всяких колебаний доверяете свою личную тайну или ключи от
квартиры. Но хорошие книги спрячьте подальше. Ина­че знакомый, который в детстве
совестился даже ста­щить яблоко из соседского сада, превратится в со­ловьяразбойника.
Я знал одного легкомысленного человека, который пригласил к себе целую ораву
знакомых, чтобы похвас­таться своей библиотекой. Его огромный книжный шкаф был
разграблен в одну минуту.
Спасти библиотеку от знакомых - дело далеко не простое. Некоторые предпочитают
запирать свои кни­ги под замки, ключ от которого прячут в надежном месте. Этот
метод по-своему неплох, но не так безопа­сен, как это кажется. При виде замка
любопытство зна­комых разжигается до крайней степени, им мерещатся редкие
издания, и они посулами и лестью добиваются от хозяина разрешения порыться в
шкафу. Теперь уже вам ничего не поможет: лучшие книги будут выпроше­ны "на
недельку" или попросту украдены. Поэтому, прощаясь, не будет лишним по-дружески
хлопнуть знакомого по животу, чтобы у него вывалилась нечаян­но засунутая под
пиджак книга.
Конечно, у каждого есть свои приемы спасения книг от знакомых, но наибольшее
впечатление произ­вел на меня один метод. Он потрясает своей психоло­гичностью,
своим, я бы сказал, глубоко научным под­ходом. Мне об этом методе поведал
человек, фамилию которого я обязался скрывать всю жизнь от наших об­щих
знакомых.
Метод предельно прост. Книжные полки держатся открытыми: хочешь - ройся,
пожалуйста. Но самые ценные книги закрыты непробиваемой броней из сло­варей,
справочников и подписных изданий Писемско­го, Гомера и других, которых все
почитают, но никто не читает. Знакомый с негодованием смотрит на пол­ки, не
подозревая о таящихся в их недрах богатствах, убеждается, что поживиться здесь
нечем, и разочаро­ванно уходит с пустыми руками. А хозяин, тщательно закрыв
дверь, достает из-за брони свои сокровища, нежно гладит их и тихо смеется над
околпаченным знакомым. Ему остается теперь сберечь свои книги от пыли, разных
жучков, пожара и наводнения, но это уже легче.
Итак, приняв необходимые меры предосторожнос­ти, вы окажетесь владельцем
домашней библиотеки. Теперь ваша задача - прочесть свои книги. Но здесь я
умолкаю и отсылаю желающих к началу этого расска­за. Впрочем, повторяю, все
зависит от вашей иници­ативы.
КАК Я ПОХУДЕЛ
Недавно я заметил, что начинаю полнеть, и поделился этим наблюдением с женой.
- Вот как? Ты начинаешь полнеть? - с грустной улыбкой сказала жена. - А помоему,
ты уже кончаешь полнеть! Когда ты ходишь, живот опережает твое тело на
полметра! Ах, если бы ты был спортсменом, как твой брат Вася!
К тому, что мне всю мою жизнь ставят в пример бра­та Васю, я уже привык. В
детстве, когда я получал в школе двойку, все демонстративно восхищались Васей,
который получил тройку. Если меня кусала собака, все говорили: "Вот Васю это
животное никогда бы не уку­сило!" Лет пять назад на футболе какой-то игрок выбил
мяч в аут, попал прямо в Васю и разбил ему очки. С тех пор Вася считается
первоклассным спортсменом. Са­мое интересное, что и он в это поверил, набил в
пид­жак пару килограммов ваты и при случае говорит: "Да... гм... если бы этот мяч
попал мне, был бы верней­ший гол!" И это говорит человек, который за все свои
годы играл только в одну игру: преферанс.
Что же касается меня, то я никогда не гонялся за лаврами и прочими пряностями.

Разве что изредка зи­мой ломал пару-другую лыж. Но теперь, когда жена мне
заявила, что я стал похож на упакованную перину, я решил учиться плавать.
К этому решению я пришел после долгих колебаний и сомнений. Шутка ли сказать!
Если человеку сорок лет, а весит он столько, сколько средний слон после сытного
обеда, плавать научиться не так-то легко. Вся надежда была на инструктора. Мне
сказали, что есть такой человек на пляже, который не даст мне утонуть.
Когда я пришел на пляж к инструктору, он посмот­рел на меня, как смотрят в музее
на чучело медведя, и заметил, что с моей стороны будет неэтично заходить в реку.
Он добавил, что я должен пожалеть местных жи­телей и не устраивать наводнения.
Потом милостиво велел мне раздеваться и сделать небольшую зарядку.
К слову сказать, зарядку я терпеть не мог. Я часто вспоминал одного моего
приятеля, который каждое ут­ро делал зарядку с гантелями и до того уставал, что
на­чинал хрипеть. После зарядки он часа два спал как уби­тый и потом весь день
ходил разбитый. Зарядка мед­ленно, но верно сводила его в могилу.
Я поведал об этом приятеле инструктору, но тот и ухом не повел. Он только
сказал, что мой приятель - барбос (он употребил это слово), и велел мне
дотянуть­ся пальцами до земли. Я разулся и наивно зашевелил пальцами ног, что
инструктор воспринял как издева­тельство. Он сухо сказал, что имеет в виду руки.
Одна­ко, как я ни старался, между пальцами рук и песком оставалось что-то около
полуметра. Инструктор тяже­ло вздохнул и спросил, каким стилем плавания я хочу
овладеть.
Я подумал и ответил, что для начала неплохо было бы научиться плавать зайцем.
- Зайцем вы можете ездить в трамвае, - грозно сказал инструктор, - а плавать
можно кролем!
Что ж, пусть кролем. Я сказал, что хочу научиться плавать кролем. Инструктор
мрачно усмехнулся и предложил мне идти в загон к новичкам, "побрызгать­ся и
пошалить", как выразился он.
Воду я люблю. Особенно газированную с сиропом. Но одно дело, когда бутылочкудругую
воды проглаты­ваешь ты, и совсем другое, когда темная масса воды готова
поглотить тебя. Я думал об этом, стоя на берегу. А в нескольких шагах от меня, в
небольшом загоне, в какой хозяйки выпускают гулять поросят, сверкало лы­синами
десятка два новичков. Они плескались, стара­тельно фыркали и время от времени
изо всех сил били ногами по воде. Я быстро завязал дружбу с одним боро­датым
новичком и как бы невзначай спросил, много ли людей здесь утонуло за последнее
время. "Борода" по­нимающе ответила, что, судя по глубине, наверное, много.
- Говорят, здесь есть яма, - звенящим шепотом до­бавил он, - где вода доходит
чуть ли не до плеча!
Я поблагодарил "бороду" за предупреждение и с без­рассудной храбростью двинулся
вперед, так же фыркая и взбивая ногами воду. Я старался делать все, как
при­казывал инструктор. Убедившись, что я фыркаю уже не хуже других, я осмелел,
замахал руками, словно отби­ваясь от мухи, и поплыл вперед. Проплыл много, не
меньше метра. Потом в полном соответствии с извест­ным законом Архимеда
погрузился в воду, вытеснив ее не менее кубического метра. Инструктор вытащил
ме­ня на берег и велел не лезть "наперед батьки в пекло". Хотя "батьке" было лет
двадцать, я не возражал.
Между прочим, могу дать совет. Если вы хотите на­учиться плавать, не обращайте
внимания на пострелят, которые все время подплывают к загону и спрашивают:
"Дяди, а это правда, что вы в декретном отпуске?"
Я лично на них внимания не обращал.
Я был самым исполнительным учеником на свете. Я слушался инструктора, как когдато
отца, бравшего в руки ремень с медной бляхой. Я верил в инструктора, как в
идола. Скажи он мне: "Тони!" - и я выпил бы целую реку с легкой улыбкой на
верующем лице. Мои успехи были феноменальны. С каждым занятием жи­вот отступал,
пока не обратился в беспорядочное бегст­во. Он таял на глазах. Я надевал брюки,
которые еще месяц назад не лезли выше колен. А недавно инструк­тор сказал, что я
"славный малый". Через недельку он решил выпустить меня из загона. Я уже знаю,
что сде­лаю в первую очередь: подплыву к рыжему чертенку с облупленным носом,
который над нами измывался, и окуну его в воду. Я весь горю от желания скорее
это сделать.
А вчера я взвешивался. Похудел на десять килограм­мов! Теперь жена уже не
называет меня тамбовским окороком с высшим образованием. Она отнесла к портному
перешивать мой костюм и впервые в жизни не поставила мне в пример брата Васю.

Могу поделить­ся еще одной радостью: сегодня я делал зарядку и дос­тал пальцами
чуть ли не до щиколоток. Вот какая это чудесная штука - плавание!
О ПОДАРКАХ
Каждый знает по себе, как это мучительно сложно - сделать подарок. Это кажется
парадоксом, но чем шире выбор, тем труднее на чем-либо остановиться. Раньше, на
заре человечества, дело обстояло проще. Когда вождь племени справлял, скажем,
десять лун со дня своей легендарной победы над пещерным львом, чле­нам юбилейной
комиссии не надо было потеть в уни­вермагах. Они просто сдирали у коллег из
соседнего племени дюжину скальпов либо одалживали шкуру у какого-нибудь
покладистого мамонта. В те примитив­ные времена лицензий на отстрел мамонта не
требова­лось, и добыть его было делом пустяковым: собиралось тысячи две крепких
ребят и били зверя дубинами, ста­раясь не испортить шкуру.
Но затем, с развитием цивилизации, возможности стали шире. Я где-то читал, что
один молодой, полный нерастраченного темперамента князь послал своей не­весте в
подарок две сотни коров. Ну а такой масштаб­ный человек, как император Наполеон,
дарил своим братьям уже целые государства.
"День рождения, говоришь, у тебя? - позевывая, переспрашивал Наполеон братца
Люсьена. - На пода­рок, сорванец, намекаешь... Хочешь электробритву? Да ее еще не
изобрели... А куда-нибудь королем? Дай бог припомнить, что я завоевал за последнее
время... Поди скажи Талейрану, чтобы подобрал приличное государ­ство, у него
список. Если свободного ничего нет, при­дется вышвырнуть из Мадрида испанских
Бурбонов".
Разумеется, ныне масштабы другие. Иные време­на - иные нравы. Я не раз бывал,
например, на студен­ческих свадьбах, но никогда не видел, чтобы жених да­рил
невесте стадо коров, если даже он получал повы­шенную стипендию. Вышло из моды
дарить и государ­ства, это считается дурным тоном. Преподнести на память
сильному соседу суверенитет своей страны - это еще куда ни шло...
Однако обычай делать подарки сохранился, и не­сколько раз в году каждый из нас
бодрым галопом но­сится по магазинам и подлизывается ко всемогущим продавцам. На
это дело требуется уйма сил, времени и нервов. Хотя я лично и не был знаком с
капитаном Джоном Сильвером, но уверен, что ему куда легче было разыскать
пресловутый клад на острове Сокровищ, чем мне подарок жене к десятилетию нашей
свадьбы. Я, правда, не топил по пути корабли и не вешал своих со­перников по
очередям в магазинах, но представляю, как взвыл бы капитан Сильвер, если бы ему
пришлось тащить на пятый этаж без лифта стиральную машину.
Да, найти и купить подарок - большое и сложное дело. Тем удивительнее, что оно
как-то брошено на са­мотек. Конечно, я не претендую на создание стройной системы
в этой области, но некоторыми размышления­ми на эту тему готов поделиться.
Труднее всего делать подарки мужчине. Запонки у него наверняка есть, графин с
рюмками тоже, а на большее человеческой фантазии все равно не хватит. Поэтому от
приглашений, связанных с подарками мужчине, лучше всего под каким-нибудь
предлогом от­казываться. Если же это невозможно, имеется непло­хой выход из
положения: всегда отлично принимается самая обыкновенная соска, упакованная в
коробку от пылесоса. Хозяева изо всех сил будут делать вид, что им страшно
смешно, а вы прослывете в кругу знакомых веселым и остроумным человеком. Вот,
пожалуй, и все о подарках мужчине. Если, разумеется, речь не идет о вашем
начальнике. В этом случае покупается в склад­чину шариковая авторучка на пудовой
мраморной под­ставке. Так заведено исстари, и нет оснований этому обычаю
изменять. Начальник, которому дарят что-то другое, воспринимает это как дурное
предзнаменова­ние. Наверное, так чувствовал себя паша, получив от султана
шелковый шнурок.
Куда легче делать подарки женщине. Здесь годятся цветы, безделушки, маникюрные
наборы, пудреницы, вазочки и духи. Но особенно хорошее впечатление про­изводят
толстые умные книги с философским содержа­нием. Этим подарком вы даете женщине
понять, что считаете ее глубокой и мыслящей, а не какой-нибудь там
вертихвосткой. А если вы к тому же скажете хозяйке на ушко, что она сегодня
выглядит значительно моложе Полины Рамзесовны, ее закадычной подруги, то успех
будет полным. Вялыми возражениями хозяйка постара­ется убедить вас в вашей
правоте и позаботится о том, чтобы за столом вам досталась гусиная ножка.
Самые непрактичные подарки делаются обычно лю­дям, которые нуждаются в самых
практичных, - молодоженам. Еще хорошо, когда к ним приходят члены од­ного
коллектива: эти покупают в складчину огромную хрустальную вазу, которую на
следующий день после свадьбы можно продать. Но если приглашены люди, друг с
другом незнакомые, то они, как правило, прино­сят букеты и даже корзины цветов.
Молодожены при­нимают их с бледными улыбками и чертыхаются про себя, думая о
лопнувших надеждах на кастрюли, мясо­рубку и щетки для мытья посуды. Бернард
Шоу, этот мудрый старец, советовал дарить молодоженам деньги, которыми они
смогут великолепно распорядиться, но эта разумная мысль почему-то встречается в
штыки - судьба, весьма частая для разумных мыслей.

Детям принято дарить книги, шоколад и лобзики. Против книг и шоколада я ничего
не имею, но что же касается лобзиков, то куда безопаснее динамитная шашка.
Однажды, пока мы, взрослые, провозглашали в столовой тосты в честь дня рождения
мальчишки, этот юный вандал закрылся в прихожей и подаренным лоб­зиком перепилил
наши галоши.
Несколько слов о золотых рыбках. О них я говорю с особым знанием дела. Мне их
подарил человек, кото­рому я не сделал ничего плохого, но о котором вы не
услышите от меня ни одного доброго слова. Так вот, если вы хотите кому-нибудь
здорово насолить, препод­несите ему в обыкновенной литровой банке парочку
золотых рыбок. Поначалу никто не подумает, что под мирную семейную жизнь вы
подложили бомбу замед­ленного действия. Но пройдет несколько дней, и муж,
высунув язык, начнет драматические поиски аквари­ума. Затем обнаружится, что эти
нежные золотые рыбки прожорливее тигровых акул, и начнется изнури­тельная охота
за мотылем. В конце концов новый вла­делец, этот несчастный, поймет, что вы
втянули его в скверную историю, и единственным его утешением бу­дут проклятья,
которые он обрушит на вашу голову. Но ведь вы только этого и добивались!
Таковы вкратце некоторые размышления о подар­ках друзьям и знакомым. В
заключение должен заме­тить: если вы со своим подарком не хотите попасть
впросак, то приходите в гости с пустыми руками, но зато с волчьим аппетитом.
Может быть, ваш аппетит и не вполне компенсирует отсутствие подарка, зато
опус­тошения, которые вы произведете на столе, польстят хозяйке, а это главное.
Кроме того, ваша совесть будет спокойна: вы не принесли в подарок вазу, которую
уже некуда ставить; запонки, от одного вида которых хозя­ин впадет в ярость, и
лобзик, которым будет уничтоже­на хозяйская мебель.
В ЧАСЫ ПИК
Под вечер, когда кончается рабочий день и начинается охота граждан за билетами в
кино и театр, у городского транспорта повышается температура.
Несколько часов подряд его трясет лихорадка. Это часы пик, те самые часы, когда
регулировщики не пе­рестают жонглировать своими палочками, кондукторы наживают
катар горла, а пассажиры обмениваются уг­рожающими призывами к вежливости; часы,
которые привычно проклинают все, кроме чистильщиков обу­ви, работников ателье
мелкого ремонта одежды и фельетонистов местных газет, ибо часы пик -
неисто­щимая, злободневная и, главное, совершенно безопас­ная тема.
В это время можно наблюдать самые необыкновен­ные вещи. Однажды я своими глазами
видел граждани­на, который ворвался в троллейбус в элегантном кос­тюме с
галстуком "бабочка" и был выброшен на оста­новке в самом неприличном виде. До
сих пор не пони­маю, как это случилось, но у него оторвали одну штанину. Кровь
стыла в жилах от воплей и проклятий, которыми этот человек осыпал свой ни в чем
не повин­ный билет в театр.
Я видел в часы пик, как из трамваев и автобусов вы­скакивают пассажиры с ручками
от портфелей, в одном ботинке, в продавленных шляпах и в пальто, залитых
сметаной и рыбьим жиром. Мне рассказывали про од­ного штангиста, который вздумал
сгонять лишний вес, разъезжая в автобусах в часы пик. Он проехал туда и об­ратно
от метро "Аэропорт" до Химок и вернулся блед­ным заморышем, которого еле узнал
родной тренер.
Отсюда ясно, что пользование городским транспор­том в часы пик требует известных
навыков и опыта.
Думается, что особенно важно решить проблему спецодежды. Только оторванный от
жизни романтик, этакий Ромео с глазами цвета незабудки, осмелится на­деть в часы
пик парадный костюм. Идеально решает проблему водолазный скафандр, но и у него
есть свои теневые стороны: он слишком тяжелый, и для посадки в автобус вам нужен
будет автокран, которого может не оказаться под рукой. Поэтому следует надевать,
как го­ворят военные, форму третьего срока службы, и тогда можно смело лезть в
самое пекло. Только обратите осо­бое внимание на пуговицы. Пришивайте их
намертво, суровыми нитками. Я убежден, что едва ли не острей­шая проблема,
стоящая перед управлениями городско­го транспорта, - это реализация сотен тысяч
пасса­жирских пуговиц, вырванных с мясом в часы пик.
Теперь советы по существу. Как войти или хотя бы зацепиться за ручку
переполненного трамвая, троллей­буса или автобуса? Здесь есть разные способы.
Один из них, основанный на культе грубой физической силы, заключается в том, что
вы просто сдергиваете соперни­ков с подножки и занимаете освободившееся место.
Способ небезопасный, и я вам его не рекомендую. Иной раз вы можете не найти
полного взаимопонима­ния с каким-нибудь сдернутым пассажиром, недоста­точно
чутким и отзывчивым, и вас оскорбят действием. Куда лучше другой способ. Как
только подходит трам­вай, облепленный пассажирами, словно арбузная кор­ка
мухами, радостно кричите во все горло: "Ребята, по­дождите, сзади идет совсем
пустой!" Легковерные пас­сажиры бросают свои подножки, а вы, не теряя ни
се­кунды, заполняете вакуум.

Наконец вы залезаете в вагон и попадаете в желез­ные пассажирские тиски. Теперь
уже вам предстоит бороться за свою жизнь. Некоторые предпочитают от­рывать ноги
от пола и стихийно висеть, мечтая о лет­нем отпуске. Не советую. В вагоне, как и
в жизни вооб­ще, нужно иметь точку опоры. Инициативный пасса­жир всегда сможет
разыскать несколько квадратных сантиметров незанятого пола. Если вы
потренируетесь, то без особого труда сможете простоять десяток минут на носке
ботинка. Может быть, это получится у вас не так грациозно, как у балерины, но вы
ведь и не претен­дуете на овацию со стороны вагоновожатого.
Теперь немного фантастики. Допустим невероят­ное: в часы пик вам удалось сесть,
причем поблизости не стоят ни женщины с детьми, ни престарелые. Не то­ропитесь
ликовать! Будьте бдительны! С одним моим знакомым случилась воистину кошмарная
история. Сидя в переполненном автобусе, он хихикал над "Зо­лотым теленком", как
вдруг какое-то шестое чувство подсказало ему: "Оторвись от книги! Взгляни
направо!" Он оторвался, взглянул и - обомлел. В двух шагах, сжатый мощными
телами двух геркулесов, висел уп­равляющий трестом и смотрел на своего
подчиненного ласковым отеческим взглядом. Отчаянные попытки знакомого уступить
начальнику место ни к чему не привели: в автобусе была давка, как в театральном
бу­фете во время антракта.
Наутро любитель сидеть в автобусе и хихикать над книгой, пока из управляющего
трестом давят масло, познакомился с некоторыми изменениями в графике отпусков.
Против его фамилии вместо бархатного, ви­ноградного сентября значился сырой, как
выкрученное белье, март. Мораль из этой истории видна даже нево­оруженным
глазом: прежде чем сесть в переполненном автобусе - оглянитесь, нет ли
поблизости вашего не­посредственного начальника.
Некоторые чудаки в часы пик иной раз пытаются поймать такси. На мой взгляд,
легче зачерпнуть из реки воду авоськой или уговорить дворника не скрести
тро­туар под окном в шесть утра. Впрочем, изучив психоло­гию водителя свободного
такси, иногда можно добить­ся успеха. Если отчаянно махать руками и всем
сущест­вом своим показывать, что вы ужасно спешите, такси никогда не
остановится. Это научно обоснованный факт. Может помочь такая маленькая
хитрость: сними­те шапку и низко поклонитесь водителю. Не исключе­но, что он
растрогается и пустит вас в кабину. Очень сильно действует на водителя, если
смотреть на проез­жающее мимо стоянки такси с полным безразличием. Обычно,
столкнувшись с таким редким экземпляром, водитель из любопытства останавливает
машину. В этом случае идите к ней с прежним безразличием, но зорко смотрите по
сторонам, чтобы такси не перехва­тили из-под вашего носа.
Но если вы хотите знать мое мнение, то лучше всего в часы пик ходить пешком.
Выберите не очень шумные улочки и бредите по ним не торопясь, разминаясь по пути
и думая про разные интересные вещи. Мимо вас пробегают автобусы, из которых
доносится такой шум, словно они битком набиты пиратами, все бегут, спе­шат, а вы
идете не торопясь и наслаждаетесь пейзажем родного города. Рабочий день окончен,
впереди вечер отдыха - куда спешить? "Добро бы на свадьбу", - как говорил
Савельич, старый мудрый Савельич из "Капи­танской дочки", к которому не грех
прислушаться, друзья.
КАК СТАТЬ АРТИСТОМ
Говорят, чтобы стать артистом, нужны особые природ­ные данные. Думаю, что эту
выгодную для себя версию распространяют сами артисты. Шекспир, который, слава
богу, понимал толк в этих вещах, прямо указывал, что весь мир - театр, а люди в
нем - актеры. Из этого можно сделать вывод, что великий драматург имел в виду
всех людей, а не каких-то там феноменов с мифи­ческими природными данными.
Разумеется, я вовсе не хочу сказать, что каждый чело­век при желании может стать
Качаловым, Смоктунов­ским или Надеждой Румянцевой. Но достичь известных высот
при упорстве и настойчивости сумеют многие.
Следует начинать с малого. Конечно, я имею в виду не Малый театр, а "малое" в
смысле первых ступенек.
Если вы сразу заявитесь, скажем, в Малый театр и со­общите, что намерены в
ближайшей постановке сыг­рать Хлестакова, я не гарантирую вам немедленного
успеха. Я даже допускаю возможность отказа. Тем бо­лее что переговоры обычно
ведет швейцар, доволь­но-таки глухой старик, который в ответ на ваши
пред­ложения почему-то упорно стремится перенести беседу из теплой передней на
холодную улицу.
Но одной только скромности мало. Она необходи­ма, но недостаточна. Нужно еще и
неукротимое жела­ние потрясать зрителей. Если такое желание у вас воз­никло,
никто не в состоянии преградить вам путь на сцену. Я знал одного юношу, который
утром проснулся и вдруг понял, что рожден для цирка. И что бы вы по­думали? Уже
через неделю этот парень выступал. И сотни зрителей горячо аплодировали, когда
он, сопро­вождаемый всемирно известными воздушными гим­настами, вышел на арену в
своей красивой, украшен­ной галунами форме с лестницей-стремянкой в руках.

Скромность и неукротимое желание - это хорошо. Просто великолепно, если вы
обладаете этими качест­вами. Но их не всегда достаточно. Нужна еще и
уверен­ность в себе. Если вы хотите стать настоящим акте­ром - не обращайте
внимания на разного рода на­смешки и провалы, не впадайте в уныние от отдельных
неудач. История Васи Мормышкина - лучшее тому подтверждение. В нашем
студенческом театральном коллективе Васю не понимали. Нам казалось, что этот
флегматичный, вечно сонный парень плохо вживается в роль и на сцене думает о чем
угодно, кроме спектак­ля. Однажды мы ставили "Короля Лира", и у Васи было всего
три слова: "Лошади готовы, государь!" И вот этот рыжий тюфяк подошел к трону, на
котором восседал король, почесал пальцем за ухом и рявкнул на весь зал: "Костя,
у тебя не будет трех рублей до стипендии?" Мы опрометчиво отказались от его
дальнейших услуг, а те­перь? Не прошло и года, как Вася, Василий Матвеевич, стал
любимцем публики. И каким любимцем! Даже на самом скучном концерте он вызывает
овации, когда выходит на сцену и своим неподражаемо спокойным, ленивым голосом
произносит: "Антракт".
Надеюсь, что своими правдивыми примерами я раз­веял распространенное заблуждение
о так называемых природных данных. Если же скептики еще остались, разрешите
сослаться на собственный опыт. Сам, слава богу, был артистом, и не из последних.
И голос вроде с хрипотцой, и глаза без поволоки, и походка спотыкаю­щаяся, а
меня отличил сам Пудовкин, знаменитый ре­жиссер, который поднял меня на щит и в
таком виде носил по "Мосфильму". Вы, наверное, слышали об этой истории, но могу
и повторить для пользы дела. В фильме "Адмирал Нахимов" мне довелось сниматься в
роли отрицательного героя - турецкого солдата. Роль незавидная, но любовь к
искусству помогла мне найти верные штрихи, и я создал запоминающийся образ
убитого агрессора. Когда режиссер Пудовкин обходил поле боя, он указал на меня
пальцем и произнес: "Ска­жите этому молодому человеку, что он все-таки мерт­вый.
Пусть перестанет щелкать семечки".
Помню, похвала знаменитого режиссера меня ок­рылила, но интриги завистников
сделали свое дело. На следующий день я обнаружил, что мне не выписан пропуск. Я
обиделся и отказался от дальнейших съе­мок. Не знаю, как они там вышли из
положения.
Таковы некоторые практические советы тем, кто стремится стать актером. Думаю,
что они вам помогут. Правда, дотошные режиссеры, руководители театров и студий с
чрезмерным любопытством относятся к таким вещам, как призвание и талант, но
здесь я уже ничем помочь не могу. Будьте смелее, настойчивее - и я на­деюсь
увидеть вас в Большом театре, в Центральном цирке или в Зале имени Чайковского.
Если не на сце­не, то по крайней мере в партере или на галерке. Но и в этом
случае мы с вами не будем в проигрыше. Ведь и артисты и зрители- все мы нежно и
трогательно лю­бим искусство.
КАК СДАВАТЬ ЭКЗАМЕНЫ
Имя человека, придумавшего экзаменационную сес­сию, осталось неизвестным.
Видимо, он сознавал, что это имя вряд ли будут с благоговением твердить многие
поколения студентов. Он просто сделал свое дело, при­думал экзамены и - канул в
Лету. С тех пор прошли века, но студенты по-прежнему два раза в год расхлебывают
заваренную этим человеком кашу.
Я не собираюсь, однако, критиковать систему экза­менов, как таковую, тем более
что лично мне их боль­ше сдавать не придется. В свое время я прошел через добрый
десяток экзаменационных сессий и теперь просто хочу поделиться кое-какими
наблюдениями. Может быть, они пригодятся тем студентам, которым, как и мне
когда-то, не хватает для подготовки к очеред­ному экзамену всего лишь одного
дня.
Некоторые считают, что экзамен - это поединок между вооруженным до зубов
преподавателем и безза­щитным студентом. Думаю, что это не совсем точно. С одной
стороны, конечно, студент защищен не больше, чем Тиль Уленшпигель, который
против грозного ры­царя выехал с метлой в руке и с капустным листом на голове.
Но, с другой стороны, у студента, как и у леген­дарного Тиля, есть в запасе
отличное оружие: смекалка и храбрость - качества, которые зачастую
уравнове­шивают шансы участников поединка. Рассмотрим не­которые возможностные
ситуации.
Едва ли не самое важное - тщательно изучить вку­сы преподавателя. Допустим,
известно, что он обожает развернутые ответы, а вы имеете довольно смутное
представление о вопросе в билете "Нашествие варваров на Римскую империю". В этом
случае нужно начинать издалека: ощипать перья с гусей, которые Рим спасли,
упрекнуть за непоследовательность Брута и Кассия, об­ругать Нерона и похвалить
Тацита. Неплохо ввернуть какую-либо знаменитую фразу вроде "Пришел, увидел,
победил" и коротко рассказать содержание романа "Спартак". Если же преподавателю
этого покажется мало, можно потрясти его парочкой исторических анекдотов из
римской жизни, которые часто встреча­ются в уголках "Занимательная смесь" разных
журна­лов. Расчет здесь прост: ошеломленный вашей эруди­цией преподаватель
забудет о нашествии варваров и от­пустит вас с миром.

Другой распространенный прием заключается в том, что вы входите в аудиторию с
перевязанным гор­лом: объелись мороженого и жестоко охрипли. Каждое слово для
вас - смертная мука, и преподаватель, если он не изверг, великодушно отпускает
вас без дополни­тельных вопросов. Этот метод по-своему неплох, но упаси бог
переборщить! Припоминаю, как на один эк­замен добрая половина группы пришла
охрипшая, и в аудитории стояло шипение, как в террариуме. Экзаме­натор
совершенно вышел из себя и разоблачил симу­лянтов. А в другой раз студент,
просипев ответы голо­сом новорожденного младенца и получив неожидан­ную
четверку, так обрадовался, что гаркнул во все гор­ло: "До свиданья, Павел
Васильевич!" Разумеется, он был немедленно возвращен на место со всеми
выте­кающими отсюда последствиями.
Но наиболее опасны преподаватели, любящие крат­кие и ясные ответы по существу.
Они требуют точных знаний и абсолютно не выносят болтовни. Особенно мы страдали
от одного доцента, самого свирепого экза­менатора, которого я встречал в своей
студенческой жизни. Он задавал вопрос: "Когда фараон Рамзес за­ключил договор с
хеттами?" - и с гранитным упрямст­вом стоял на своем. Как только мы не
изворачивались! Мы соловьями пели про пирамиды, разоблачали об­манщиков-жрецов,
декламировали про Озириса и Изиду, а когда выдыхались, доцент хладнокровно
спра­шивал: "Так когда, значит, фараон Рамзес заключил договор с хеттами?" Но
зато к следующей сессии мы пришли во всеоружии: мы узнали, что один профессор Н.
считает нашего доцента поверхностным ученым.
Грех было бы не использовать эту маленькую слабость. И отныне на любой прямо
поставленный вопрос сту­дент обрадованно бубнил:
- Нельзя согласиться с профессором Н., который, не считаясь с фактами, не
считает, что царь Супилулилумма считается основателем династии, которую
про­фессор Н. не считает и сбрасывает со счетов.
Можно было нести любую чушь: доцент расцветал и ставил в зачетку заветную
отметку.
Если преподаватель веселый и жизнерадостный че­ловек, то отвечать нужно бодро, с
юмором. Иной раз удачная шутка может помочь вам выкарабкаться из са­мого
непроходимого болота. Мне рассказывали об од­ном студенте, который на вопрос
профессора: "Что вы знаете о строении земной коры?" - без колебаний от­ветил:
"Вряд ли я смогу что-либо добавить к вашей мо­нографии на эту тему, Андрей
Иванович!" И за наход­чивость был вознагражден заслуженной тройкой.
Немаловажное значение имеет и фактор времени: когда и за кем сдавать экзамен.
Утром, если экзамена­тор не выспался, первым идти опасно: преподаватель, чтобы
расшевелиться, проявляет излишнее любопыт­ство к познаниям студента. В этом
случае лучше дож­даться перерыва, после которого отдохнувший и отобе­давший
экзаменатор способен к благодушию и либера­лизму. Но и здесь нужно следить за
тем, кто сдает перед вами. Если это круглый отличник, гордость курса - лучше
пропустите свою очередь. У нас на курсе был студент, который отличался из ряда
вон выходящей медлительностью речи. Он говорил так, словно его язык был отлит из
чугуна. Обыкновенную фразу "Восстание Уота Тайлера произошло в 1381 году" он
растя­гивал на два километра, приводя экзаменатора в бе­шенство. Отвечать после
этого парня было одно удо­вольствие.
Как видите, есть немало приемов, упрощающих сда­чу экзамена, если вы не успели
как следует к нему под­готовиться. Есть, правда, еще один прием, но он слиш­ком
смел и парадоксален, чтобы я мог его рекомендо­вать для широкого использования.
Он заключается в том, что вы в течение всего года вгрызаетесь в науку и насквозь
прошпиговываетесь знаниями. В этом мето­де, безусловно, что-то есть, хотя лично
мне никогда не удавалось им воспользоваться. Попробуйте разобрать­ся сами. Желаю
успеха!
ВОСКРЕСНАЯ ЛЫЖНАЯ ПРОГУЛКА
Когда я слышу, что кто-нибудь в начале недели плани­рует воскресную лыжную
прогулку, мне становится не­много грустно. Я сразу вспоминаю одного близкого
приятеля, человека большой культуры и безупречных личных качеств. Встречи с ним
доставляют огромное удовольствие. Его железная логика, тонкие, умные мысли,
подгоняемые страстным темпераментом спор­щика, делают приятеля необыкновенно
интересным собеседником. Он блестящий знаток древнегреческих философов, и нужно
послушать, как он набрасывается на Платона, мощными руками сворачивает ему
челюс­ти, свирепым апперкотом сокрушает солнечное спле­тение и, наконец, прямым
ударом швыряет беднягу в нокаут. Он не оставляет от Платона камня на камне.
Мы искренне радуемся за несчастного философа, который некоторое время назад
догадался скончаться и теперь не видит полного краха своей системы. Покон­чив с
Платоном, приятель легким движением мизинца сворачивает шею Диогену и переходит
к своему самому опасному противнику из греков - Аристотелю. И вдруг посреди
беседы...

Если вы, совершая лирическую прогулку по вечер­нему парку, слышали, как в
соловьиную мелодию вры­вается карканье вороны, вы меня поймете. Сколько раз это
бывало! Вдруг посреди беседы приятель подходил к окну, цокал языком и восклицал:
"Снегу-то навалило, а? Придется в воскресенье отправляться на лыжную вылазку!"
Мы холодели. Все было кончено. На этом можно бы­ло ставить на беседе крест и
отправляться домой. Древ­ние греки могли чувствовать себя в безопасности,
при­ятелю было не до них. Он мог говорить только о лыжах. Говорить часами,
захлебываясь и не давая нам раскрыть рта. Он заваливал нас с головы до ног
цитатами о пользе лыжных вылазок, затем вытаскивал, оглушенных и по­мятых, из
груды цитат и избивал пригоршнями приме­ров и цифр. Он навязывал совершенно
ненужные нам пари, что нет ничего на свете здоровее лыжных вылазок. Распаляясь
все больше, он заставлял нас по очереди примерять его лыжные ботинки, щупать его
лыжи и восхищаться его палками. И, выбравшись из его кварти­ры, мы понемногу
приходили в себя и злобно ругали зи­му, снег и воскресные лыжные вылазки.
Чтобы покончить с этим, мне остается добавить, что за те двадцать лет, что мы
знакомы, приятель ни разу не совершил воскресную лыжную вылазку. В этом я могу
поклясться. Более того, я убежден, что он никогда не вставал на лыжи. Правда,
приятель кипятится, доказы­вает и предлагает голову на отсечение, но это
случается обычно летом. Зимой же, когда высказываются подоб­ные предположения,
приятель глохнет.
Теперь вас не должно удивлять, что стоит мне услы­шать уж очень горячие, уж
очень восторженные оды воскресным лыжным прогулкам, как мне становится
совершенно ясно, что этот человек - пустой хвастун, который не сделает на лыжах
и двух шагов. С таким человеком мне о лыжах и разговаривать не хочется.
Если же вы действительно хотите покататься на лы­жах, могу быть для вас
небесполезным, ибо я прошел через все стадии. Было время, когда я очень много
го­ворил о лыжах, но не становился на них, затем пере­стал говорить и, наоборот,
начал кататься; потом... Ну это вас, пожалуй, не заинтересует.
Хотите совет? Если уж вы твердо решили отправить­ся в воскресенье на лыжную
прогулку, никому об этом не говорите: засмеют и отобьют охоту. Ранним утром,
выглянув на улицу и убедившись, что снег еще не рас­таял, можете небрежно
сообщить родным, что собирае­тесь малость поразмяться на лыжах. Здесь вам
следует быть особенно стойким.
Вначале к вашему намерению отнесутся так же серьезно, как если бы вы сказали,
что хотите пойти в зоопарк и сделать тигру на задней лапе татуировку. За­тем,
когда все убедятся, что вы решили всерьез, в квар­тире начнется паника. Вас
начнут умолять, отговари­вать и глушить жуткими примерами. Вам напомнят о
капитане Скотте, которого увлечение лыжами до добра не довело, ошарашат историей
соседа Семен Семеныча, который вчера тоже ходил на лыжах, а сегодня, пол­ный
раскаяния, обнимается с грелкой, заливаясь горю­чими слезами и осыпая
проклятьями седалищный нерв. Никого не слушайте. Все подвижники и мучени­ки в
свое время проходили через домашний барьер. Спокойно готовьтесь к прогулке.
Когда будете одеваться, помните о том, что нужно сохранить подвижность. Лыжник,
как правило, двига­ется сам, а не переставляется с места на место
автопо­грузчиком.
Кстати, ни в коем случае не вздумайте звонить при­ятелям, иначе все пропало.
Приятель тут же согласится пойти с вами на лыжах и попросит забежать к нему на
минутку, подождать, пока он пьет кофе. Вы доверчиво придете и еще в прихожей
услышите зевки этого обманщика, который до сих пор валяется в постели и лениво
листает прошлогодний "Огонек". К вашим уп­рекам он отнесется доброжелательно и
самокритич­но. Он скажет, что вы идиот, который способен проме­нять партию в
шахматы на бессмысленную беготню с реальной перспективой вывихнуть свою или
чужую ногу. Ручаюсь, что остаток дня вы будете играть в шах­маты.
Поэтому - никаких звонков. Одевайтесь и сразу уходите на лыжную базу. Получайте
напрокат лыжи, надевайте их и катайтесь в свое удовольствие. И еще один совет:
поначалу не развивайте скорости свыше ста километров в час: лыжи от трения могут
загореться. Счастливой лыжни!
КАК УДИТЬ РЫБУ ЗИМОЙ
Я сознаю, что о том, как ловить рыбу, написано доволь­но много. Думаю, что на
каждого пойманного окуня приходится минимум по одной брошюре. Но это не ме­няет
дела. Есть еще немало людей, которые до сих пор в неведении - по той или иной
причине, - как ловить рыбу зимой. Не знаю, чем это объяснить, но такие лю­ди
есть. Конечно, рано или поздно они спохватятся и помчатся с удочками на лед, но
могут сделать это кус­тарно и неумело, поэтому я считаю своим долгом поде­литься
с ними своими скромными познаниями.

Прежде всего не стоит широко афишировать свою будущую рыбалку. Я, конечно, не
подозреваю, что вы будете давать об этом объявление в вечернюю газету, но есть
еще такие чудаки, которые, выходя первый раз в жизни на пруд, поднимают такой
шум, будто отправля­ются бить китов в Атлантику с флотилией "Слава". Будьте
скромнее. Учтите, что к рыболову-любителю никто не относится серьезно. Почему-то
принято счи­тать, что он раскрывает рот только для того, чтобы со­врать про вот
такую рыбу, которая не влезала в лодку. Поэтому вставайте пораньше, пока соседи
и знакомые досматривают свои сны, и тихими закоулками бегите на рыбалку. Здесь
уже вас будут окружать братья рыба­ки, здесь никто над вами не будет
посмеиваться, что бы вы ни рассказали, потому что у каждого есть в запасе
история похлестче вашей.
Итак, вы благополучно сбежали, не забыв захватить с собой снасти и термос с
горячим чаем. Теперь следует разведать обстановку. Вы обходите место действия и
внимательно приглядываетесь к сгорбленным над лун­ками фигурам: нужно узнать,
где клюет. Это далеко не простое дело. Опытный рыбак, если у него клюет, не
станет об этом надрываться в рупор и созывать вокруг себя толпу. Наоборот, он
будет клясться и божиться, что на этом месте рыбы отродясь не было и он сидит
здесь просто так, любуется красивым видом на сосно­вую рощу. Делайте вид, что
верите, и не спускайте с него глаз. Рано или поздно вы его или кого-нибудь
дру­гого разоблачите и тогда не теряйте времени: берите коловорот и сверлите
лунку.
И здесь вас подстерегает большая неприятность: по­началу не будет клевать. Я
уверен, что придет время и на пути к познанию абсолютной истины люди раскроют
эту тайну природы, почему рыба обходит стороной на­чинающих. Я видел однажды,
как удили трое новичков, солидные и важные люди, с большими учеными степе­нями.
Они сидели на изящных складных стульчиках и держали в руках чудесные, украшенные
перламутром удочки с тончайшими капроновыми лесками. За поло­вину дня ученые
словили на троих одного ерша величи­ной чуть побольше спички, жалкого и
ничтожного ер­шишку, от которого с презрением отвернулся бы даже бездомный кот.
А рядом сидел на полене мокроносый мальчишка с удочкой, выстроганной из палки
перочин­ным ножом, мальчишка, не имеющий никаких заслуг перед мировой наукой. И
этот пацан, потеряв стыд и со­весть, таскал одного окуня за другим, таскал даже
не на мотыля, а на пустую мормышку. И рыба охотно шла к пацану, потому что у нее
есть свой неписаный закон: по­мучить новичка и произвести среди него
естественный отбор. Если новичок в душе рыбак, он поймет, что рыба испытывает
его терпение из самых хороших побужде­ний, проверяет на выносливость и
преданность идеалам его, окуня, ловли. Такого новичка окунь в конце концов
вознаградит и в знак своего уважения скушает мотыля, хотя последний посажен на
крючок возмутительно ди­летантски. Но если новичок бесится, выходит из себя и
обвиняет рыбу во всех смертных грехах, он может смело сматывать удочки: ни одна
уважающая себя рыба у него не клюнет. Более того, она не упустит случая оборвать
у такого нахала леску.
Поэтому - терпение, друзья! Ни одним жестом, ни одним словом не выражайте свою
досаду и зависть к многоопытному рыбаку, тихо сидите на месте и ждите своего
часа. Медленно опускайте на дно и поднимайте мормышку с мотылем и не сводите
глаз с кивка.
Вас ждет сказочное ощущение: кивок неожиданно встрепенется, ваше сердце екнет -
и спешите!
Немедленно подсекайте, без сильного рывка, и та­щите рыбу к себе, перебирая
леску руками.
Отныне вы полноправный член великой семьи ры­баков. Но не зазнавайтесь! Впереди
вас еще ждут суро­вые испытания. Ловить рыбу зимой, когда трещит мо­роз и
насквозь пронизывает северный ветер (кстати, будьте готовы к тому, что в день
рыбалки всегда дует именно северный ветер), - занятие не для нытиков. Я не хочу
сказать, что рыбачить морозной зимой могут только мужественные бородатые
великаны, воспетые Джеком Лондоном, но все же это не совсем то, что ва­ляться в
истоме на Южном берегу Крыма. Будьте гото­вы к тому, что у вас отчаянно
замерзнут руки, - если вы станете удить в перчатках, окрестные ерши и окуни
надорвутся от смеха. Это главное неудобство, но не ле­нитесь и аплодируйте
почаще. Скажем, представьте се­бе, что вы слушаете яркий отчетный доклад на
профсо­юзном собрании.
Будьте готовы к сильнейшей усталости. За день вам нужно провертеть с десяток
лунок, а когда лед толщи­ной с полметра - это куда труднее, чем, лежа в гамаке,
отгонять веером мух. Причем из большинства этих по­литых потом лунок вы в лучшем
случае выудите собст­венного мотыля, если его не слопает какой-нибудь мелкий
жулик.

И главное. Будьте готовы к тому, что, когда вы, за­дыхаясь от гордости, понесете
домой свою первую до­бычу, вам никто не поверит. Каждый знакомый, кото­рого вы
встретите, будет острить изо всех сил.
"Вы слышали? - с восторгом будут говорить знако­мые, буквально умирая от
смеха. - Этот человек, этот чудовищный хвастун, утверждает, будто он словил пять
окуней! Он, который способен поймать разве что на­сморк!"
Не поддавайтесь этим провокациям, не горячитесь и не оправдывайтесь. Будьте
снисходительны к этим хохочущим ослам и постарайтесь следующий раз сбить их с
ног таким, например, доказательством: пригласите с собой на рыбалку друга с
фотоаппаратом, чтобы он зафиксировал на пленку вашу удачу Но это должен быть
настоящий друг, а не какой-нибудь остряк-само­учка. Один мой знакомый как-то
взял с собой прияте­ля-фотографа и в результате превратился во всеобщее
посмешище. Этот приятель, этот гнусный плут, состря­пал фотомонтаж и напечатал с
полсотни карточек, на которых мой знакомый с восторгом тащил из реки
вы­потрошенную копченую селедку.
Итак, будьте готовы к трудностям, насмешкам и всякого рода неожиданностям. Но
это все пустяки. Че­го они стоят по сравнению с волшебными ощущения­ми, которые
вас ожидают!
Вставайте пораньше, садитесь в поезд и поезжайте километров за сто, вас с
нетерпением ждут ерши и оку­ни. Ни пуха ни пера!
О СЕРЬЕЗНОЙ МУЗЫКЕ
Ничем нельзя так уронить себя в глазах знакомых, как признанием того, что вы не
любите серьезную музыку. - Вы слышали? - взволнованно сообщит один знакомый
другому. - Н. Н. не любит классическую му­зыку!
- Что вы говорите! - ужаснется знакомый. - А я одолжил ему десять рублей!
- Что ваши десять рублей! Он чуть было не женился на моей сестре. Хорошо, что я
вовремя его раскусил.
Отсюда ясно, как важно любить музыку. Так приня­то, и точка. Считается, что
музыка облагораживает и пробуждает, а если вы ее не слушаете, в вас нечего
об­лагораживать и пробуждать. Одним словом, вы человек конченый. Поэтому лишь
субъект, потерявший всякую ответственность перед обществом, может сделать
роко­вое признание. Будьте осторожны! Если даже вам в младенчестве медведь на
ухо наступил и вы не слышите никакой разницы между божественным ля-ля, там-там и
скрипом ворота на деревенском колодце, никогда в этом не признавайтесь.
Но что же все-таки делать, если вы обычный, совер­шенно нормальный человек и
больших порций музыки никогда не переваривали? Думаю, что история, кото­рая
произошла со мной, поможет вам сделать соответ­ствующие выводы.
Как-то мой старший брат, страстный меломан, зата­щил меня в консерваторию. До
той поры в отношении серьезной музыки я соблюдал разумную умеренность: пять -
десять минут симфонии были для меня преде­лом, за который я старался не
выходить. Легкая заряд­ка, прохладный душ - и равновесие в организме
вос­станавливалось. Но брат долго и настойчиво уверял ме­ня, что я получу ни с
чем не сравнимое удовольствие именно от большой дозы классической музыки. И я
сдался, смутно чувствуя, что делаю большую ошибку.
В зале сидели серьезные и вдумчивые люди. Они ти­хо беседовали друг с другом и
важно кивали. От их лиц веяло тысячелетней культурой и глубокими чувствами. Я
решил, что они говорят о своих кумирах, и не ошиб­ся. Мой сосед, меломан с
благородной сединой на ви­сках, с лицом и манерами спикера палаты лордов,
шеп­тал своей супруге: "Видела, как Банишевский саданул по воротам? Точно гвоздь
заколотил - в девятку!"
Я немного успокоился. Началась музыка - и сотни ушей обратились к оркестру, как
лепестки роз к солнцу. Первые десять минут я высидел довольно спокойно: сосчитал
музыкантов, отдельно мужчин и женщин, за­метил, что первая скрипка похожа на
коменданта на­шего студенческого общежития, и сообщил об этом брату. Он не
реагировал. Тогда я написал ему записку с этим наблюдением, но брат, не читая,
сунул ее в кар­ман. Мне стало обидно, и я начал оглядываться, чтобы разыскать
хоть одного нормального человека. На меня зашикали. Через минуту я понял, что
умираю от скуки, и шепотом предложил брату сыграть в "морской бой", но он сделал
страшные глаза и вновь повернул свои локаторы к оркестру. И в этот трагический
для меня мо­мент я заметил, что "спикер палаты лордов" осторожно листает
футбольный календарь. Мы быстро нашли об­щий язык и провели бы полтора часа
вполне сносно, если бы не супруга "лорда". Она забрала календарь и сунула его в
редикюль, после чего "лорд" сразу свер­нулся, как прокисшее молоко на плите. И
тут древний инстинкт самосохранения подсказал мне единствен­ный шанс на
спасение. Я встал и величественно уда­лился, как Наполеон, подписавший акт об
отречении.

Вы не поверите, но уже через месяц после концерта я был совершенно здоровым
человеком, если не счи­тать легкого нервного тика, от которого избавился года
два спустя. Врачи нашли в моем потрясенном симфо­нией организме какие-то скрытые
резервы, а моло­дость, сибирские пельмени и угроза остаться без сти­пендии
сделали остальное. Разумеется, с тех пор я при­нес Большому залу консерватории
прибыли не больше, чем полное лунное затмение, но я не настолько глуп, чтобы во
всеуслышание болтать об этом. Я просто сде­лал для себя кое-какие выводы,
которыми готов поде­литься.
Начну с наиболее драматической коллизии. Допус­тим, чрезвычайные обстоятельства
(весна, любовь и прочее) привели вас в концертный зал. Здесь есть не­сколько
основных вариантов. Если вы сидите особня­ком, то все в порядке. Хорошая, умная
книга, журнал с кроссвордом - и полтора часа пролетят в пять минут. Но если
рядом с вами любимая и к тому же меломан­ка - выход только один. Миниатюрный
транзистор­ный приемник с наушником-раковиной - и вы спасены. Пока любимая в
молитвенном экстазе изнемогает от наплыва чувств, вы слушаете репортаж о
футболь­ном матче. В этой ситуации важно не потерять бди­тельность и не заорать:
"Гол!" Ваш восторг может быть неправильно понят окружающими.
Если же Провидение спасло вас от концерта, все становится проще. Можно вызубрить
наизусть два-три такта из популярной сонаты и при случае насвистывать их с
глубокомысленным видом. Эффект удваивается, если вы при этом будете вертеть в
руках корешки от билетов на концерты (раздобыть их не так сложно),
Чрезвычайное впечатление производят и такие фра­зы: "Я полагаю, что
интерпретация Ваном Клиберном Третьего концерта для фортепьяно Рахманинова
весь­ма оригинальна. А вы как считаете?" Или: "Мравинский изумительно владеет
оркестром. Не так ли?" Я знаю парня, который одной такой фразой, сказанной
дежурному по вокзалу, добился плацкартного места в переполненном поезде.
Вот таким образом. Если вы со мной не согласны - выпутывайтесь сами как хотите.
Только потом не гово­рите, что я не предупреждал.
ПАЛЬМА
В студеный морозный вечер мы возвращались домой. В школе топили жарко, но за
какие-нибудь две минуты наши тела растеряли школьное тепло. Мы влетели в подъезд
холодные, как пельмени.
- Собака! - закричал брат, роняя портфель и наги­баясь над черным комком. -
Живая собака!
На полу, дрожа каждой шерстинкой, лежала черная дворняжка с белым пятном на лбу.
Она была чужая - в рабочем поселке мы ее никогда не видели. Какое со­бачье
счастье занесло ее в наш подъезд, мы так и не узнали. Она лежала на холодном
полу, и в ее потускневших глазах была смертная тоска.
Брат расстегнул пальто и сунул собаку под пиджак.
- Ух как замерз, песик! Погрейся, песик.
И тут произошло то, что я не забуду. Собака потяну­лась и лизнула брата в щеку.
И такая неземная благо­дарность светилась в ее глазах, такая безумная надежда на
спасение, что нас буквально перевернуло. Мы по­смотрели друг на друга и молча
направились в квар­тиру.
Дальше прихожей нас, конечно, не пустили. Вы ведь хорошо знаете, что в таких
случаях говорят взрос­лые: "Чтоб духу ее здесь не было!"
Черный комок лежал на циновке у двери, ожидая приговора. И мы приняли бой. Мы
кричали, плакали и молили. Мы лезли вон из кожи, уверяя, что будем хо­рошо
учиться, ходить каждый день за хлебом и приби­рать свою комнату. Мы могли бы
пообещать звезды, ес­ли бы знали, что они смягчат родительские сердца.
- Чтоб духу ее здесь не было!
Черный комочек дрожал у двери. Я мог только мо­лить и рыдать - участь слабых. Но
брат был старше и мудрее меня. Недаром через много лет он стал ученым. Он
перестал хныкать и обещать. Он подумал и сказал:
- Хорошо, собаку я унесу. Но я не выброшу ее на снег, чтобы она замерзла перед
нашим окном, этого вы не дождетесь. Я уйду вместе с ней и буду греть ее под
пальто.

И так он сказал эти слова, что родители сразу замол­чали. Мать долгим взглядом
посмотрела на отца, и отец задумался. Он думал всего несколько очень длинных
секунд и за эти секунды вспомнил, что тоже был ког­да-то мальчишкой. Наверное,
именно это он вспом­нил, потому что вдруг посмотрел на собаку другими глазами.
- Эх ты, дворняга, - сказал отец. - Что же с тобою делать, бездомная псина?
Собака подняла голову. Если бы она могла говорить, то ответила бы на этот
вопрос. Но за нее говорили только глаза, полные страха, надежды и укоризны: "Я
понимаю, что поставила вас в затруднительное поло­жение. Да, я не имела
юридического права вторгаться в вашу квартиру, требовать крова и пищи. Но
моральное право на моей стороне! Вспомните историю. Мы, ди­кие собаки, жили в
своих лесах и степях, не завися ни от кого на свете. Кто силой и лаской нас
приручил и уговорил стеречь хижины и стада? Вы, люди! Мы бро­сили свой дом и
пришли в ваш, мы служили вам верой и правдой, гибли за вас в неравных схватках с
тигром и пещерным медведем. Мы покончили с прошлым и свя­зали свою судьбу с
судьбой человека. Теперь мы боль­ше вам не нужны, и вы готовы выбросить нас, как
сго­ревшую спичку. Ну куда мне деваться? Будь я пинче­ром, фокстерьером или
другим декоративным псом, вы бы меня сейчас уложили на теплый коврик и
накорми­ли куриными косточками. Но я бездомная дворняга, без медалей и
родословной. Но разве я в этом виновата? Разве я хочу жить меньше, чем борзая
или бульдог, в жилах которых течет королевская кровь? Так будьте же человечны,
люди. Во имя тысячелетней нашей друж­бы - будьте человечны".
- Пусть поживет немного, - сказал отец. - Пока не кончатся холода.
- До весны, - подтвердила мать. - Пусть поживет.
Собаку назвали Пальмой. Более ласкового и бестол­кового пса я в жизни еще не
встречал. Именно бестол­кового, потому что Пальма выражала свою любовь с
невероятной энергией. Каждой собаке дан от рождения запас нежности, который она
постепенно тратит в те­чение своей жизни. У Пальмы этот запас, наверное, так и
остался нетронутым, слишком многими шрамами была отмечена ее черная шкура. И
теперь собака щедро расходовала всю накопившуюся нежность, как изму­ченные
пустыней путешественники остатки воды вблизи оазиса. Львиная доля доставалась
брату. Стоило ему появиться на пороге, как Пальма буквально сходи­ла с ума. Она
каталась по полу, восторженно лаяла, ло­жилась на спину и салютовала всеми
четырьмя лапами. Зато я еще не видел собаки, которая бы так ненавидела книги.
Когда брат читал, Пальма не находила себе мес­та. Она дергала книгу зубами,
гримасничала, фыркала и всеми средствами выражала презрение к этому
недо­стойному человека занятию.
Ко мне Пальма относилась снисходительно-ласко­во, разрешала гладить себя и
носить на руках. Я не огорчался, так как понимал, что собака отмерила каж­дому
ту долю привязанности, которую он заслужил. Собаки, в отличие от своих хозяев,
не умеют притворяться, они непосредственны, как маленькие дети, и поэтому Пальму
можно было обвинить в чем угодно, только не в фальши.
При появлении родителей Пальма мгновенно зати­хала. Она уже успела понять, что
эти добрые люди, ко­торые часто кормят ее и даже гладят, зла ей не желают. Но
она не могла выкинуть из памяти тех нескольких минут, когда дрожащий от ужаса
черный комок ожидал своего приговора. И мудрый собачий инстинкт подска­зывал
Пальме, что при этих людях лучше всего держать себя со сдержанным благородством,
без всяких телячь­их нежностей.
Пальма была умной собакой, она отлично понима­ла, когда речь заходила о ней. В
эти минуты она напря­женно и сосредоточенно слушала, стараясь уловить смысл или
хотя бы интонацию разговора, как это дела­ет человек, присутствующий при беседе
иностранцев. Однажды родители очередной раз напомнили, что со­бака живет у нас
до весны, и мы собрали приятелей на военный совет. И вдруг, когда Федька
предложил при­ютить пса у себя, Пальма тонко и жалобно заскулила. Она прижалась
к ногам брата и заглянула ему в лицо такими по-человечески понимающими глазами,
что нам стало не по себе.
- Ребята, - сказал Федька, - а вдруг это переселе­ние душ? Ей-богу, инквизиторы
Пальму сожгли бы на костре, как дьявола.
Приближалась весна, начались неприятности. Пальма все чаще выбегала на улицу,
беззаботно носи­лась по тающему снегу и возвращалась домой грязная, как
вытащенная из глины галоша. Роптала мать, сер­дился отец. Он наверняка сожалел о
своей минутной слабости, но "слово отца - золотое слово". Не помню, чтобы отец
нарушил его.
И Пальма чувствовала, что ее безоблачной жизни приходит конец. Она теряла покой
и вместе с ним цельность своего характера. Она становилась подхали­мом. Как
только отец приходил домой, она в зубах при­носила ему тапочки, делала перед ним
стойки и корчи­ла самые слащавые рожи. Стоило отцу крикнуть в ок­но: "Дети,
домой!" - как Пальма со всех ног бросалась к нам и дергала за штаны. Холодность,
с которой отец принимал эти знаки внимания, только разжигала ее усердие.

Слетали листки календаря. Мы не могли прими­риться с тем, что у нас отнимут
собаку. Мы мечтали о том, что на нас нападут бандиты и Пальма спасет нам жизнь.
Разве найдется такой отец, который выбросит на улицу спасителя своих детей? Мы
кормили Пальму сэкономленными от второго котлетами и целовали ее черную с белым
морду. Мы прощались с ней, боясь себе в этом признаться. Но Пальма все понимала
и все больше теряла покой.
Наступила весна, и теплые солнечные лучи погнали по оттаявшей земле игривые, как
шампанское, ручьи. И Пальма исчезла. Когда мы пришли из школы, нас никто не
встречал. На полу сиротливо лежал коврик, и разводы на нем казались кругами на
темной воде.
- Где Пальма?!
Мать разводила руками. Наверное, говорила она, мы Пальме больше не нужны. Она не
могла изменить своей нагуре бездомной собаки и ушла искать нового счастья. Ведь
главное для собаки - это тепло, а пищу она найдет.
- Где Пальма?!
Мы не верили, что Пальма от нас ушла. Такое пре­дательство было выше нашего
понимания. Мы крича­ли и плакали, требуя правды. Нам мерещилась жуткая картина
гибели Му-Му, мы видели наяву, как "покати­лись глаза собачьи золотыми звездами
в снег".
- Где Пальма?!
Три дня мы почти ничего не ели. Мы осунулись и почернели, перестали готовить
уроки. Родители, не на шутку встревоженные, купили нам новые шахматы. Мы не
раскрыли коробку. Вместе с собакой у нас отня­ли какую-то часть души. Отец и
мать шептались в сво­ей комнате. Дома было тихо, как после похорон.
Поздно вечером мы услышали, что к нам кто-то скребется. Мы бросились в прихожую
и, мешая друг другу, отворили дверь. Это была Пальма, но, боже, ка­кой она была!
Похудевшая в два раза, донельзя грязная, с обрывками веревки на шее, она
буквально падала от усталости. В несколько мгновений квартира преврати­лась в
бедлам. Мы душили Пальму в объятиях, полива­ли ее грязную шкуру счастливыми
слезами. Мать побе­жала на кухню греть воду, а отец поставил перед Паль­мой еще
не остывший бульон.
- Твердую пищу ей давать нельзя, - сказал он не­знакомым голосом. - Она, видимо,
несколько дней ничего не ела.
Пальма прожила у нас еще три года. Время зарубце­вало ее раны, она пришла в себя
и забыла о том дне, когда равнодушный шофер отвез ее за двадцать кило­метров и
отдал незнакомому человеку с наказом дер­жать на привязи. Быть может, только во
сне Пальма вспоминала, как перегрызла наконец веревку и, уми­рая от голода,
искала людей, которым впервые в своей невеселой жизни она оказалась нужна.
Пальма погибла под колесами грузовика, не оставив после себя ничего, кроме
воспоминаний. С тех пор прошло много лет, но черная с белым пятном собака стоит
у меня перед глазами. И я думаю о том, что нель­зя у мальчишки отнять собаку,
если даже это простая дворняга.
ИНИЦИАТИВНЫЙ ГРИШКА
Хотя с той поры прошло уже добрых четверть века, я отчетливо помню этот
злосчастный день, когда мы си­дели на скамейке в парке и мрачно размышляли. Мы -
это Федька, Гришка, Ленька и я, железное ядро пятого класса "А", четыре друга до
гробовой доски. Месяц нaзад, проглотив по очереди "Трех мушкетеров", мы
по­клялись никогда не расставаться и выдули в честь этого соглашения четыре
бутылки ситро.
За этот месяц мы скрепили нашу дружбу кровью: когда гвардейцы кардинала с
Дубровенки разбили на­шему д'Артаньяну - Гришке нос, мы вчетвером отлу­пили
пятерых, как в том самом эпизоде с компанией де Жюссака. Мы ходили отныне
вместе, и с нами счита­лись даже ребята постарше; Федька - Портос кулаком
разбивал грецкие орехи, да и мы не жаловались на ма­локровие.
И вот над нашей клятвой "Отныне вместе!" повис дамоклов меч. Каникулы. Судьба в
лице родителей раз­брасывала нас в разные стороны, и мы были бессильны это
предотвратить.
- Ребята! - вдруг завопил Гришка. - Идея!

Гришкиными идеями мы были сыты по горло, и ни­какого энтузиазма его вопль не
вызвал. С виду эти идеи всегда были смелыми и оригинальными, но с одной
удивительной особенностью: как только мы пытались воплотить их в жизнь,
получался сплошной конфуз.
- Заткнись, - лениво сказал Федька. - Трепло.
- Да нет! - загорячился Гришка. - Вы только по­слушайте! А что, если нам...
совершить... подвиг?
- Какой подвиг? - заинтересовался Ленька.
- Да, какой?
- Я вам сейчас скажу, - важно изрек Гришка. - Мы должны... поймать... шпиона!
- Ну и что? - удивился Ленька.
- Как это - что? - презрительно переспросил Гришка. - Во-первых, мы обезоружим
врага, который может нанести огромный вред. Например, взорвать мост. А вовторых,
нас за это пошлют в Артек, понял? Мы ахнули, до того нам пришлась по
душе эта идея.
- В газетах напишут! - обрадованно забубнил Гришка. - В школе карточки повесят,
патефонами премируют!
Перспектива была потрясающая.
- А где нам его ловить? - затормошили мы Гриш­ку.
- Как это - где? - Гришка пожал плечами. - "Рассказы майора Пронина" читали?
Ясное дело. Шпионы бывают в фотографии, в парикмахерской и в ботаническом саду.
Это доказано как дважды два.
Мы обсудили кандидатуры единственного в городе фотографа, трех парикмахеров и
пришли к выводу, что они явные нешпионы. Труднее было с ботаническим садом,
поскольку в городе он отсутствовал. Гришка предложил заменить ботанический сад
парком, но ди­ректор парка Петр Нилыч, орденоносец за Граждан­скую войну, сразу
отпадал, а две старухи сторожихи то­же не были похожи на диверсанток.
- И эти шпионов ловят... - У скамейки стоял высо­кий седой старик с палочкой и
укоризненно качал головой. - Бросьте, детки, глупостями заниматься, без вас
шпионов найдут.
Покраснев, мы сконфуженно смотрели ему вслед.
- Подозрительный тип, - пробормотал Гришка. - Обратите внимание на его трость. В
ней наверняка есть кинжал-пистолет!
- Заткнись, трепло, - процедил сквозь зубы Федь­ка.
- Ну и балда же ты, Гришка, - удивился Ленька.
- Типичная балда, - подтвердил я.
- Ну и черт с вами, - обиделся Гришка. Но через секунду он снова заерзал на
скамейке. - Может, на же­лезную дорогу пойдем? - нерешительно предложил он. - А
вдруг там лопнувший рельс? Мы снимем галс­туки и предотвратим крушение. Это тоже
будет счи­таться подвигом, за который в Артек посылают!
Предложение понравилось, но в ту же минуту вдали прогромыхал товарный поезд -
путь в порядке.
- Хоть бы пожар какой-нибудь! - прохныкал Гришка. - Вытащить бы человека из
огня, а?
- Хорошо бы завуча, - мечтательно сказал я. - Вытащить бы и молча уйти, не
сказав ни слова, чтобы знал Фикус, как из класса выгонять!
- Нет, Фикуса бы я оставил, - решил Федька. - За прошлый месяц батю два раза
вызывал! Вот кого бы я вытащил - так это директора кино... Жизни бы не по­жалел -
вытащил!
- Его бы каждый вытащил, - мечтательно изрек Ленька.

Гришка потянул носом.
- Что-то гарью пахнет, - возбужденно сообщил он.
Мы тут же потянули носами, принюхались.
- Пирожками с мясом пахнет! - установил Федь­ка. - А вот кого бы я, ребята, не
вытащил - так это Гришку. Пусть горит и не выдумывает! А еще д'Артаньян!
- А ну-ка помолчи, - ледяным тоном сказал Гриш­ка. - Придумал!
Интонация, с которой он произнес эти слова, была настолько торжественна, что мы
притихли. Гришка, слегка волнуясь, встал со скамейки.
- Один из нас... должен... утонуть!
Мы остолбенели. Федька ощупал Гришкин лоб.
- Сорок шесть градусов, - сообщил он.
- Молчи! - прикрикнул на него Гришка. - Так вот. Один из нас упадет в воду и
начнет тонуть. Все ос­тальные его спасут, и за этот подвиг мы поедем в Артек.
Каково? - торжествующе закончил он.
К речке мы не шли, а бежали, неслись, не разбирая дороги.
- Ребята, стойте! - задержал нас Ленька. - Есть вопрос.
- Какой там вопрос? - с досадой спросил Федь­ка. - Дело ясное.
Ленька покачал головой:
- А ведь того из нас, кто будет тонуть, в Артек не пошлют, - грустно сказал
он. - За что его посылать? За то, что плавать не умеет?
- Фьють! - Федька присвистнул.
Мы приуныли. Все с надеждой посмотрели на Гришку, который напряженно мыслил.
- Ну быстрей! - тормошили мы его.
- А почему тонуть должен кто-то из нас? - Гришка усмехнулся. - Договоримся с
кем-нибудь... Витька! Подожди!
Витька, парень из четвертого класса, долго и отча­янно торговался. Сошлись на
ста граммах маковок. Вывернув все свои карманы, мы купили волшебное ла­комство и
взяли с Витьки слово молчать. На всякий случай Федька дал ему понюхать свой
кулак. Мы сто­яли на берегу и, глотая слюни, смотрели, как Витька жрет наши
маковки.
- А чего мне трепаться? - развязно говорил он, до­ едая последнюю. - Сказано -
значит, могила.
Слизнув языком с ладони крошки, Витька разделся и полез в воду. Мы тоже
разделись и, ежась, перемина­лись на берегу.
- Ну, ори, - нетерпеливо приказал Федька. - Толь­ко погромче!
- Тону-у! - диким голосом завыл Витька.
Мы попрыгали в воду и, мешая друг другу, вытащи­ли Витьку на берег.
Исключительное разочарование - на берегу ни души. Хоть бы один свидетель
прибежал, хоть бы один свидетель! Обидно.
- Лезь снова, - приказал Федька. - Люди вон идут, быстрее!
- Гоните еще сто граммов - полезу, - подумав, со­общил Витька.
- Потом, потом, - суетились мы вокруг него.
- Потом и полезу, - решил Витька. - Тоже дурака нашли - за бесплатно тонуть!
Мы растерянно посмотрели на Гришку.

- Витька, смотри, на том берегу лошадь без хвос­та! - неожиданно воскликнул он,
подмигивая Федьке.
Витька, разинув рот, уставился на лошадь, а Федька, не теряя времени, дал ему
хорошего "солдатского хле­ба". Витька с воплем полетел в воду.
- Тону! - заорал за него Гришка, и мы бросились спасать утопающего.
На этот раз на берегу собралась порядочная толпа. Вероломный Витька, хныча, тут
же выдал нас с голо­вой.
Наутро Атос, Портос, Арамис и д'Артаньян, полу­чив все, что им причиталось, были
развезены на все четыре стороны.
ЛЮБОВЬ КОРОЛЕВСКИХ МУШКЕТЕРОВ
Мушкетерами я заболел внезапно. Они обрушились на меня, как смерч, и завертели в
вихре сказочно прекрас­ных приключений. Я был потрясен, раздавлен, смят, вопил
от восторга и от ярости, любил, ненавидел и страдал вместе с героями этой
необыкновенной книги. За одну неделю я получил столько двоек, сколько не получал
за все предыдущие годы учебы. Мог ли я кор­петь над уроками, когда бредил наяву?
Я не хотел заме­чать, что д'Артаньян - эгоистичен, Арамис - дамский угодник,
Атос - жесток, а Портос не очень умен. У тех, кого любишь слепо и беззаветно,
нет недостатков. Все, что предпринимали мушкетеры, казалось верхом ге­ройства,
ума и добродетели. Да что говорить! Даже сей­час, когда прочитана уйма
классиков, я могу забыться за "Тремя мушкетерами".
Они заразили мальчишек, как скарлатина. Не про­шло и месяца, как наш класс
стихийно разбился на четверки. Из них выдержала испытание на прочность лишь
одна: Федька, Гришка, Ленька и я. Мы покля­лись в вечной дружбе, а Федька,
бесстрашный Федька, выколол на руке повыше локтя: "Один за всех, все за одного".
В школе по этому поводу было много шуму, и мы очень гордились нашим железным
Портосом.
Именно к этому периоду относится моя первая лю­бовь. Это была романтическая и
возвышенная любовь, с первого взгляда и на всю жизнь - так решил совет
мушкетеров. Мы бросали жребий, и мне выпала Надя. Не могу сказать, чтобы я был
сильно обрадован: мне больше нравилась Галя, но по долгу чести в нее влюб­лялся
Ленька. Меня утешала ярость Федьки, которому досталась Нина, заносчивая и
вздорная девчонка с ост­рым носом. Федька заявил, что, если она будет
крив­ляться, он залепит ей в ухо, но мы его пристыдили, по­скольку такая
грубость недостойна королевского муш­кетера.
Начал я с того, что при появлении Нади принимал задумчивый вид, вздыхал и бросал
на нее томные взгляды - обычный арсенал начинающего волокиты. Надя со
свойственной женщине интуицией быстро осознала преимущества своего положения и
потребо­вала вещественных доказательств. Я дал клятву, но это ее не устроило.
Пришлось купить Наде мороженое, ко­торое она, разрывая мое сердце, съела на моих
глазах, после чего милостиво разрешила проводить ее до дому.
Чем дальше в лес - тем больше дров. Я таскал Надин портфель, решал за нее задачи
по арифметике и вечерами торчал под ее окнами, в то время как ее по­други
хихикали из-за шторы. Так я уже тогда познал, что любовь и страдание
сопровождают друг друга. В бу­дущем я понял, что в этом и заключается вся
прелесть любви, которую именно страдание делает глубокой и прекрасной. Но в то
время я не утруждал себя столь умными мыслями и, набравшись мужества, сообщил
Наде, что мы расходимся характерами. Я понимал, что нарушаю клятву в верности до
гробовой доски и что это недостойно Атоса, но ничего не мог с собой поде­лать.
Надя ужасно обиделась и потребовала купить ей за это миндальное пирожное. Я
навел жесткую эконо­мию в своем хозяйстве, наскреб несколько ливров, и мы
расстались, весьма довольные друг другом.
К этому времени Ленька позорно удрал от Гали, ко­торая изводила Арамиса упреками
за то, что у него большие уши. Что же касается Портоса, то он уже дав­но остался
без возлюбленной. Его лирическая история продолжалась ровно одну минуту -
рекорд, который еще никем не побит. Сразу же после совета мушкетеров Федька
сообщил Нине о своей внезапно вспыхнувшей любви. Нина приняла это как должное и
тут же потре­бовала, чтобы Федька отныне вытирал за нее доску. Федька обозлился
и заявил Нине, что она гремучая змея. Нина побежала к Елене Георгиевне
жаловаться, и Федькина любовь, не выдержав сурового испытания, перешла в ярую
ненависть - простая и доходчивая ил­люстрация знаменитого афоризма: "От любви до
нена­висти один шаг". Я не раз потом задумывался над этим афоризмом и решил, что
любовь - самое хрупкое и не­логичное из человеческих чувств, если одного шага
достаточно, чтобы оно превратилось в свою противопо­ложность. Да, нелогичное -
ставлю голову на отсече­ние, что это так. Потому что как бы вы ни пыжились и ни
лезли вон из кожи, вам не удастся сколько-нибудь толково объяснить, почему вы
превращаетесь в идиота при виде именно этого существа, а не другого. То ли дело
- ненависть. Она насквозь логична и естествен­на, потому что ее можно доказать с
математической ло­гикой. Для ненависти всегда есть причина, которую можно
изложить, не вызывая подозрения в том, что вы сошли с ума.

Гришке выпал трудный жребий. Клава была на два года старше, на голову длиннее
д'Артаньяна и вдвое его тяжелее. Когда Гришка объяснился даме своего сердца,
Клава так удивилась, что взяла его за шиворот и трах­нула о классную дверь,
после чего доблестный д'Артаньян с неделю ходил украшенный лиловым фонарем. Но -
женское сердце! - сердобольная Клава, которая едва ли не вывела из строя красу и
гордость королев­ских дуэлянтов, воспылала к Гришке трогательной лю­бовью. Она
называла его "бедненький", приносила ему в школу коржики с маком и даже
провожала домой, не обращая внимания на шпильки подруг и умоляющие просьбы
Гришки оставить его в покое. Гришкина ма­ма, тихая и одинокая женщина, привыкла
к Клаве, по­ручала ей разогревать сыну обед и следить, чтобы у Гришки были
чистые ногти.
На очередном совете мы решили до конца жизни не влюбляться и предоставить Гришку
его участи. В уте­шение мы позволили ему называть Клаву "госпожа Бонасье", хотя
большая и бесхитростная Клава меньше всего на свете напоминала таинственную и
прелестную Констанцию.
Однако сердцу не прикажешь. Я все-таки нарушил решение совета мушкетеров и
влюбился, причем по са­мые уши. Она была несколько старше меня - кажется, лет на
двадцать, но ведь сам Бальзак считал, что для молодого человека тридцатилетняя
женщина полна не­изъяснимой прелести, а я как раз и был десятилетним молодым
человеком, недостаток возраста которого с лихвой перекрывался избытком
воображения.
Вера Васильевна, учительница географии, действи­тельно была очень хороша собой.
В ее присутствии старшеклассники глупели на глазах, и даже Аким Ива­нович,
директор школы, молодецки расправлял плечи, крякал и втягивал в себя легендарный
живот. Когда она проходила по улице, встречные мужчины нажимали на все тормоза и
ошалело поедали глазами этот каприз природы, причудливо образовавшей из своих
кирпичи­ков-атомов черноглазую красавицу с томным лицом Юдифи Джорджоне и
походкой принцессы Вероники. Женщины города с присущей всем женщинам
добро­желательностью распускали про Веру Васильевну раз­ные слухи, но у
неблагодарных мужчин, которые ценят добродетель своих жен и презирают ее у
других, эти слухи лишь распаляли воображение. Однако - это ста­ло известно всему
городу- один наиболее упорный соискатель благосклонности Веры Васильевны имел с
ее мужем-инженером короткий, но чрезвычайно тяже­лый разговор, после которого
влюбленный спустился с лестницы значительно быстрее, чем позволяли физи­ческие
возможности человека. И постепенно все при­выкли к тому, что любоваться Верой
Васильевной изда­ли доступнее, а главное - безопаснее.
Для того чтобы обратить на себя внимание своего кумира, я ударился в географию.
В какой-нибудь месяц я стал непобедимым игроком в города и мог с закрыты­ми
глазами указать на карте любую страну. Вместе с Ливингстоном я обошел Африку,
блуждал с Арсеньевым по Уссурийской тайге, голодал с Магелланом, от­крывал терра
инкогнито с Колумбом и мерз как собака с капитаном Скоттом. Слепец! На уроках
географии я непрерывно поднимал руку, блистая эрудицией, а ког­да Вера
Васильевна рассказывала новую тему, залезал вперед, вставлял дополнительные
подробности и в конце концов добился своего: учительница меня возне­навидела и
во всеуслышанье заявила, что я самый про­тивный выскочка из всех, кого ей
доводилось учить.
От огорчения я чуть не заболел. На уроках я больше не выступал и лишь бросал на
Веру Васильевну туман­но-нежные взгляды, которые, как я потом установил,
производят на каменную стену большее впечатление, чем на женщину. Друзьямушкетеры,
озабоченные мо­им состоянием, напомнили, что Атос после несчастной
любви топил тоску в вине, и я в несколько дней вылакал бутыль яблочного сидра,
которую мама берегла на Новый год.
Теперь, анализируя свое поведение с олимпийской высоты письменного стола, я могу
отметить, что в те дни поглупел до предела. Любовь, которая вообще представляет
собой победу чувств над разумом, делает человека добрее, мягче, энергичнее, но
умнее - никог­да. Влюбленный человек всегда глупее самого себя до свалившейся на
него напасти, поскольку вся работа его мыслительного аппарата направлена
исключительно на то, чтобы не проворонить любимое существо. На месте
законодателей я бы на период острой влюблен­ности отстранял водителей от руля,
выпроваживал ка­питанов из рулевой рубки и предоставлял директорам предприятий
внеочередной отпуск (без сохранения со­держания). Потому что влюбленного шатает
от счастья или горя - в зависимости от успехов, а это состояние делает его
непригодным к общественно полезной де­ятельности, а иногда - просто опасным.
Однако излечился я от любви при обстоятельствах, которые до сих пор не могу
вспомнить без содрогания. После оттепели начался гололед, и улицу то и дело
ог­лашали вопли неудачников, устилавших обледенелый асфальт своими телами. Мы с
Федькой прокатывались на ледяной дорожке возле почты, с завистью погляды­вая на
марширующих по улице румяных красноармей­цев. Сделав неудачный пируэт, я рухнул
под ноги вы­бежавшей из почты женщине, которая в силу инерции влетела головой в
сугроб и застряла в нем в позе, вы­звавшей у красноармейцев чрезвычайно веселое
ожив­ление. Они помогли женщине выбраться, и Вера Васильевна - а то была она -
подарила мне такой взгляд, от которого моя душа стремительно ушла в пятки.

Спустя некоторое время душа возвратилась, а лю­бовь - увы! - исчезла. И сколько
я сам с собой ни бился, все было кончено: отныне Веру Васильевну я видел только
торчащей из сугроба и нелепо дрыгающей ногами, а это не тот образ, который стоял
перед Данте, когда он выдумывал свою Беатриче.
Так печально и глупо закончилась моя первая лю­бовь.
ЗНАМЕНИТАЯ 623-я
В Москве, неподалеку от Сокольников, до сих пор сто­ит огромное здание,
образующее замкнутый прямо­угольник. Когда-то в нем жили монахи, прославив­шиеся
добродетельным образом жизни и целомудрием, поскольку толстые каменные стены и
солидный забор надежно охраняли святых людей от мирских соблазнов. После
революции монахи разбежались, сея панику сре­ди окрестного женского населения, и
спустя некоторое время цитадель святости и непорочности была превра­щена в
студенческое общежитие. В кельях, из которых монахи изгоняли дьявола, поселились
бесшабашные ребята, которые усердно набивали головы безбожным материализмом, а
животы - перловой кашей, играли на гитарах, влюблялись и лихо отплясывали
чечетку там, где божьи люди, набивая на лбах синяки, клянчи­ли у Господа
обещание вечного блаженства.
После войны я поступил на экономический факуль­тет университета и поселился в
общежитии. В то время я не был еще тем в высшей степени положительным человеком,
каковым являюсь теперь, и без всякого со­противления позволил новым друзьям
вовлечь себя в бешено бурлящий водоворот, законы которого еще не изучены наукой
и который в просторечье называется студенческой жизнью. Мы были молоды, жизнь
нас опьяняла, и если от чего-либо страдали, так только лишь от вечно
неудовлетворенного аппетита. Мы - это восемь обитателей 625-й комнаты, которую в
тече­ние двух лет старались обходить стороной не только комендант и уборщицы, но
и друзья-студенты со всех четырех этажей общежития. Мы были очень дружны, и это
был как раз тот случай, когда дружба подчиненных приводит в отчаяние начальство.
Долгое время нас тщетно пытались расселить по другим комнатам и в ка­честве
организующего и направляющего начала подсе­ляли других студентов, которые на
первых порах пыта­лись лить холодную воду на горячие головы своих сосе­дей, а
кончали тем, что под влиянием коллектива пре­вращались в авторов самых
дьявольских проделок, которыми славилась знаменитая 625-я.
С тех пор прошло двадцать лет, и, если я назову под­линные фамилии моих прежних
друзей, это вызовет скандал в учебных заведениях и организациях, которые они
возглавляют. Теперь мои друзья, в большинстве своем потерявшие прически и в
некоторых случаях чувство юмора, вряд ли способны проводить ток в дверные ручки,
чтобы насладиться визгом отброшен­ного на несколько шагов специально
приглашенного гостя. Зачем это делать теперь, когда посетителю прос­то можно
передать через секретаря, чтобы пришел не­дельку спустя - результат примерно
такой же.
Признанным руководителем нашего сплоченного коллектива был Володя Шелехов,
донской казак, кра­савец и умница, как две капли воды похожий на Григо­рия
Мелехова, - сравнение, которое я делаю со спо­койной совестью, так как
фотографий шолоховского героя не сохранилось. Володя, бывший лейтенантар­тиллерист,
случайно попал на экономический факуль­тет. В нем жил великий
изобретатель, мастер потрясаю­щих розыгрышей, Фанфан-Тюльпан. Острые ситуации он
создавал буквально на ровном месте. Лекции по экономике сельского хозяйства
Володя на ходу конс­пектировал стихами, тут же иллюстрируя их рисунками и пуская
по аудитории, что превращало лекции масти­того профессора в эстрадный концерт.
За целый се­местр профессор так и не понял, почему его научные тезисы,
окаймленные безупречными цитатами класси­ков, вызывают сдавленный смех
аудитории. У профес­сора была одна навязчивая идея: он требовал, чтобы каждый
студент знал, что такое нетель. Он расцветал, когда ему отвечали, что нетель -
это нерожалая коро­ва, и однажды справедливо лишил стипендии невеже­ственную
студентку, которая заявила, что нетель - это кастрированный баран. Тогда Володя
нарисовал не­тель - изящную коровенку с томным кокетливым взо­ром - и пустил
рисунок по факультету. Отныне нетель была навеки дискредитирована.
Но подлинного расцвета Володины таланты достиг­ли в нашей комнате. Именно под
его руководством 625-я превратилась в большую адскую машину. К нам боялись
войти. Открыв дверь и сделав шаг вперед, не­посвященный рвал систему ниток, и на
него обрушива­лась кастрюля. Не успевал он прийти в себя, как сраба­тывала
привязанная резиной к противоположному углу комнаты швабра и с огромной
скоростью неслась на скованную ужасом жертву. Спустя секунду несчастный убегал,
проклиная бездельников, умирающих от смеха на своих восьми постелях. Нас
пытались перехитрить и, открывая дверь, прятались за ней, ожидая, пока рух­нет
кастрюля и на уровне головы расплющится о дверь швабра. После этого посетитель,
посмеиваясь, входил, наслаждаясь нашими огорченными физиономиями. Глупец! В
своем тщеславном ослеплении он и не по­дозревал, что Володя подготовил для него
мину замед­ленного действия, плод недельных мучительных пои­сков. "Мина"
срабатывала через пять-шесть секунд. Одна за другой рвались нитки. Торжествующий
нахал поливался водой из консервной банки, а мокрый его костюм посыпался зубным
порошком, после чего по­сетитель годился разве что на огородное пугало.

Но хороши бы мы были, если бы всю энергию тра­тили на чужаков! Крепче всего
доставалось своим. Объектом атаки были недостатки наших характеров и особенности
организмов. В то время я не знал такого слова - "люминал" и спал сном младенца.
И как-то меня вместе с кроватью вынесли в коридор, где я и провел остаток ночи,
к великому удовольствию товари­щей, весьма, однако, разочарованных тем, что они
проспали эффектный момент моего пробуждения.
С Володей Брусничкиным поступили по-иному. Спал он настолько крепко, что во сне
его можно было украсть, как овечку. При этом он страстно любил с го­ловой
укутываться одеялом, что навело на мысль орга­низовать ему кошмарное
пробуждение. Он был зашит в одеяло со всех сторон, а к длинным, заботливо
выта­щенным Володиным волосам мы привязали две дюжи­ны ложек и вилок. Сейчас я
бы дорого дал за то, чтобы вновь увидеть его лицо в тот момент, когда Володя,
зве­ня металлом, вырвался из плена и ошарашенно смот­рел на нашу гогочущую
компанию.
Труднее было с Леней Есаульным, вечно голодным длинным и нечесаным детиной,
который презирал ци­вилизацию за то, что она выдумала баню и зубную щет­ку. Все
наши нападки Леня парировал ссылками на жизнь эскимосов - единственных людей,
достойных подражания. Мы так и не сумели загнать Леню в баню, и два года он
тщательно соблюдал вывешенный нами "График банных дней Л. Есаульного: 31 декабря
1946 года, 31 декабря 1947 года...". Но с размаху бросаться в одежде на постель и
раскачиваться на сетке Леню от­учили. Под кровать было стоймя поставлено полено,
на которое Леня и спланировал всем своим пятипудовым телом.
Был наказан и Юлий Носевич. Его любимой про­делкой было дождаться, пока товарищ
заварит и посладит себе чай, чтобы затем самому его выхлебать. Опе­рацию
артистично провел Шелехов. Он долго колдовал над своим стаканом, доливая заварку
и прибавляя саха­ру, потом доверчиво отошел за баранками, и Юля, с хи­хиканьем
схватив чужой стакан, залпом выпил насто­янную на английской соли адскую смесь.
Маленький и шустрый Юра Тулупин по прозвищу Чиж тоже имел свою слабость: он
терпеть не мог сти­рать носки. И постепенно под его кроватью образова­лась
груда, при виде которой пришел бы в волнение видавший виды старьевщик. Из двух
десятков носков и было выложено слово "Чиж", причем для этого испол­нители
выбрали именно тот момент, когда к чрезвы­чайно щепетильному в вопросах
отношения к женщи­не Юре пришла в гости особа, на визит которой он воз­лагал
большие надежды. С того дня Чиж стирал свои носки с таким усердием, что мы
доверяли ему и на­ши - разумеется, не ставя его об этом в известность до
окончания операции.
Когда отменили продовольственные карточки, мы стали жить коммуной. Раз в неделю
один из нас увили­вал от посещения лекций и оставался дежурной кухар­кой. Он
рыскал по магазинам, закупал самое дешевое мясо, пшенку, гречку и варил
гигантскую кастрюлю ку­леша, от которого, возможно, отказался бы принц Уэльский,
но который мы съедали с такой основатель­ностью, что мытье кастрюли и тарелок
становилось фикцией. Подгоревший, недоваренный, недосолен­ный, переперченный
волшебный, изумительный ку­леш мы ели три раза в сутки и вскоре стали такими
гладкими и отполированными, что от сытой жизни на­чали требовать от стряпух
качества. Мы превратились в изобретательных поваров и научились, как французы,
из ничего делать деликатесы. Я теперь часто вспоми­наю об этом, стоя в своей
квартире у кухонной плиты, которую жена без ложных колебаний и сомнений
дове­рила мне раз и навсегда.
Обобществив стипендии, домашние посылки и конспекты лекций, мы оставили в личном
распоряже­нии каждого члена коммуны побочные заработки (до­ходы от киносъемок в
массовках, от выгрузки арбузов, конкурентной борьбы с вокзальными носильщиками),
свободное от дежурств время и право влюбляться по своему усмотрению, каковым мы
пользовались с энер­гией, достойной, по мнению наших экзаменаторов, другого,
лучшего применения. Случилось так, что влюблялись мы по очереди, и поэтому
каждый ошалев­ший от счастья влюбленный получал возможность, идя на свидание,
напяливать на себя все лучшее, что име­лось у членов коммуны. В сборах
участвовали все. По­мню, как мы в пух и прах разодели Володю Шелехова. Павлик
Литовцев пожертвовал единственной рубаш­кой, Чиж снял с себя галстук, Брусничкин
- часы, а я - галифе и сапоги. Хотя они были на два размера меньше, Володька
мужественно натянул их на ноги и отправился на свидание невероятно элегантным
вели­косветским франтом, так что сам Растиньяк задохнул­ся бы от зависти, увидев
его. Вернулся Володька зеленый, спотыкаясь, как разбитая лошадь, всеми четырь­мя
копытами и осыпая проклятьями мою гордость - хромовые сапоги. Роковую роль
сыграла прогулка, на которой настояло любимое существо и во время кото­рой
Володька орал про себя благим матом на каждом шагу. Наконец, собрав последние
силы, он прыгнул на подножку проходившего мимо трамвая и укатил домой снимать
сапоги, оставив любимое существо исполнен­ной вечного отныне презрения к
вероломным и легко­мысленным мужчинам.

Следующим влюбился Володя Брусничкин, и мы всей коммуной ходили болеть за
баскетбольную коман­ду, в которой играла пышная красавица с раскосыми и темными,
как спелые вишни, глазами. Затем как снег на голову свалилась на коммуну любовь
Лени Есаульного: Леня пошел в баню! Тщетно мы совестили его, напоминая про
эскимосов: раз в неделю Леня хлестал себя веником. Добил он нас тем, что купил
первую в своей жизни зубную щетку, которой отныне работал по утрам, как
добросовестный слесарь рашпилем.
О влюбленном Чиже распространяться не буду, по­скольку из-за не разделенных
девицей в очках вздохов коммуна частенько оставалась без обеда.
Зато когда пришла моя очередь, коммуна оказалась в чистом выигрыше. Свои чувства
я, как человек, пре­данный коллективу, поставил ему на службу. Дело об­стояло
таким образом. 625-я осталась в летописях об­щежития как самая равнодушная к
идеалам чистоты и порядка. Наши принципы отражал лозунг, висевший на стене
комнаты: "Не красна изба углами, а красна пирогами", чем мы в соответствии с
материалистической философией подчеркивали первичность еды и вторичность
санитарии и гигиены. Но этот бесспорный лозунг почему-то приводил в ярость
санитарную ко­миссию факультета, которая раз в неделю обходила комнаты общежития
и всякий раз покрывала нас не­увядаемым позором. Особенно свирепствовала
предсе­датель комиссии, бескомпромиссная блондинка с ост­рым как бритва языком,
настоящий бич божий в глазах обитателей нашей комнаты. Но когда председатель и я
договорились о совместной прогулке к районному за­гсу (что и сделали через
некоторое время), коммуна свободно вздохнула, ибо председатель, отчаявшись
пе­ревоспитать таких отъявленных нерях, сама готовила комнату к очередным
смотрам.
Коммуна сыграла большую роль в нашей жизни. Она научила нас ценить коллектив и
превыше всего ставить дружбу, она воспитала в нас самокритичность,
непримиримость к крупным и снисходительность к мелким недостаткам. Один из
основных принципов коммуны: "Выше нос!" - стал названием выпускаемой в моей
семье стенгазеты, на страницах которой беспо­щадно критикуются явления, мешающие
нашему дви­жению вперед. Каждый из нас, бывших членов комму­ны, умеет натирать
полы, стирать рубашки, варить борщ и выбирать такое место на профсоюзном
собра­нии, на котором можно без помех читать художествен­ную литературу.
Но я еще не закончил свое повествование, я созна­тельно отодвинул печальную
концовку.
Каждое явление носит в себе зародыши своей гибе­ли. Наша коммуна погибла из-за
случайности, хотя все мы чувствовали, что случайность эта неизбежна. Слишком
одиозной стала 625-я, гроза и пугало огром­ного общежития. Начальство долго поотечески
на­ставляло нарушителей спокойствия на путь добродете­ли, пока на
каждом из нас не повисло столько взыска­ний, что мы могли легко обеспечить ими
весь факуль­тет, никого не обидев. Теперь, когда вешать выговоры стало некуда,
достаточно было одного легкого толчка, чтобы наша утлая ладья перевернулась.
Помню этот злосчастный день. Начался он с того, что Володька Шелехов, не в силах
устоять от соблазна, выкрасил белилами торчащие сквозь прутья кровати пятки Лени
Есаульного. Проснувшись и отмыв пятки, Леня сказался больным и не пошел на
лекции. Весь день он плодотворно работал, подводя ток к Володькиной кровати. Но
раньше Володьки в нашу комнату пришел декан, держа в руке пальмовую ветвь. Он
при­нес нам, погрязшим во грехе, слова мира и спокойст­вия; он призывал нас
очиститься от скверны, и мы, ед­ва сдерживая слезы умиления, благодарно кивали
голо­вами. Наконец декан взялся за спинку кровати, и вопль этого доброго старика
прозвучал погребальным звоном для нашей коммуны.
Наутро нас принудительно расселили по разным комнатам, и 625-я осталась
знаменитой лишь в воспо­минаниях современников - ее бывших хозяев, свиде­телей и
пострадавших.

Закладка в соц.сетях