Жанр: Юмор
Рассказы
... уборы, а Хряков с хрустом вонзил
гарпун между лопаток кита, с трудом найдя свободное место среди торчавших
из спины обломков старых гарпунов.
Кит перевернулся кверху пузом и стал тонуть. В раскрытой пасти
мелькнула чья-то деревянная нога, застрявшая между зубов, и белый кит
навсегда исчез в глубине.
- Собаке собачья смерть, - сказал Хряков и снова ушел к себе в каюту.
Солнце садилось. На горизонте блестел огнями Лондон. Лондон - это город
Тауэров и туманов, традиций, лордов, пэров, принцев и нищих, а также
столица Британского королевства. Общую картину полного благополучия в
королевстве несколько портила проблема безработных, которых мутные воды
технического прогресса успели выбросить на берег жизни. Когда безработных
скопилось достаточно, пришлось открыть биржу труда. Первыми работниками
на ней стали первые безработные, а поскольку расцвет технической
революции еще не наступил, и рабочий класс еще не достиг той численности,
чтобы называться гегемоном, то с безработицей таким образом было
ловко покончено. Тори торжествовали.
В этот самый Лондон зашел "Шпицрутен", щедро разукрашенный всеми
флажками морского свода, нашедшимися на борту. Среди них были и "на корабле
чума" и "погибаю, но не сдаюсь".
Хряков с Ваальсом отправились на берег в мастерские известного железного
заводчика Пена, чтобы заказать новый судовой якорь. Прежний был украден
во время прошлой якорной стоянки в Гамбурге. У пышущего жаром горна
они неожиданно нос к носу столкнулись с Никоновым, которого они с
трудом узнали: на нем были новые смазные сапоги, смокинг с манишкой и
лакированный цилиндр. Никонов их сперва не заметил, и только услышав
голландскую речь Ваальса, узнал земляков.
Посыпались вопросы: откуда? куда? зачем? Отвечал в основном бывший
крепостной. Выяснилось, что он и сам здесь проездом:
- А вот гребной вал получаю! Старый-то износился на моей посудине. Ну
и дерет Пен и компания! А рублики-то соленым потом мы с Афонькой Никитиным
в Индии на копях алмазных!
- Извините, сэр Никонов, - вежливо прервал его подошедший с какими-то
бумагами чиновник. - Тут ваша подпись необходима. Господин Пен просил
побеспокоиться насчет кредитов.
Никонов бегло просмотрел документы, зачеркнул в какой-то сумме два
нуля и поставил внизу большую букву Н с завитушкой, которую, подумав,
переправил на латинскую N.
- Так, и много у тебя рубликов? - вкрадчиво спросил Хряков.
- Я здесь проездом из Швеции, - не моргнув глазом, ответил Никонов. -
Да еще к Круппу заехать надо, а потом в Париж! Так что думай сам, браток!
- Я тебе не браток, холопья морда! - молодецки крикнул Хряков. А вот
я тебя в Сибирь, дезертира! В железо да в острог!
- Сибирь-матушка далека, - вздохнул Никонов, - а моя команда - вот
она! - и показал на добрых три десятка молодцев, насупленно стоявших
невдалеке. У многих были рваны ноздри, а один был еще в кандалах.
- Орлы! - любуясь, сказал Никонов.
- Что ж, мы пойдем, Ефим Спиридонович! - сказал Хряков. - Прощевайте
пока, доброго вам здоровьица!
- Петру Алексеевичу привет! - крикнул вслед Никонов.
- Передам, передам! - громко крикнул в ответ Хряков, улыбаясь каменным
лицом. - Пошли, Иван Ваальсович!
- Доннерветтер!* - сказал ничего не понявший из разговора Ваальс,
улыбаясь Никонову.
- Холоп, пес! - шипел Хряков. - Я этого мужика на рее повешу! Дурак
ты, Иван, хотя и немец!
! Одиссея продолжалась. Приближалась коварная католическая Испания.
На мачте из соображений безопасности был поднят черный флаг. Команда
училась обращаться с пушками, об обнаружении отсутствия которых доложил
боцман правого борта. Боцман левого борта предложил было разделить имевшиеся
у него орудия, но был бит линьками, а пушки убрали в трюм.
Учить команду канонирской экзерциции решили теоретически. На палубе
углем была нарисована бомбарда, и Хряков стал подробно объяснять ее устройство
и принцип действия. Дни летели незаметно. Атлантический океан
мерно струил свои воды, летали летучие рыбы. Крейсер плавно несся над
волнами, олицетворяя собой несокрушимую мощь зарождающегося русского
флота. Европа осталась далеко позади.
На фоне заметных успехов бомбардирской команды невероятная тупость
юнги Гассана сияла яркой звездой востока. Хряков, в общем-то благоволивший
к национальным меньшинствам, через неделю стал называть его чуркой.
Разжаловать чурку было уже некуда, и после долгих сомнений Хряков с Ваальсом
решили списать его на первый попавшийся берег. Но атлантика была
пустынна, и первый попавшийся берег долго не попадался. Хряков в досаде
хотел было высадить его прямо в море. Уже принесли амфору, в которой
старикашка прибыл на борт, и Бутеноп успел даже затолкать отчаянно брыкавшегося
и пускавшего цветное пламя деда в узкое горлышко до пояса, как
раздался крик марсового:
- Земля!
Земля при ближайшем рассмотрении оказалась крохотной полоской коралловой
суши, по которой взад и вперед бегал отчаянно кричавший оборванный
человечек.
Загрохотала якорная цепь, и человечек мигом взобрался по ней на палубу.
Он со слезами на глазах кинулся к людям и смачно поцеловал Хрякова в
губы. Козьму передернуло: он не любил запаха омаров. Он сплюнул и поморщившись
спросил:
- Ты кто такой, говнюк?
Ошалевший от радости абориген еще раз поцеловал Хрякова.
Козьма легонько ударил его по зубам и, недоуменно повысив голос, еще
раз спросил:
- Ты кто такой, говнюк?
Говнюк потянулся целоваться в третий раз, но Хряков был настороже и
крепко ударил его в лицо.
Абориген, умело связанный, с кляпом во рту лежал в канатном ящике и,
испуганно дрожа, слушал Хрякова, который, заложив руки за спину, ходил
возле него.
- Так вот, Робинзон Арчибальдович, это хорошо, что ты хочешь русским
подданным стать! Но преданность отечеству делом доказать надо. Дело тебе,
в общем, знакомое. Державе заморские поселения во как надобны. А
чтоб не скучал, будет тебе помощник: человек знающий, тоже вроде тебя
был - все один да один. Вдвоем вам веселей будет! Только ты вот что -
бороду не забывай ему стричь. Каждый день. Ножницы у боцмана получишь.
А? Хорошо. Сегодня что? Пятница? Вот сразу службу и начнешь!
Вновь заскрипела цепь. Начинался прилив. За кормой "Шпицрутена" по
шею в воде бегали два отчаянно кричавших человечка. Оказалось, что в
прилив остров превращается в мель!
И вот, наконец, на горизонте появились пирамиды Монтесумы, сверкая
золотом и драгоценными камнями. Вокруг пирамид толпами стояли испанцы, а
ближе к основаниям - редкие цепи индейцев. Испанцы кричали, стараясь оттеснить
индейцев, а индейцы кричали от избытка национальных чувств.
Пузатые испанские галеоны, армадой застывшие на рейде, были загружены
драгоценностями, и в ожидании попутного ветра мирно покачивались на якорях.
Догорал закат. Инквизиторские костры тоже догорали, чтобы с рассветом
разгореться с новой силой. Солнце золотило горбатые носы индейцев и
чуть менее горбатые носы завоевателей. Индейцы пытались человеческими
жертвами убедить богов прекратить нашествие; высота кучи свежих дымящихся
сердец на священной площади Солнца превысила высоту самой большой пирамиды,
но грабителей эта куча не занимала, а интересовали именно пирамиды.
На "Шпицрутене" сыграли алярм и достали из трюма две пушки. Однако
Хряков, подумав и подсчитав вражеские силы, решил действовать хитростью.
Русский фрегат отошел от берега, лег в дрейф и стал поджидать караван в
море.
Обычно галеоны ночью не ходили, и команда "Шпицрутена" отдыхала. Ветер
стих. Корабль, не шелохнувшись, покоился на зеркальной глади лагуны.
Тропические звезды во главе со знаменитым Южным Крестом отражались на
глянцево-черной поверхности океана; изредка из глубины в поисках лучшей
жизни вырывалась стайка летучих рыбок и, тихо скользнув в воздухе, без
следа исчезала в мерцающих водах Карибского моря.
- И вот, братцы, - рассказывал Бутеноп, уютно расположившись на полубаке
в окружении двух-трех десятков матросов, так же, как он, не могущих
заснуть от тропической духоты. - И вот, братцы, акул этих перевидал я на
своем веку видимо-невидимо! Да. Тоже вот в Ла-Манше случилась со мной
оказия одна, - он пыхнул трубочкой, выпустил вонючий клуб дыма и продолжал.
- Помните, полевали мы тогда белого кита. Знатная рыба, знаменитая!
Теперь порода эта в редкость. А энтот попался пудов тыщ сорок! Верно?
Васька-то сдуру на рожон попер, а с этим зверем хитростью надобно, вот
как я. В вороньем гнезде, братцы, много не усидишь, а я четыре дня усидел,
зло копил. Нужду под себя справлял! - Бутеноп ударил себя в грудь
кулаком, отчего "Шпицрутен" покачнулся и пустил легкую волну. Молодые
матросы переглянулись, подталкивая друг друга.
- Ну, - продолжал он, - сапог не снимавши сижу это я и выжидаю, - Бутеноп
снова выпустил громадный клуб дыма и замолчал.
- Ну а дальше-то что, Акакий Ананьич? - нетерпеливо спросил кто-то из
матросов-первогодков.
- Так вот я и говорю, - неторопливо продолжал Бутеноп, - салаги вы
еще! Попробовали бы попреть четыре дня в одних сапогах! И когда это я
кинулся на кита!
- Свалился, - нахально поправил его чей-то голос.
- Так вот, когда я кинулся на кита, - железным голосом продолжал Бутеноп,
- тот, натурально, пасть раскрыл - со страху, видать - и я туда
со всего размаху до самой печенки.
- Ну, так уж до печенки! - засомневался тот же голос.
- Ну, до желудка, кто их, тварей этих, разберет, - махнул рукой Бутеноп.
- Конечно, темень, вонища, а я не теряюсь. Чую, закрыл он мурло,
дышать хуже стало. Сел я. Сымаю сапоги - все равно, думаю, погибать, пущай
хоть ноги отдохнут. Бодрости, правда, не теряю, осенил себя крестным
знамением, сижу. Жду костлявую. Кит мой в глубину пошел - это я понял,
уши заложило. А от портянок моих дух - хоть топор вешай, все запахи китовые
перешибло. Думаю, что ж сидеть-то? Хоть перед смертью душу отведу.
Поковырял я его кое-где ножичком. Тот, натурально, взбеленился. Я - то
вверх ногами, то боком, однако ножичком сую. Чую, вверх пошли. Тут воздухом
пахнуло. А дальше, братцы, вы сами видали, - и Бутеноп многозначительно
замолчал.
Матросы негромко заговорили, делясь впечатлениями, а Бутеноп, кряхтя,
поднялся.
- Так отчего же кит-то подох, от ножичка али от портянок? - спросил
все тот же ехидный голос.
- Дурень ты, - обиделся Бутеноп. - С булавкой на медведя ходят разве?
- он плюнул и отправился на полуют, где собрав вокруг себя такую же компанию
сидел Глазенап.
!Рассвело. Кацик Монтесума вышел на крыльцо пирамиды. Жрецы хотели
вырвать у него сердце и положить на самый верх жертвенной кучи, но он не
дался. Оглядев окрестности, кацик вздохнул и огорчился: тяжело груженные,
сидящие в воде гораздо ниже ватерлинии, испанские галеоны, повернувшись
носами к восходящему солнцу, весело отправлялись на родину. Ветер
жалобно свистел в ободранных пирамидах и башнях.
- Горе мне и народу моему, - равнодушно подумал Монтесума. - А впрочем,
хрен с ним, с народом (хрен в страну инков только что за-везли из
Европы).
Сорвав два цветка гибискуса и поймав большого крокодила, верховный
инка окончательно успокоился. Жизнь входила в обычную колею. Народ голодал,
ссылаясь на неурожай маиса, а кацик и его камарилья (тоже испанское
слово) вовсю угнетали его. История продолжалась.
И продолжалась она так: золотой испанский флот под командованием дона
Эстебано Сантьяго Хуана Санта-Мария де лос Карлоса, более известного под
именем Фернандо Кортеса, благополучно следовал к родным берегам. Исключение
составлял флагманский корабль, груженый более всех и поэтому
сильно отставший. Вот его-то и избрал своей жертвой "Шпицрутен".
На гафеле русского крейсера взвился боевой флаг. Захлопали паруса,
сломался руль, и "Шпицрутен", описывая циркуляцию, влепился бушпритом в
борт "Изабеллы".
- Буэнос диас, канальерос! - заорал по-испански Хряков, вламываясь на
палубу испанца во главе трех дюжин - от слова "дюжий" - глазенапов и бутенопов.
- Карамба! - испуганно закричали застигнутые врасплох испанцы и принялись
сдаваться. Дон Эстебано, также застигнутый врасплох, прямо с мостика
в ярости прыгнул за борт, где его сразу же съела большая акула-молот,
преследовавшая судно от самых берегов Кастилии. Сделав свое черное
дело, акула уплыла. А зря: остальных испанцев отпустили на все четыре
стороны. И так как у них не было ни шлюпок, ни корабля, а на все четыре
стороны расстилалось безбрежное море, то убираться на все эти стороны им
пришлось вплавь (кто умел плавать) или по дну (кто не умел). Золото успешно
было перегружено в трюмы русского корабля.
Все складывалось исключительно хорошо; исключением было половое воздержание.
Несмотря на это, команда была по-уставному весела и усердно
несла службу.
- Под голубыми небесами,
Летя под всеми парусами,
Наш корабель вперед летит.
Призрачный брег вдали синеет,
И службу мы несем вернее,
Как царь нам батюшка велит!
- пел Глазенап каждый вечер на баке, подыгрывая себе на корабельной
балалайке.
Однообразие тропического плавания и сознание добросовестно выполненного
долга действовали расслабляюще, и на борту "Шпицрутена" царило всеобщее
благодушие. На мостик было выставлено плетеное из ивовых прутьев
кресло-качалка, и Хряков с Ваальсом попеременно лежали в нем. Ваальсу
легкое покачивание помогало от морской болезни, а Хрякову запах ивы напоминал
прекрасную природу средней полосы России.
- Так воруют, канальи, - сокрушенно сказал подошедший боцман левого
борта, обращаясь к Хрякову.
-Что воруют? - строго спросил Хряков. - И кто?
- Кто - доподлинно неизвестно. А что! Да в общем вообще воруют, - и
боцман вытащил из кармана длинный список, составленный признанным корабельным
грамотеем Бутенопом.
- Так что все-таки воруют? В первую очередь.
- Известно, что! Ром, солонинка, струмент разный; ну, и золото из
трюма. Пудов шесть уже недостает.
- Ладно, золото! А инструмент - он железный. С нактоузом по кораблю
ходил? На кого компас падает?
- Да все больше на меня глядит, Козьма Иваныч! Из Курской губернии
мы, а у нас и дите малое особый притяг имеет.
- Насчет притягу не скажу, а тебя в виду иметь буду, - сказал Хряков,
покачиваясь в лонгшезе.
- Так все-таки насчет воровства, Козьма Иваныч! Меры принять бы.
- Линьки, согласно уставу! Ну, под килем протяни кого-нибудь!
- А кого тянуть?
- Кого-нибудь, - засыпая, сказал Хряков.
...Когда матрос Глазенап крал в соседнем кубрике топор, он не думал,
что в это же время у него воруют сапоги и две пары нижнего белья. Довольный,
он вернулся в свой закуток и положил топор под подушку. Топор
давил на череп и мешал спать. Глазенап, повертевшись, встал и сунул топор
под подушку Бутенопа, спавшего в соседней койке. Короткая схватка,
поимевшая место в сумраке ночи, показала явное моральное и физическое
превосходство Бутенопа, и Глазенап вынужден был топор забрать. Хлюпая
развороченными ноздрями и прикладывая злополучный топор к свежему синяку,
Глазенап вернулся на свое место и попытался снова уснуть, но сон не
шел: рядом победно храпел Бутеноп, и к тому же невыносимо болел нос.
Глазенап сжал топорище и хотел было убить Бутенопа, но пожалел тупить
лезвие. Все же топор надо было где-то спрятать. Пробродив по судну остаток
ночи, пугая вахтенных и подвахтенных, Глазенап в конце концов сунул
злосчастный топор в нактоуз и, напоследок смертельно напугав капитана,
вышедшего по нужде, и сам тоже испугавшись, вернулся в свою койку.
Компас в нактоузе реагировал не только на курских мужиков и детей, но
и на различные железные предметы. Добросовестно довернувшись на три румба,
компас любовно уставился на топор знаменитой уральской стали, заменивший
ему отныне Луну, Солнце, север, юг, восток и полярную звезду
вместе взятые.
Рулевой, проснувшись поутру, так же добросовестно довернул штурвал на
те же три румба.
!Сначала кончилась вода, потом солонина; кончились даже акулы, несмотря
на то, что Глазенапа и Бутенопа попеременно тащили за крейсером на
канате как наживку. В высоком небе равнодушно плыли сытые альбатросы. Из
пищи остался один красный перец, из которого матросам еженедельно варили
похлебку на забортной воде. Единственный, кто был доволен положением вещей,
это корабельный поп, который вдоволь трескал просвирки, пасхи и
крашеные яйца, запивая их церковным кагором. Его беспокоили лишь покойники,
которых приходилось отпевать.
Несмотря на огромное количество витаминов, поступавших с перцем в организм
команды, матросы пухли от острого недостатка белков, жиров и углеводов.
Через два месяца, подгоняемый штормами и встречными ветрами
"Шпицрутен" напоролся дном на рифы у берегов Индии. Корабль содрогнулся
и быстро стал тонуть; из-под нактоуза вывалился трехрумбовый топор, освободив
вакансию Солнца, Луны и прочих светил, по мере надобности употреблявшихся
в штурманском деле.
Команда, морально надломленная голодной смертью, не сумела оказать
достойного отпора коварной стихии и вместе с судном героически погибла.
Из водоворота, созданного гибелью "Шпицрутена", пробкой вынырнул Козьма
Хряков, геройски оставшийся в живых. Цепляясь за плетеный лонгшез-качалку
и держа высоко над водой драгоценный нактоуз, он заработал ногами и
скоро выбрался на берег, с которого ему пришлось броситься обратно в море,
спасаясь от бенгальского тигра-людоеда. А в море, в полукабельтове
от берега, появился высокий бодрый акулий плавник.
- Эк не вовремя, - подумал Хряков и полез обратно на берег, доставая
из штанов перочинный нож.
То ли тигр был слишком сыт, то ли Хряков слишком голоден, но гроза
джунглей на этот раз не сумела разразиться и не оказала достойного сопротивления
рассвирепевшему русскому моряку. Окрыленный Козьма хотел было
броситься и на акулу, но вдруг на голову ему свалилась массивная спелая
гроздь бананов. Животный инстинкт взял верх, и Хряков съел эту гроздь
вместе с кожурой.
Насытившись - хотя какая бананы пища для русского человека! - Хряков
вытащил из-за пазухи судовой журнал, а из карманов - перо и чернильницу.
Перо, впрочем, было в ужасном состоянии. Грустно вздохнув, он тщательно
записал в журнал все события, произошедшие с момента крушения, на глаз
определив широту и долготу места. Немного поспав в тени пальм, Козьма
поднялся.
Погрузив на кресло компас, побольше бананов, запас пресной воды в
бамбуковом стволе и себя, он ловко оттолкнулся от берега и вышел в открытое
море. Над головой на наскоро сделанной мачте заполоскалась
тельняшка из тигровой шкуры, игравшая роль паруса и флага одновременно.
Хряков с сомнением поглядел на компас, на Солнце, потом снова на компас
и повернул к родным берегам.
Лонгшез оказался на диво мореходным и остойчивым, перевернувшись лишь
к концу третьего дня пути. Очутившись в воде, Хряков ругательски выругал
родные ивняки и все ивняки мира, вместе взятые, о которых он только что
вспоминал с душевной теплотой и умилением.
Бананы, компас и бамбук утонули сразу, а тельняшка какое-то время
плавала, так что Козьме удалось ее спасти. Пока он спасал тельняшку,
утонул лонгшез.
Козьма кое-как натянул мокрую тельняшку и почесал затылок. От тигровой
шкуры сильно пахло псиной. Отфыркиваясь, Козьма саженками поплыл на
север.
Вечерело. Хотелось есть. Хряков зачерпнул ладошкой планктон и понюхал
его. Запах был неприятный. Хряков выплеснул планктон обратно в океан и
старательно вымыл руки, но ладонь все равно гадостно воняла. Козьма перевернулся
на спину, собираясь уснуть натощак, но тут невдалеке громко
всплеснуло, зашипело, и в последних лучах догорающего заката всплыла неуклюжая
железная туша.
- Господи, теперь еще левиафан какой-то прицепился, - злобно проворчал
Хряков.
- А ну, уе!ай!!! - заорал он, высовываясь из воды. - Кому говорят,
курва!
- А-а-а, землячок! - донесся из темноты знакомый голос. Вспыхнул яркий
свет. По пояс высунувшись из левиафана, на Хрякова нагло глядел Никонов.
- А! Ефим Спиридоныч! - кланяясь, закричал Козьма. - Вот радость то!
- Да никак Хряков Козьма! Вот встреча! Не ожидал, брат, не ожидал!
- Я тебе не брат! - по привычке визгливо прокричал Хряков, переменившись
в лице. - А вот я тебя в Сибирь! - окончательно забывшись, добавил
он и даже плеснул на Никонова водой.
- Экой ты, паря, непутевый! Далась тебе эта Сибирь. Не так там уж хорошо.
Вот в Индии, к примеру, гораздо лучше: и тебе слоны, и теплее, и
народ приветливый.
В это время из люка снизу раздался ласковый индийский голос:
- Господин Дакар, шел бы ты к себе, свежо тут, а у тебя, слышь, насморк!
- Федька, паразит! - дружелюбно ответил Никонов, - сгинь к свиньям
собачьим!..
Так вот, - продолжал он, обращаясь к Хрякову. - Радость радости
рознь, так что радости у нас теперь разные, и дороги тоже. Тут у тебя и
впрямь дует! Ну, прощевай пока, а я вот пойду на фисгармонии поиграю.
- Ефим! Я больше не буду! - закричал Хряков.
- Конешно, не будешь, - согласился Никонов и захлопнул за собой люк.
------------------------------------------------------------------------
---
* Какой приятный мужчина! (искаж. нем.)
Ламбада судьбы
история четвертая
На одной из улиц Сан-Диего стоял старый кирпичный дом, представлявший
собой смесь многих архитектурных стилей. Стилей было настолько много,
что местные старожилы просто диву давались, как в два этажа можно было
втиснуть такое количество архитектурных излишеств. Лицом фасада, бесспорно,
являлось могучее крыльцо с дорическими колоннами, из всех дыр которого
- а дыр хватало - там и сям так и перла величественная готика.
Готика примыкала к грязной стене, возраст и стиль которой терялись в веках.
Две другие стены дома представляли собой игривую смесь барокко и
рококо (или наоборот, кому как нравится).
К дому существовал и еще один подход. Сбоку в строении от старости
образовался пролом, который находчивый домовладелец оформил в виде арки
и принялся выдавать за второй вход. Отсюда по темной до ужаса лестнице
можно было подняться на второй этаж, где было немного светлее.
В доме жили и работали два миллионера. В местной валюте, конечно.
Первый этаж занимал миллионер Норман Форидж, о чем и предупреждала
вывеска над главным входом:
НОРМАН ФОРИДЖ
пароходная компания
Пароходов у компании не было. Весь ее флот составляли две почти одинаковые
шхуны: "Джульетта" и "Санта-Клаус". Последний получил свое название
из-за непомерного холода, который царил во всех двух его трюмах в
любую погоду и в любой точке мирового океана.
Впрочем, хотя это и оскорбило Фориджа до глубины души, на днях он
утонул, и агентство скорбило. Скорбил, собственно, один Форидж, потому
что штат сотрудников агентства исчерпывался личным секретарем Фориджа
Оскаром Фоше, которому было наплевать.
Второй этаж занимал конкурент и заклятый враг Фориджа китаец
Ван-Ю-Ли, тоже миллионер. В Сан-Диего он был знаменит тем, что вкопал
возле дома столб, вершина которого приходилась как раз напротив его окна,
и теперь требовал от муниципалитета повесить на него фонарь для освещения
улицы, рассчитывая таким образом использовать фонарь в качестве
дармовой настольной лампы.
В той же комнате жило нечто среднее между его компаньоном и советником,
а именно - бывший русский аристократ, князь Иван Христофорович Курочкин,
в свое время предусмотрительно сбежавший в Констанцу от наступавших
красных частей.
Мягкая мебель и ковры на втором этаже напрочь отсутствовали. Их с успехом
заменяла циновка, расстилаемая в торжественных случаях лично президентом
фирмы. Фирма называлась:
* * * ЛИ * * *
каботажные перевозки
Третьим жильцом был говорящий воробей. Конечно, из соображений престижа
следовало бы завести кенара или на худой конец попугая, но китаец
был скуп и предпочитал каждое утро красить воробья в яркий канареечный
цвет, причем во время этой процедуры воробей ругался, бегал по клетке и
брезгливо закрывал глаза лапками.
Ван-Ю-Ли был неумолим. С чисто азиатской хитростью и терпением обучив
его английскому (китайский воробей учить категорически отказался), китаец
требовал теперь и канареечных трелей. Деваться воробью было некуда,
приходилось петь.
- Жизнь - сложное и уникальное явление, - рассуждал воробей, - и если
тебе где-нибудь насыплют зернышек, то в другом месте непременно дернут
за хвост; обижаться бессмысленно и бесполезно. А если судьба складывается
так, как она складывается, то петь соловьем, конечно, не с чего, но
не в этом счастье и жить пока можно, да, можно!
Бесспорно, самые горластые на свете мальчишки живут в Сан-Диего. Еще
более бесспорно, что ни одно важное событие в жизни этого города не обходится
без занесения его на скрижали истории, роль которых с успехом
выполняет местная газета "Сан-Диего ньюс". Если бы не мальчишки-газетчики,
ее бы никто не покупал; вот и теперь разбуженный ни свет ни заря
Норман Форидж вынужден был скупить на полреала газет, чтобы они убежали
орать на соседнюю улицу. Спать уже не захотелось, и Форидж стал рассматривать
последнюю страницу.
В Сан-Диего все было по-прежнему за исключением одного: наконец-то
начала работу акционерная компания по освоению залежей гуано на острове
Мартинес. Тут же было помещено объявление о желании компании зафрахтовать
судно для перевозки сырья на материк. Это было как нельзя более
кстати, потому что фирма, в связи с гибелью "Санта-Клауса", несла колоссальные
убытки и находилась на грани финансового краха.
Возблагодарив судьбу, Бога, газету и мальчишек (мальчишек он попутно
проклял), Норман Форидж растолкал Оскара Фоше и послал его заключать
контракт.
Жильцы старого дома потихоньку просыпались. Курочкин последний раз
увидел во сне бутерброд с черной икрой, преследовавший его как кошмар в
течение вот уже пятнадц
...Поділитися у соцмережах
