Жанр: Юмор
Рассказы
В. и Д. Нарижные.
Рассказы
Летопись
ЧЕРНЫЕ ЗВЕЗДЫ: сказка для школьниц от 15 до 51 года
УТРО ДОНА
ВОСЕМНАДЦАТОЕ МГНОВЕНИЕ ВЕСНЫ
Бешеный Поросенок
Гениальный рассказ • 2
Украинский сокол
Гениальный рассказ • 1
Ленинская логика
ЧЕРНЫЕ ЗВЕЗДЫ
сказка для школьниц от 15 до 51 года
Тебе никогда не бывало грустно?
Где-то плещется теплое море, качаются в знойном мареве ветви магнолий,
в зарослях тамариска звенят цикады - а здесь этого нет.
Где-то на северном небе сияют голубые созвездия, и мороз заставляет
людей надевать пушистые одежды - а здесь этого нет.
Где-то шальной ветер поднимает сверкающую пыль высоко в небо и заставляет
тяжело шуметь высокие сосны, роняющие шишки - а здесь этого нет.
Где-то на берегу синей реки шелестит камыш, блестит песок, слышатся
песни с проплывающих белых пароходов - куда они плывут? - а вдалеке видны
снежные вершины гор! Здесь этого тоже нет.
Здесь есть только ветер, холод, пустынные улицы с одинокими фонарями
и ночь. Можно ходить по этим улицам, дышать этим ветром и смотреть на
эти фонари. Но зачем?
Из глубины зеркала смотрел на меня усталый человек с печальными глазами.
Я невольно дотронулся до своего лица, и отражение повторило этот
жест, медленный и натянутый. Знакомые глаза, мои глаза бездумно глядели
мне в лицо, и казалось, что этому человеку трудно даже удивляться, так
он устал. Устал бродить по городу, слыша свои затихающие шаги в каменных
двориках, бродить, когда только ветер гонит по асфальту последние побуревшие
листья, и никого больше нет на улицах, да и во всем свете; и не
знаешь, куда и зачем идешь. Каждому бывает одиноко. Никто не виноват,
что я очутился в этом унылом городе, где меня мучает бессонница, что я
живу во втором этаже этой старенькой незаметной гостиницы, ведь так?
Было тихо. Черные звезды на улице путались и мешались с фонарями,
разгоравшимися с наступлением темноты все ярче. В открытое окно залетали
редкие снежинки.
- Странно, - подумалось мне, - и снег, и звезды. Наверное, так и
должно быть: снежные облака закрывают звезды, и поэтому они черные. А
совсем закрыть звезды облака не могут. Разве может кто-нибудь совсем
закрыть звезды?
Звезды! Как любил я раньше, теплыми июльскими ночами, лежа на спине
где-нибудь на душистом сеновале, смотреть в глубокое темное небо, угадывая
очертания таинственных созвездий! Никого вокруг не было, и казалось,
сама ночь говорит тысячами звуков; это были голоса вселенной - далекие,
неясные. И казалось, нет конца короткой летней ночи, а время можно взять
руками, так осязаемо длились эти чудесные ночи.
Сейчас тоже ночь. Длинная, холодная. И я один на всем свете, совсем
один: если я уйду - останется комната, останется окно, свет фонаря на
углу и свет далеких-далеких звезд. И отражение звезд на земле - маленькие
колкие снежинки. Среди них нет двух одинаковых, но разве на небе
есть похожие звезды?
Я не знаю, как она появилась в моей комнате. Может быть, она уже была
здесь, когда я вошел, а я только теперь ее заметил? Наверное, да, потому
что она очень нужна была и звездам, и снежинкам, и старому одинокому фонарю
на углу сквера; они все словно притихли, когда я увидел ее.
Я видел ее тысячу раз, и я не видел ее никогда. Я писал ей свои лучшие
стихи и сказки. Но я не знал ее. Это правда. И теперь я не удивился,
увидев ее - наоборот, я понял, что она не могла не прийти, что она все
время была со мной и во мне, что она - частица меня самого, моя синяя
птица.
- Тебе больно? - спросила она, и где-то словно прозвенел колокольчик.
- Кто ты? - спросил я. Мой голос был ровен и тих.
- Тебе плохо. Я помогу тебе, - колокольчики снова прозвенели в волшебной
ночи. - Я всегда прихожу к тем, кому трудно и одиноко. Я говорю с
ними. И, может быть, им становится легче; кто знает?
- Кто ты? - повторил я.
- Не знаю! Я не знаю ни кто я, ни откуда. Может, я с этих далеких
звезд, что дарят нам ночной свет, а может, из этого засыпающего города.
Мне кажется, я отовсюду и везде. Ведь ты не сердишься на меня за то, что
я здесь?
Сейчас, когда я вспоминаю ту ночь, я понимаю, что такое случается раз
в жизни, а мне повезло особенно. Я улыбался.
- Знаю, - сказала она, - у тебя когда-то давно была девушка, ты любил
ее и до сих пор не можешь забыть. А потом она ушла. Ты не осуждал ее, ты
просто написал ей письмо и пожелал счастья. А сейчас ты один и тебе
грустно. Но ведь я пришла, а у нас с ней много общего! Иногда мне даже
кажется, что я - это она. В мире есть много необъяснимого, но от этого
он ничуть не хуже, верно? Пусть море и паруса далеко - но они есть, и
золотые подсолнухи на полях тоже есть, и твои друзья ждут тебя. Еще все
впереди, и так будет всегда, и ты еще напишешь свою лучшую сказку. А теперь
я расскажу тебе свою - о Зеркале и Луче. Можно?
Я слушал. Голос ее завораживал, глаза смотрели мне прямо в душу, слова
то взлетали ввысь, то стелились туманом по полу, заволакивая мир
мельчайшими вспыхивающими искорками. И сквозь полусон тихонько и доверчиво
приходил ко мне ее голос.
- Жило-было Стекло. Как у всякого Стекла, у него был кристально чистый
характер. Так говорили друзья - а настоящие друзья всегда говорят
правду.
Среди друзей был и Луч. Стекло ему давно нравилось, ему нравилось играть
на его гранях, преломляясь радугой и снова становясь бело-голубым:
ведь он родился на Голубой Звезде. Видишь, вон она!
Луч ни о чем не думал. Ему казалось, что так будет всегда. Но среди
друзей был и Блеск-Амальгама!
Как это случилось? Верно, судьба. Вот так! А что мог предложить Луч?
Свое тепло? Вечное стремление куда-то? А куда - он и сам не знал.
Теперь Блеск-Амальгама и Стекло были вместе. Получилось Зеркало. Зеркало
отразило Луч. Он последний раз вспыхнул на его гранях и исчез: ведь
это был гордый Луч!
Никто не знал, где он скрывался. А ему было все равно. Ведь так?
Шло время. Блеск-Амальгама тускнел и трескался, осыпаясь сухими
блестками. И однажды он услышал слово "уходи" - кривить душой Стекло не
умело, это ведь было не Кривое Зеркало!
Стекло осталось одно. И тогда-то оно снова встретилось с Лучом. Он
куда-то торопился - может быть, кого-то согреть. Стекло попалось ему на
дороге, а он прошел сквозь него и не заметил: ведь у Стекла был кристально
чистый характер! Или сделал вид, что не заметил?
Я не могу судить, кто из них был прав. Знаю только, что осколки Стекла
разлетелись по всему свету, и теперь попадают людям в глаза и сердца!
Ее глаза серьезно взглянули на меня.
- Вот и вся сказка, - промолвила она. Я взял ее за руку. Рука была
тонкая и легкая; ее ладонь свободно умещалась в моей.
- Пусти, - проговорила она. - Не надо.
Серебряная луна заливала светом комнату, и в лунных лучах ее фигурка
тоже казалась серебряной, такой близкой и бесконечно далекой, что сердце
мое вдруг рухнуло куда-то, отозвавшись щемящей болью в груди.
- Самое главное - по-новому увидеть, - улыбнулась она. - Это лучшее,
что может достаться человеку; ты знаешь! Хочешь, я помогу тебе вспомнить?
Посмотри вокруг!
Над нами сплетали ветви золотые осенние деревья. Прохладные георгины
и астры испускали тонкий неуловимый аромат. В лучах вечернего солнца аллея
казалась сказочной и манила вдаль теряющейся в золоте перспективой.
Увлекшийся, пораженный, я сделал шаг - и исчез, и зазвенели, зазвучали
мелодии, забытые и прекрасные, и в них затерялся смех, ласковый, любимый,
ее смех - никто другой в целом мире не мог бы так смеяться.
Я оглянулся. Она стояла, глядя восхищенными глазами на праздник осеннего
света, как глядят всегда, когда видят красоту впервые - красоту
умирающей природы, величавую и бесконечно знакомую. Желтые листья падали
и застревали в ее волосах; она была нигде - и в то же время везде,
где-то рядом; она сливалась с листопадом, и мельком брошенный взгляд ловил
ее улыбку, легкую и загадочную. Казалось, это она погружает парк в
золотой струящийся сон, и под ее ногами шуршат опавшие листья, и задетые
ею кусты тихонько покачивают багряными ветками в потоках заходящего
солнца. Эта стена осени, весь мир, умещавшийся в ней и во мне, надвигался,
такой знакомый и желанный, и тревожил память, и тихо кружился в задумчивых
ее глазах!
Это был только сон. Мы снова стояли под желтыми кленами, и рыжий
осинник мелко играл листочками под слабым ветерком. Мне показалось, что
я узнал что-то новое, важное, необходимое, без чего нет и не может быть
больше мне жизни, чего не выразишь словами, но оно есть, оно будет нужно
постоянно, сколько я ни буду жить, и чем дальше - тем нужнее.
Вдруг качнулись багровые лучи на ветках, и пронзительно-яркая охра
затрепетала на ветру.
- Я ухожу, - сказала она. - Мне пора.
- Останься, - попросил я.
- Не могу, - ветер ли это прошелестел, зазвенели ли валдайские колокольцы
где-то далеко, не знаю. Грустно и больно было мне.
- Я не знаю, почему, - как бы в ответ на мои мысли вздохнула она. -
Наверное, так надо. Не спрашивай. Голос ее дрогнул. Быстрым движением
она обвила руками мою шею и поцеловала меня - единственный раз! Ветер
трепал и развевал ее волосы, он усиливался, и ее фигурка, воздушный контур,
трепетала, как осенний лист на ветке; я хотел схватить ее за руку,
но она растаяла, подхваченная порывом воздуха; и я успел увидеть только
ее глаза, глядевшие прямо в душу, и губы, что-то шептавшие - я не разобрал
за шумом ветра.
А потом все исчезло. Я снова стоял в скверике напротив дома, ощущал
на губах вкус ее слез, и снег все падал, а я улыбался и подставлял ему
лицо - глупый влюбленный мальчишка. Я знал, что теперь напишу свою лучшую
и единственную сказку. О ней.
Какая она была? Не знаю. Не помню. Конечно, красивая. Разве могут
быть некрасивыми те, кого мы любим?
Теперь я часто хожу по улицам больших городов, с их суетой, троллейбусами
и неоновым сиянием витрин. Я жду, что может быть когда-то случайно
повстречаю ее, и навстречу мне распахнутся ее лучистые светлые глаза.
Кто знает?
УТРО ДОНА
Идальго укусил клоп, и идальго проснулся. Он долго с недоумением лежал
на тонком полотне, пытаясь узнать комнату и восстановить события минувшей
ночи. Кажется, опять был пьян, как свинья. С кем-то целовался
(женщина?), проиграл лошадь; а одного, кажется, хозяина дома, проткнул
шпагой! Бр-р-р, гадко.
- Хуан! - крикнул он слабым голосом с хрипотцой. - Хуан, ты здесь?
Откуда-то (кажется, прямо из стены) неслышно появился Хуан, севильский
еврей, которого идальго давно уже возил с собой в качестве слуги,
ростовщика и карточного шулера-консультанта.
- Благородный дон изволили проснуться, - бесстрастно произнес Хуан,
мертвенно улыбаясь деревянным лицом. - Благородный дон изволит умываться?
Одеваться? Завтракать?
- Да-да, Хуан! То есть нет! Хуан! Скажи! У меня есть лошадь?
- Все невзгоды преходящи, - философски заметил меланхоличный Хуан. -
И все, кроме смерти, можно легко поправить. Благодарение Богу, у Хуана
еще достаточно шекелей, и стоит дону!
- Педро! Сегодня я - дон Педро, - перебил его идальго. - Но продолжай!
- И стоит дону Педро, - равнодушно продолжал слуга, - и стоит дону
Педро приказать, как появится конь, вино и цирюльник, чтобы пустить
кровь. Хотя на цирюльнике стоит сэкономить: сюда ломится хозяин дома, и
в руке у него шпага (заметьте, сударь, ваша), и он жаждет вашей крови.
Это будет стоить благородному дону нескольких лишних золотых.
- Штаны, Хуан! - вскакивая, закричал дон Педро. - И что-нибудь потяжелее:
я рассчитываю сохранить это золото для себя. Будешь мне должен.
Из-под взъерошенного одеяла выскользнула пышнотелая инфанта - дочка
хозяина - и тихо скользнула вглубь комнаты - одеваться.
- Сюда, синьора, - указал Хуан на раскрытую дверь балкона. - Там веревочная
лестница.
- Пошел вон, дурак, - тихо шепнула донья, кутаясь в мантилью. - Я
все-таки хозяйка в этом доме, понял, канальеро?! Лезь сам по своей паршивой
лестнице, хоть в задницу самому дьяволу! - и она сделала неприличный
жест.
- Дон Педро, нам пора, - равнодушно сказал Хуан. - В этом доме нас
больше не приютят.
Путаясь ногами в полунадетых кальсонах, идальго привычно стал спускаться
по лестнице. Дон Педро не любил высоту; веревки больно врезались
в босые ступни, и он сердито сопел, стиснув зубы. Следом за доном легко
спустился еврей, который рывком отцепил лестницу, несмотря на то, что на
нее уже успел ступить не в меру гостеприимный глава дома.
- Синьору лучше посторониться, - деловито предупредил Хуан. - Не то
кабальеро Мигель забрызгает синьора.
Дон Педро взглянул вверх и посторонился.
Д. Л. Нарижный
ВОСЕМНАДЦАТОЕ МГНОВЕНИЕ ВЕСНЫ
микропародия на романы братьев Асса и Бегемотова о Штирлице
Никому и ничему не посвящается...
В гулком коридоре НИИПиВО витали идеи и солнечные зайчики. Старший
инспектор темпоральной полиции Константин Константинович Хряков стоял
навытяжку в кабинете генерального директора Х. П. Сосай-заде и выслушивал
очередное задание, заодно пытаясь догадаться, что значат загадочные
инициалы Х и П.
- Займитесь-ка делом своего агента Штирлица, - Сосай-заде озабоченно
хмурился. - По агентурным данным, на него готовится очередное покушение.
Необходимо незаметно предотвратить акцию. Не хотелось бы терять такие
кадры, особенно после того, что ему удастся сделать для нас в Корее...
- Я знаю Штирлица, - с сожалением сказал Хряков. - С его мерзким характером
наша помощь вряд ли будет им принята.
- Я же сказал - незаметно!
- Так точно. Разрешите задействовать герцога Элеонора?
- Да задействуйте кого хотите - вы же все равно это сделаете, так для
чего спрашивать?!
- Слушаюсь. Разрешите идти?
- Идите...
Хряков вышел в коридор. К нему тут же слетелись идеи и зайчики. От
последних он отмахнулся, а идеи загнал в свою лабораторию напротив.
Суперагент Швацц (Хряков давно и безоговорочно забраковал буквальный
перевод своей фамилии Швайниц) пинком хромового сапога - чтобы не отличаться
от завсегдатаев - открыл дверь берлинского кабачка "Три поросенка".
Наступала весна. Пахло ногами. Штирлица еще не было. Швацц выставил
на стол двадцать банок советской тушенки (что значило: Алекс - Юстасу.
Срочно. Секретно. Проверка связи на всякий случай) и шуганул набежавших
с вилками эсэсовцев. После чего скромно сел в уголке и принялся пить пиво.
Ровно через пять минут ввалились оба Штирлица. Сопровождавший их стажер
Купер подмигнул Шваццу и, ухмыляясь, показал ему большой палец. Палец
был действительно большой и грязный, так что отпечаток Швацц идентифицировать
не смог...
Итак, все шло по плану: ереPENISтый Штирлиц, в штыки встречавший всякую
помощь, с удовольствием принимал ее от самого себя. Можно было возвращаться,
тем более, что начиналась традиционная утренняя драка...
Хряков грузной поступью шел по коридору НИИПиВО, стараясь держаться
золотой середины, но все же изредка цеплялся за стены. Солнечные зайчики
задорно играли на бутылках натурального баварского пива, которым были
набиты обе авоськи в руках у инспектора. Он был удовлетворен: идея забросить
Штирлица из будущего к Штирлицу в прошлое сработала как нельзя
лучше. Фон Брамс клюнул не раздумывая, правда, пришлось для этого попутно
спровоцировать небольшую галактическую войну. Впрочем, на такие мелочи
не стоило обращать внимания. Главное - задание Родины, как всегда,
выполнено. Да и Купер потренируется. Присмотрит там, если что.
Благодушный Хряков внезапно столкнулся с выглянувшем из сортира на
запах пивного перегара замполитом.
- Здрастуйте, товаришу! - бодро воскликнул тот. - А що таке це ви несете?!
Хряков усилием воли сфокусировал зрачки в одной точке и узнал Поросенко.
- А-а, геноссе Поросенко! Гутен морг... Ик! Простите, морген.
Э-э-э... Покажите, пожалуйста, где здесь кабинет инспектора Хрякова.
- Перепрошую... Як це?! - обалдел замполит.- Але Хряков - це ж ви?!
- Это я и сам знаю, - ответил Хряков. - Я спрашиваю, где... Ик! Где
кабинет?!.
Из приемной выглянула секретарша Надя Лягушкина:
- Константин Константинович! Вас очень хочет видеть генеральный...
Хряков сморщился. Заде тоже очень любил баварское пиво!
The Happy End
21 апреля 1997 года.
Бешеный Поросенок
Бешеный Поросенок с утра был в скверном настроении. Беспощадное августовское
солнце обливало нестерпимым зноем его обнаженный торс и равномерно
работающие руки. Раскаленный ветер сорвал с головы и унес его
единственное орлиное перо. Кто-то украл любимый томагавк. Но дело было
не в этом. Его супруга, бестолковая и настырная, как и все молодые скво,
позволила себе при всем племени высказать критическое замечание по поводу
его экипировки. Конечно, какая-то доля правоты была на ее стороне, но
Поросенок из принципа поступил по-своему. Настоящий воин всегда умеет
настоять на своем.
Бешеный Поросенок поправил лыжи и, обливаясь потом, вновь пустился в
путь по тропе войны.
Бешеный Поросенок возвратился к племени после двухлетнего отсутствия.
Прежде всего он зашел к своему другу Петушиные Яйца, которому, уходя,
оставил на попечение свою жену и попросил заботиться о ней. Теперь он
хотел забрать ее домой.
Глядя на округлившийся живот супруги, Поросенок подумал:
- Все-таки, Яйца - настоящий сагамор. Он всегда честно отдает взятое,
даже с процентами...
Сагамор Петушиные Яйца сидел у очага закрыв глаза и весь уйдя во
внутренний мир. Он беседовал с великим Маниту. Бешеный Поросенок угрюмо
потоптался у входа, но в конце концов вошел и присел рядом с сагамором,
ожидая, когда тот вернется на землю с заоблачных высот. Но Яйца отлично
видел с высоты, как к нему в вигвам зашел Поросенок, поэтому не спешил
спускаться на грешную землю.
Так Бешеный Поросенок и ушел ни с чем.
Бешеный Поросенок боролся с собой, стоя у стойки бара в салуне. Он
очень хотел выпить. Бледнолицые давно с интересом следили за этой
борьбой; наиболее азартные заключали пари и подбадривали его громкими
возгласами.
Наконец, Поросенок заказал виски и медленно выпил. Он проиграл
борьбу... Горе побежденному! По индейским законам, проигравший обязан
платить, и цена была известна и никогда не менялась.
Бешеный Поросенок вытащил из прически перо, глубоко вздохнул и крепко
сжал в руке скальпировальный нож...
Бешеный Поросенок возвращался из салуна со страшной головной болью.
Подойдя к своему вигваму, он увидел торчащие из него мужские ноги, обутые
в свои домашние мокасины. В глубине что-то беззаботно щебетала молодая
жена.
- Надо же, - удивился Поросенок, - а ведь я, оказывается, никуда и не
уходил!..
Сагамор Петушиные Яйца сидел и грелся на солнышке, вывалив на колени
свой объемистый живот. Солнышко упиралось в живот тугими весенними лучами,
но ничего не могло с ним поделать.
Бешеный Поросенок неслышной поступью охотника подошел к сагамору и
уселся рядом. После продолжительного молчания, когда друзья успели выкурить
по две трубки, Поросенок произнес:
- Пусть сагамор попросит у великого Маниту охотничьей удачи для Бешеного
Поросенка.
Петушиные Яйца немедленно завел глаза к небу и, покачиваясь в такт
своим приятным мыслям, ответил:
- Великий Маниту спрашивет, когда Поросенок пойдет на охоту.
- Завтра утром. Пусть Маниту знает, что сегодня Поросенок уже охотился
и ранил стрелой жирного бизона, который укрылся в пещере на южном
склоне Одинокой горы. Завтра Поросенок добудет этого бизона.
- Маниту удивляется, почему знаменитый воин Бешеный Поросенок просит
помощи в таком пустяковом деле, как добить раненого бизона, - заявил Петушиные
Яйца, приоткрыв один глаз.
- Бизон еще очень силен. Поросенок еще никогда не видал таких быков.
Тот, кто его добудет, будет в почете и славе у всего племени. Много мяса.
Вот такие рога, - Поросенок широко развел в стороны свои длинные руки.
- Но Поросенок ранил животное?
- Смертельно. Почти убил. Справиться с ним теперь будет очень легко.
- Тогда Маниту не понимает...
- Бешеный Поросенок просит великого Маниту сделать так, чтобы бизон
до утра не покинул пещеру.
- Поросенок сказал достаточно. Пусть он отправляется домой, - тонко
улыбнулся Петушиные Яйца. - Все будет так, как захочет великий Маниту...
Бешеный Поросенок кивнул, легко поднялся на ноги и исчез в лесу.
Отойдя на небольшое расстояние, он спрятался за старым покосившимся кленом
и стал наблюдать за сагамором.
Петушиные Яйца тотчас встал и исчез в своем вигваме, однако тут же
вышел и отправился в сторону Одинокой горы. Вооружен он был одним ножом.
Бешеный Поросенок смотрел ему вслед и улыбался. Не пройдет и часа,
как Яйца доберется до пещеры. Поросенок недавно узнал, что в ней только
что поселилась семья гризли...
Сагамор Петушиные Яйца умирал. На одутловатом лице его серебрились
капельки пота, но ни один стон не слетал с губ вождя.
Воины неподвижно стояли вокруг вигвама, не решаясь войти. На столбе у
входа развевались под ветром свежие скальпы четырех медведей-гризли. С
каменным лицом подошел лучший друг сагамора - Бешеный Поросенок.
Из-за старого покосившегося клена за воинами внимательно наблюдал
хитрый сагамор Петушиные Яйца, распустивший слух о своей кончине. Он хотел
видеть реакцию племени (и особенно Поросенка) на свою смерть, и теперь
проклинал индейскую невозмутимость и сдержанность чувств.
- Маниту дал, Маниту и взял, - наконец нарушил молчание Поросенок. -
Петушиные Яйца был великим воином! Да будет имя его навечно в памяти воинов!
Расчувствовавшись, Петушиные Яйца основательно хлебнул огненной воды
из огромной (но уже почти пустой) бутыли. Строй воинов заколебался. Яйца,
протерев глаза, еще раз хлебнул из бутыли. Воины стали таять и исчезли;
последним исчез Бешеный Поросенок, причем сагамору показалось,
что он бросил на него какой-то подозрительный взгляд.
Петушиные Яйца плюнул, на заплетающихся ногах подошел к своей хижине,
допил огненную воду и ничком рухнул на пороге. Усиливающийся ветер трепал
над ним скальпы, переплетая длинную медвежью шерсть.
Гениальный рассказ • 2
Часть первая
Президент Украины Леонид Данилович Кучма шел по палубе флагмана Черноморского
флота - палубного вертолетоносца "Козак Тарас Шевченко", принимая
парад. Впрочем, корабль назывался так лишь с левого борта, а с
правого, в связи с неделимостью флота, красовалось русской вязью другое
название - "Адмирал Ю. Лужков".
Навстречу Леониду Даниловичу такой же государственной походкой шел
президент России Борис Николаевич Ельцин. Он тоже принимал парад.
Точно по продольной оси корабля была проведена полосатая линия границы;
вдоль нее через каждые пятнадцать метров стояли часовые. На границе
была выстроена команда в парадной русско-украинской форме.
Чеканя шаг, командир корабля вышел вперед, отдавая честь сразу обеими
руками. Ельцин и Кучма сошлись в центре палубы и, перекрикивая друг друга,
приветствовали личный состав.
- Здра!.. Жла!.. Пан... Господин... Президент!.. - проорали сотни
матросских глоток. Вспугнутые чайки, дико крича, тучей взмыли над
стальной громадой корабля.
- Вольно! - хором ответили президенты, поглядывая вверх и сторонясь
едкого чаячьего помета.
- Хорошо отвечают! - сказал Борис Николаевич, обращаясь к Леониду Даниловичу.
Леонид Данилович обернулся к переводчику и благосклонно выслушал
перевод, после чего важно кивнул головой. На голове украинского президента
усилиями национальных медиков уже начал отрастать оселедець.
Оркестр, сияя надраенными трубами, исполнял одновременно гимны обеих
стран. Президенты, обходя строй воинов согласно протоколу, под руку
прошлись по палубе, символизируя трогательное единение братских народов.
При этом Кучма пытался подставить Ельцину подножку, а тот в свою очередь
старался наступить Кучме на ногу.
После окончания протокольных процедур президенты уединились в капитанской
каюте для встречи с глазу на глаз. Для прессы было заявлено, что
встреча, как всегда, пройдет в духе полного взаимопонимания.
Часть вторая
- Ну что, Боря, пить будешь? Или тебе уже нельзя после этого самого?
- Ну-у-у... Я ба сказал...
- Ничего, я думаю, по маленькой можно. Тут мне иранские партнеры
прислали партию мумие в обмен на танки. Килограмм за килограмм... Если
что, мы тебе клизму сделаем. Помогает.
- Я, как президент России...
- Что там России! Массандра-то уже моя! Ну-ну, шучу... Держи стакан.
Да кто там в двери лезет?! Все вон отсюда, блин! Хiба не бачите, державнi
справи вирiшуються! (Пан президент любил иногда щегольнуть знанием
украинского. Это, кстати, помогало ему читать без переводчика замысловатые
массандровские этикетки).
- Ну, ладно, наливай, Данилыч...
Главы держав добросовестно выпили и некоторое время молчали, интенсивно
заедая "черный доктор" жирной черноморской килькой.
- Ты не поверишь, Данилыч, до чего мне надоели все эти Коли и Клинтоны!
- не выдержал наконец российский президент. - Ни с кем вот так
по-человечески ни выпьешь, ни поговоришь... Ну-ка, по второй! И закусывают
черт знает чем... А русская душа - она понимания требует... -
Ельцин, грустно вздохнув, облокотился на "ядерный чемоданчик", вдавив
локтем несколько кнопок.
- Да, перевелись настоящие ценители, - согласился Кучма. - Все куда-то
торопятся, суетятся, тьфу! Мелкота.
- А хорошо тут у тебя! - потянувшись, сказал Ельцин, поглядывая в иллюминатор.
- А мои-то дураки в Государственной Думе...
- И не говори, Боря, - раскрасневшийся Данилыч, машинально скрутив
пробку, поднес к губам горлышко. - У самого эта Верховная Рада поперек
горла, - он сделал большой глоток, как бы смывая Раду дальше в желудок.
- Завтра вот опять пристанут - вынь да положь им результаты саммита... А
кстати, будем чего с флотом делать? М
...Поділитися у соцмережах
