Жанр: Юмор
Избранное (Золотая серии юмора)
...недостатков. Сейчас в печати правильно пишут про всех, кто мешает нам жить, -
это, значит, бюрократы, пьяницы, хулиганы. Кое-где нет-нет да еще встречаются
наркоманы.
- Это где же они встречаются? - спросил конюх Митрич. - Чтой-то я их давно не
встречал.
- Кого? - спросил Ступкин. - Кого ты не встречал?
- Ну, этих, наркґоманов. У нас вроде наркґоманы до войны были, а уж после войны
министры повелись.
- Вот чучело, - сказал Ступкин. - Не наркґоманы, а наркомґаны. Это люди, которые
курят марихуану. Понял?
- А-а-а, - почесал в затылке Митрич, - марихуану, это тогда конечно.
- Есть еще в зале кто, которые не знают, кто такие наркоманы? - спросил Ступкин,
пристально вглядываясь в зал.
Все молчали. По всей видимости, знали или, во всяком случае, догадывались.
Ступкин все равно объяснил:
- Марихуану делают из конопли.
Народ зашумел облегченно. Коноплю знали. Эвон на пустыре травка растет.
- Вот из этой конопли и делают такое зелье, которое дурманит почище водки, ясно?
- Эхма! - сказал слесарь Артемкин. - Кабы раньше-то знать!
- А как зелье-то делать? - спросили из зала.
- Это кто спросил? - стал всматриваться в зал Ступкин. - Я тебе сделаю зелье!
- Значит, продолжаю, - сказал Будашкин, - наркоманы есть, значит, антисемиты.
- А это что ж за пугала такие? - спросила доярка Свиридова.
- Антисемиты, - сказал Ступкин, - это такие шовинисты, которые не любят семитов.
- А это кто ж такие? - спросила Свиридова.
Народ ее поддержал. Всем было интересно, кто это такие.
- Это нация такая, - сказал Ступкин, - маленькая, но шустрая. Помните, в прошлую
осень к нам из института приехали инженеры картошку копать? Рабинович у них был,
помните? Так вот этот еврей и есть семит.
- Хороший мужик, - сказала Семеновна, - моего оболтуса по арифметике на четверку
натянул, а у него сплошные двойки были.
- А я что говорю? Люди как люди. А эти антисемиты их не любят. Одни негров не
любят, другие семитов.
- Так это что ж, - закричал конюх Митрич, - вот эти антисемиты к нам из Америки
и приезжают, что ли, наших семитов бить? Дождутся, мы к ним попадем - всех ихних
семитов перебьем!
- Ну, вот что, - сказал Ступкин, - хватит дебатов. Дело такое, приезжает к нам
американская делегация фермеров. Приличные, можно сказать, люди, то есть
классовые враги. Одним словом, представители рабочего класса трудовой Америки,
другими словами, агрессоры. Поступило указание показать им наши недостатки во
всей ихней красе. Значит, я так понимаю, чтобы были у нас и наркоманы, и
проститутки, которых называют почему-то "путанками", и антисемиты, в общем,
чтобы был процент морального разложения. В небольшом, конечно, количестве. Какие
будут предложения?
Зал долго молчал. Потом поднялась почтальонша Нюра и сказала:
- Я, может, чего не поняла, но вот эти путанки - это что ж, которые с разными
мужчинами за деньги или так?
- Как это - так? - спросил Ступкин.
- Ну так, - зарделась Нюра, - ну, с разными и все за так.
- С нашими - за так, с иностранцами - за деньги, - сказал Ступкин. - Прессу
читать надо.
Тут вскочила Мария Дмитриевна, завмаг, и закричала:
- Что же это такое?! Мы тоже молодыми были, но чтоб за деньги - никогда в жизни!
Это же разврат получается! И кто же призывает нас к разврату - сам председатель!
- Вот что, граждане, - сказал Ступкин, - никто вас к разврату не призывает. Речь
идет о том, чтобы показать американцам, что у нас есть то, чего у нас на самом
деле нет.
- Ну, давайте, - предложил кто-то, - покажем им, как крыша на скотном дворе
прохудилась.
- Залатали уже, - сказал председатель.
- Ну, самогонщицу покажем.
- Ее уже в район увезли.
- Ну, хорошо, - предложил кто-то, - давайте Васька Ежов напьется и обматерит их
так, что они всю жизнь вспоминать будут.
- Товарищи, - сказал Ступкин, - ну что это за распад?! "Крыша протекла", "пьяный
обматерит". Это же прямо по-нищенски, когда в мире СПИД, мы с вами будем ерундой
заниматься.
- Эвон, - задумались мужики, - ты что предлагаешь-то?
- Я предлагаю, - сказал Ступкин, - назначить на завтра, на один день, кто у нас
будет антисемитом, кто проституткой, кто наркоманом, кто голубым.
- Кем-кем? - спросили с первой лавки. - Белых помним, а голубые - это кто?
- Голубые - это когда мужик встречается с мужиком.
- И тоже за деньги? - спросил слесарь Артемкин.
- За еду! Как получится, - сказал Ступкин. - Вот через них и получается этот
СПИД.
- Это кто же из них спит? - закричал кто-то.
- СПИД - это болезнь, которой болеют в Америке из-за этих голубых, чтоб им всем
пусто было. Одним словом, давайте предложения. Кто сам добровольно на завтра
пойдет в путанки?
Желающих не было.
- Давай ты, Глаша, - сказал Ступкин секретарю комсомольской организации. - Ты у
нас человек проверенный.
- Ни за что! - Глаша пошла пятнами. - Мне замуж выходить, а я в путанки пойду.
- А валюту дадите? - спросила вдруг продавщица сельпо.
- Два отгула дам, - сказал председатель.
- Годится, - сказала продавщица. - Но только на один день. Послезавтра - никто
не подходи!
В антисемиты выбрали самого скандального и злющего человека в деревне -
счетовода Микиткина.
Наркоманами согласились за две машины навоза стать Свеколкин и Базаров.
Голубым долго никто становиться не соглашался. Нашли одного командированного,
которого до этого не отпускали домой, пока он не наладит сепаратор. Вместо
сепаратора он обещался отработать один день голубым. Ну и по мелочам уговорили
кое-кого.
На другой день делегация американских фермеров прибыла в колхоз имени 8 Марта.
Фермеры были загорелые, крепкие, некоторые с женами. Встретили их хлебом-солью.
Долго водили по полям, показывали сад, ферму, комбайны. Днем угощали обедом, а
уже во второй половине дня повели по злачным местам.
Первым злачным местом была изба счетовода Микиткина. Семен Макарович сидел на
лавке под кумачовым лозунгом, где черной краской было выведено: "Бей жидов -
спасай Россию!". Переводчик перевел лозунг фермерам. Они насторожились и стали
задавать вопросы.
- За что же вы их так не любите? - спросил один из фермеров.
- А как же их любить, - отвечал счетовод, - ведь они же все как один - семиты.
Вот, к примеру, первый из них семит Егоров Ерофей Кузьмич, или этот - яблоки на
базар вез - возьми, говорю, моих полпуда. Где там! Жадные, одно слово - жады!
Весь колхоз как один - семиты! Только в прошлую осень один приличный человек
был, да и тот Рабинович.
Американцы вышли несколько озадаченные.
Следующей была изба продавщицы нашей, Клавдии Ивановны. Председатель, входя,
сказал:
- Вот, познакомьтесь, это наша передовая проститутка, так сказать, валютная
путанка.
А путанка Клавдия Ивановна, пятипудовая женщина, сидела у самовара, распаренная,
в тренировочных штанах, грудь колесом, размалеванная и в бигуди.
Председатель Будашкин сказал:
- Работает уже в счет будущей пятилетки. Производительность нашей путанки
неуклонно растет.
Клавдия Ивановна томно посмотрела на фермеров, вытерла пот со лба и сказала:
- Желающие есть?
Желающих не оказалось. Один из фермеров спросил:
- А какие у вас условия работы?
- Оплата у нас, проституток, сдельная, - отвечала Клавдия Ивановна. - Сколько
заработаешь, столько и получишь. Клиент всегда прав. Бывает, правда, машина
подъедет, а грузчиков нет, сама, как проститутка, мешки на себе таскаешь.
Подсобник запил, товаров с базы не дождешься. Всему начальству давать приходится
на лапу. Ой, батюшки, трудно нам, колхозным путанкам, ой трудно!
Американцы уходили довольные. А один фермер, маленький такой, даже норовил
остаться, объясняя, что он желающий. Но Клавдия Ивановна, пользуясь тем, что вся
делегация ушла, поднесла к носу фермера свой кулачище величиной с его голову, и
фермера как ветром сдуло.
В следующей избе разместился целый вертеп: в сенях Федька Савин курил кальян,
сидя по-турецки, в валенках и телогрейке, в комнате передовик Костя Сидоркин,
нанюхавшись вместо героина сахарной пудры, орал не своим голосом, что видит
светлое будущее, а в углу Костя Баранов с оглоблей в руках предложил американцам
"рашн балдеж", а Ступкин пояснил:
- Тем, кто хочет побалдеть, Костя сильно бьет оглоблей по балде, и клиент
балдеет до тех пор, пока не вынесет свою балду из реанимации.
Голубой, которому не нашли пары, грустно сидел в углу и, обливаясь слезами,
демонстрировал свой любимый сепаратор. Американцы радовались, как дети. Они
долго хлопали по плечу председателя и говорили, что у себя в Америке они такого
разврата никогда в жизни не встречали. Когда американцы уехали, председатель
Будашкин сказал:
- Хотели по мясу обогнать, обогнали по разврату.
- Ничего, - сказал Ступкин, - мы их раньше по вранью обгоняли, а теперь по
правде уделали.
Председатель Будашкин грустно посмотрел на Ступкина и сказал:
- Дурью маемся, а надо бы делом заниматься.
1988
Сложный случай
- Доктор, болит голова. Температура небольшая, но противная. И ломит в суставах
перед непогодой.
- Спите нормально?
- Не очень.
- А бывает так, что кофе выпьете и заснуть не можете?
- Да, точно, бывает.
- Особенно от бразильского кофе?
- Да от любого.
- Нет, не скажите, бразильский самый лучший. Я лично пью бразильский, когда
достаю. Сейчас трудно с бразильским, а другой я не пью.
- Доктор, температура небольшая, но противная.
- А позавчера в магазине за чаем стояла. Индийский давали. Передо мной кончился,
а я другой вообще не пью. Только индийский. Но где его теперь взять, ума не
приложу!
- Доктор, и суставы ломит. Если перед плохой погодой. Отчего это?
- Это от погоды. Если погода меняется, у вас суставы ломит, верно?
- Точно.
- Это от погоды. Это бывает. Погода меняется, суставы болят. Это от погоды.
- И температура небольшая, но противная. От нее чувствую себя плохо.
- Крабы пропали. Раньше один больной доставал. Потом сам пропал. Либо вылечился,
либо перешел к другому врачу. Нет, он вылечиться не должен был так быстро. Он
секцией в продуктовом заведовал, такие болеют подолгу, если попадут к хорошему
врачу. Значит, перешел к другому. Или переехал. Но только не вылечился.
- И болит, доктор, голова.
- А не подташнивает?
- Тошнит.
- А от чего?
- Даже не знаю.
- От икры?
- Нет, от икры не тошнит, это я точно знаю.
- Вот и меня тоже. От икры не тошнит, особенно от черной не тошнит. От красной
тоже не тошнит, но уже не так сильно. Вот у меня один больной был...
- А что у него было?
- Он икру доставал.
- Я говорю, у него что было-то?
- Так я вам говорю: икра у него была. Он мне ее доставал. Потом перестал. И все.
Пропал.
- Уехал?
- Да, насовсем.
- За границу?
- Еще дальше.
- Это куда же дальше?
- Туда, где нет ни икры, ни крабов. И где бюллетени не нужны.
- Мне бюллетень не нужен. Мне главное чувствовать себя хорошо.
- Как же чувствовать себя хорошо? Голова болит, температура противная, суставы
ломит...
- Доктор, а это вылечивается?
- Ну, конечно, а кем вы работаете?
- Инженером.
- А-а-а. У инженеров это все плохо лечится. Тем более все это без крабов, без
икры, без кофе и чая.
- Да я могу безо всего этого обойтись.
- Вы-то можете, а другие никак.
- Но меня другие не интересуют. Ведь болит-то у меня. И здесь болит, и здесь...
- У вас, видно, и с головой не все в порядке.
- Вы так думаете, доктор?
- Убеждена. Надо голову проверить, и в первую очередь. К невропатологу вам надо,
дорогой, к невропатологу. А как только головку наладите, так сразу ко мне. И все
тут же пройдет.
- Ладно, доктор, я пойду. Значит, все, что у меня в портфеле - икру, крабов,
кофе, - все это к невропатологу нести? Счастливо, доктор.
Порнуха
Борис Иванович приехал в Москву к Капитоновым в самый праздник. Когда-то
Капитоновы жили в Великих Луках, были соседями Бориса Ивановича. Володя окончил
институт, женился на Гале и переехал сначала в Московскую область, а потом в
Москву.
Жили они в приличной трехкомнатной квартире. И Борис Иванович, когда приезжал в
Москву, останавливался у них. Борису Ивановичу недавно исполнилось пятьдесят
пять лет, да и Володя с Галей были уже не первой молодости - сыну Юрке
стукнуло двадцать.
Володя с Галей были всегда гостеприимны, не походили на тех москвичей, которые
давали провинциалам телефон на отдыхе, а потом прятались в Москве от наехавших
гостей. Нет, они встречали Бориса Ивановича радушно. А летом сами приезжали в
Великие Луки, и здесь уж Борис Иванович поселял их в лесу на заводской турбазе и
устраивал им разные шашлыки и рыбалки.
Итак, приехал Борис Иванович 7 ноября и попал прямо с поезда на бал. Капитоновы
ждали гостей. Галя хлопотала над закусками. Володя, обливаясь слезами, натирал
хрен, а сынишка их, Юрка, оседлал телефон и ездил на нем уже часа полтора, время
от времени приговаривая: "Иди ты! Не может быть! Ну гад!"
После первых охов и ахов, после "Как вы там?", "А как вы здесь?" стало ясно, что
заниматься с гостем некогда, надо готовить закуски. Борис Иванович сказал, чтобы
не обращали на него внимания, но Галя дала по затылку Юрке, оторвала его от
телефона и приказала: "Ну-ка, включи дяде Боре "видешник". Поставь ему чегонибудь
повеселее".
Юрка нехотя пошел в соседнюю комнату, дядя Боря последовал за ним. Борис
Иванович знал, что существует видео, и в Великих Луках тоже есть видеотека, но
никогда этот "видешник" не смотрел и потому, с удовольствием потирая руки,
уселся в кресло напротив телевизора.
Юрка выбрал кассету, вставил ее в магнитофон и включил телевизор, потом, сказав
загадочно: "Вот теперь повеселитесь", - удалился.
Дядя Боря уставился в экран. Играла веселая музыка. Пара бракосочеталась где-то
на Западе. Перевода не было, артисты говорили на неизвестном Борису Ивановичу
языке. Молодая пара вышла из ратуши. Невеста в фате и белом платье, жених в
смокинге с бабочкой. Друзья, родственники.
Пара поехала на автомобиле, за ними ехали друзья. Молодые приехали в роскошный
замок, прошли в комнату, сели на диван, а напротив них уселся с двумя девушками
друг. Парень стал целовать девушек, а жених обнимался с невестой, попивая
шампанское. Вдруг жених бросил невесту и тоже стал целовать девушек, а друг
подскочил к невесте и принялся ее обнимать.
Борис Иванович удивился такому началу, но, поскольку ни слова не было понятно,
подумал, что так и должно быть.
Но дальше пошло уже что-то невообразимое, такое, о чем Борис Иванович у себя в
Великих Луках и не мечтал. Эти две девицы стали раздевать жениха, по ходу целуя
его в разные места. А другой задрал у невесты платье и стал нагло
сожительствовать на глазах у обалдевшего Бориса Ивановича.
Лоб дяди Бори покрылся испариной. Он не понимал, что происходит. И от стыда
отвернулся от экрана. Но сидеть так с повернутой влево головой в глубоком кресле
было неудобно, поэтому он встал. Во рту у него пересохло от волнения. Он походил
по комнате, и снова украдкой глянул на экран, но там разгорелось целое мамаево
побоище. Дружок остервенело сожительствовал с невестой, а девицы вытворяли с
женихом такое, что у дяди Бори потемнело в глазах. Он не знал, что делать.
Выключить "видешник" он не мог, не знал, как это делается. Выдернуть штепсель?
Вдруг нельзя, вдруг заклинит обесточенный магнитофон. Выйти из комнаты Борис
Иванович тоже стеснялся. Подумают, что темный провинциал. Стыдно. Может, у них
сейчас это принято - гостей угощать этой порнографией. Борис Иванович вдруг
вспомнил это слово - "порнуха". Вот это, видно, она и есть. А с экрана неслись
непонятная речь и звуки, не оставляющие никакого сомнения в том, что там
происходит.
Борис Иванович собрал всю волю и взял с полки книгу. В книге описывалась жизнь
Ивана Грозного, и Борис Иванович попытался вчитаться в эту позорную страницу
русской истории. Речь шла о том, что Иван Грозный любил топтать конем мирных
жителей. "Небось не до порнухи было", - подумал Борис Иванович и попытался опять
вчитаться в слова. Буквы прыгали перед глазами, сливаясь в размытое пятно, а в
пятне появилась картинка, как этот дружок из фильма нагло задирает юбку у
невесты.
Борис Иванович отогнал дурные мысли и взял другую книгу. Пролистал несколько
страниц, остановился на репродукции "Старая Москва. Трубная площадь", и прямо на
Трубной площади дореволюционной Москвы, рядом с теперешней аптекой, две девицы,
раздев жениха, вытворяли с ним такое, что Борис Иванович захлопнул книгу и
положил ее на место.
Послышались шаги из соседней комнаты. Борис Иванович кинулся в кресло. На экране
все пятеро действующих лиц плавали в бассейне, время от времени сожительствуя
друг с другом прямо в воде, а на берегу появился негр с таким телосложением,
какого Борис Иванович не видел даже в бане.
В комнату вошла Галя и спросила:
- Не скучно?
Борис Иванович поперхнулся и невольно ответил:
- Нет, даже весело.
Галя взглянула на экран и закричала:
- Юрка, ты чего, негодяй, поставил!
- А чего? - сказал Юрка, входя в комнату.
- Ты же, гад, порнуху поставил!
- Ну и чего? - сказал Юрка.
- Я тебе дам - чего. Ты что меня перед дядей Борей позоришь?
- А чего - позоришь, - сказал Юрка, - что он, маленький, что ли? Сидит, смотрит,
млеет.
Галя повернулась к Борису Ивановичу и спросила:
- Дядя Боря, ничего, что он эту гадость поставил?
- Гадость, - передразнил Юрка, - сама эту гадость смотришь, а ему нельзя? Да?
- Нет, если вы не против, то я тоже, - сказала Галя.
Борис Иванович не знал, что отвечать. Сказать: "Выключите" - неудобно, подумают,
что он тюфяк какой-то. Выразить возмущение - тем более нельзя, люди развлечь
хотели. И он сказал бодро:
- А чего, пусть крутится.
Галя посмотрела на него с интересом, а тут пришел еще и Володька.
- Ну, как вы тут?
- Да вот дядя Боря порнуху смотрит, - сказал Юрка, - говорит, что у них в
Великих Луках все это вчерашний день.
Дядя Боря вскинулся, хотел что-то ответить, но опять постеснялся и почему-то
сказал:
- А у нас в соседнем дворе корова отелилась.
- Ну и что? - спросил Володька.
- Да ничего, орала больно, а так ничего.
Володя и Галя сели рядом и тоже стали смотреть на экран. А там негр, расправив
все, что только можно расправить, молотил направо и налево, не пропуская ничего,
что двигалось.
Володя сказал:
- Пойду одеваться, - и ушел.
Галя крикнула Юрке:
- Нечего глаза лупить, когда взрослые порнуху смотрят! - и Юрка тоже ушел.
Борис Иванович с Галей остались одни. Дядя Боря готов был провалиться сквозь
пол: там на экране три девицы одновременно ублажали негра, но так, что Борису
Ивановичу стало жарко. А Галя спросила:
- Ну, как там у вас, Настька замуж не вышла?
- Нет, - сказал Борис Иванович, - или вышла. В общем, она как бы вышла, а потом,
значит, назад вернулась.
- Газ-то провели вам? - равнодушно спросила Галя. Было ясно, что газ ее совсем
не интересует, но она хочет поддержать непринужденную беседу. В это время негр,
раскалившись до невероятности, перепутав мужчину с женщиной, пытался
задействовать официанта. Который случайно подвернулся ему под руку.
Дядя Боря сказал:
- Газ провели. И водопровод тоже, скоро воду пустят.
Он закрыл глаза, но с экрана неслись стоны, вопли и уже ненавистная Борису
Ивановичу иностранная речь. "За что же это мне такое? - думал Борис Иванович. -
Тьфу ты, пропасть нечистая", - клял он телевизор.
Тут в комнату вошел Володя и, посмотрев на экран, спросил:
- Ну что, наслаждаетесь?
- Угу, - сказал Борис Иванович.
Зазвенел звонок. Галя побежала открывать. Володя сказал, указывая на экран:
- Живут же люди! - Да, - сказал Борис Иванович, чтобы хоть что-то сказать, -
красиво жить не запретишь.
- Смотри, чего творит, - сказал Володька.
Борис Иванович посмотрел на экран. Негр вытворял такое, что Борис Иванович уже
не мог понять, что он делает. Весь его жизненный опыт и вся его фантазия не
могли подсказать ему такого варианта сексуального наслаждения. Борис Иванович
снова закрыл глаза.
- Наслаждаешься? - спросил Володька.
- Угу, - ответил Борис Иванович, не испытывая ни малейшего наслаждения, а
переживая чуть ли не тошноту от того, что происходило на экране.
- Тебе бы сейчас телку, - сказал Володька. - Ты как, еще действующий?
Борис Иванович представил себе телку, но настоящую, пегую, как у соседа Егора, и
ему совсем стало нехорошо.
В комнату вошли Галя и гости - супружеская пара.
- Это дядя Боря, - сказал Галя. - А это Зина с Сашей.
Борис Иванович с облегчением встал, думая, что настал конец его мучениям, но
Галя сказала:
- Не будем портить настроение дяде Боре, он с таким интересом смотрел порнуху,
что просто жалко его отрывать.
Все сели в кресло, и даже Юрка пришел, и никто не прогонял его, чтобы не мешать
Борису Ивановичу смотреть кино.
А там на экране продолжалось буйство сексуальных фантазий: все жили со всеми.
"Здоровые люди, - подумал Борис Иванович. - Как их только хватает, уже, считай,
полтора часа, и хоть бы кто притомился". Он стал вспоминать свою жизнь, как
сватался к Нюрке, как они один раз до свадьбы все же умудрились согрешить. Но
только один раз. Как жили они сначала в одной избе с ее родителями. И как
невозможно было что-либо себе позволить, потому что стыдно. Вспомнил он, как
построили наконец свой дом и получили возможность жить нормально, никого не
стесняясь. Вспомнил он дочку свою, Танюшку, и подумал, неужели ей теперь вот
среди этого надо будет жить, и чуть не закричал от боли. Стал утешать и
уговаривать себя, что, наверное, это все не так, а только на экране и пока еще
там, у них, а не у нас, и, Бог даст, пронесет нас мимо этого несчастья. Вспомнил
он также, как на юге однажды изменил он своей Нюрке и как нехорошо ему было,
потому как подумал, что и она теперь вправе изменить ему. И тут же представил
Борис Иванович этого негра со своей Нюркой, но не теперешней, а той, молодой, и
уже совсем хотел было вскочить и закричать: "Хватит!" - но фильм закончился и
все пошли в столовую, сели за стол, весело говорили, поднимали бокалы за
праздник и друг за друга.
А Борис Иванович не мог поднять глаза, и не находил себе места, и думал, как же
они после этого разговаривают, смеются и веселятся. Ведь это же прямо стыд и
срам. А никто стыда не испытывал, как будто никакого фильма и не было.
Инициатива масс
Секретарь парткома НИИ машиностроения зашел в кабинет директора и сказал:
- Иваныч, отстаем мы от народа.
Семен Иваныч от испуга стал таращить глаза так, будто хотел увидеть тот самый
народ, от которого отставал.
- Так ведь же повесили в цехах лозунги: "Даешь гласность!", "Берешь
демократию!".
- Мало, - сказал Селезнев.
- Вахтеру выговор объявили за отсутствие самокритики.
- За что, за что?
- Ну, в его дежурство, пока он спал, из столовой два мешка сахара вынесли, с
него кепку сняли и штаны.
- Ерунда это все. Демократия - это инициатива масс. Посмотри, на соседнем заводе
люди сами директора выбрали.
У Семена Иваныча глаза снова полезли на лоб.
- Ты что же, от меня избавиться хочешь?
- Я хочу, чтобы люди пар выпустили, кипят люди-то. Вон позавчера скандал
устроили, кричали, почему столовая в обед не работает, - обнаглели вконец.
Короче, - сказал Селезнев, - надо нам кого-нибудь из зав. отделами переизбрать.
Ну, к примеру, Ивана Сергеевича Загоруйко.
- Да ты что, - возмутился директор, - он же приличный человек, не пьет, знания,
опыт...
- Вот и хорошо, - сказал Селезнев. - Головой работать надо, а не другим местом.
Пораскинешь мозгами, поговори с Загоруйко, потом позвони в отдел, намекни: мол,
молодым дорогу, пора развивать инициативу масс.
Директор набрал номер отдела. К телефону подошел Поляков, инженер довольно
склочный. "Как раз то, что надо", - подумал директор и стал намекать со
свойственной ему изобретательностью.
- Слышь, Поляков, ты зав. отделом хочешь стать?
- Ну, - сказал Поляков.
- Баранки гну, - остроумно ответил директор. - Это тебе не при старом прижиме.
Сейчас народ сам тебя выбрать должен. Бери народ и дуй к секретарю парткома.
Так, мол, и так, хотим выбрать нового зав. отделом.
Через десять минут в кабинет секретаря парткома ворвались пятеро под
предводительством Полякова. Это были Тимофеев Сергей Васильевич, человек
скромный, неразговорчивый, Тамара Степановна, женщина полная и болтливая,
Аркашка, так его все называют - Аркашка, есть такие люди, им уже под пятьдесят,
а они все Аркашка да Аркашка. Галька Зеленова - наша отечественная секс-бомба,
вот уже сколько лет не может найти себе бомбоубежище, и Поляков.
Вот он, Поляков, и начал:
- Всюду люди перестраиваются, начальников себе выбирают, а мы что, космополиты,
что ли, какие?
Секретарь парткома Селезнев говорит:
- Вот они, первые ростки нашей демократии. Давайте собирать собрание.
На следующий день собрались. Директор пришел, председатель месткома.
Селезнев говорит:
- Мы собрались сегодня здесь по просьбе трудящихся. Иван Сергеевич Загоруйко,
который успешно руководил отделом, оказался неперспективным работником. Как
считаешь, Иван Сергеевич?
Загоруйко говорит:
- Я давно уже за собой стал замечать, что я неперспективный. Чувствовал, что
надо меня переизбрать, а сказать стеснялся.
- Вот, - сказал Селезнев, - Иван Сергеевич это вовремя понял, с первого раза.
Два раза объяснять не пришлось. Так что давайте выбирать. Какие будут
предложения?
Тимофеев тихо так, скромно встает и говорит:
- Я предлагаю Тимофеева. У него опыт, связи, трезвый взгляд на дело.
Народ заволновался. Все думали, что он Полякова выдвинет. А тут он сам
выдвинулся.
Тогда Мария Степановна говорит:
- А я чем хуже? Я себя тоже предлагаю. У меня тоже связи. Два раза замужем была.
Галька Зеленова вскочила, кричит:
- Как вам не стыдно? Это нескромно. Я тоже в начальники хочу. Я молодая,
активная.
Аркашка говорит:
- А я что, рыжий, что ли?
Поляков, который всю эту кашу заварил, кричит:
- Товарищи, что же это такое?! Что же вы все без очереди лезете? Каждый себя
предлагает, а меня кто же предложит? Я должен быть начальником. У меня и
поддержка сверху.
Он посмотрел на директора, но тот сделал вид, что в первый раз его видит.
Селезнев говорит:
- Молодцы, дружно взялись за дело. Смелее, товарищи, резче. Давайте обсуждать
кандидатуры. Кто предложил Тимофеева?
Сергей Васильевич говорит:
- Я предложил Тимофеева. Он человек непьющий, негулящий. Знания его вам
известны. Да чего там,
...Закладка в соц.сетях
