Жанр: Юмор
История человеческой глупости
...ает.
Далее следуют звездные словеса, пущенные в "Сельский молот".
"Петефи подавал прекрасные надежды. Но он же, к несчастью, эти надежды и
обманул. Первым свидетельством его всеобщего отступления был "Сельский
молот", героико-комическая поэма, которая пышет наитривиальнейшей
неотесанностью. Характеры взяты из самых низших отбросов общества, язык
полон самой избранной грубости, так что это лишенное всякой поэзии, идейно
пустое нечто не вдруг появилось книжонкой в 66 страниц. Он постарался сей
подлый предмет посредством наиподлейшего способа выражения сделать
комическим и тем самым ударяется в безовкусицу.
Кинем взор на поэтическое тщеславие этой работенки и спросим затем, где
во всем этом хоть искра вкуса и поэзии?
Вот тишина пришла какая
Под своды храма. Только двое
Голодных пауков церковных
Дрались не на живот, а на смерть
За ножку мухи, разжиревшей
От долгого употребленья
Сладчайших косточек от сливы...
Затем
Так проясняется ночами
Безмолвный мрак господской кухни,
Когда в припадке жутких колик,
Вечерним вызванный обжорством
Вдруг задрожит хозяйский мопсик...
Ну, не скривилась бы на эдакое сама низкая муза нижайшей поэзии и не
пролила бы она горьких слез, что под ее плащом пишут такое? Но закончим
картиной самой прелестной:
...И аппетитный пончик солнца
Вдруг сделался алее перца
И впал в сургучную багровость1.
Тут автор позабыл, что его картина к тому же и недостаточна, поскольку
сургуч не только багровый бывает на белом свете, но и иного цвета, к
примеру, черный, зеленый и так далее".
Понимаю возмущение критика, разжиревшего на жирной ножке новостей моды.
"Пончик солнца" в его мире производил такое же впечатление, как в старину
смелое учение об округлости формы Земли. Земля не круглая, а плоская.
Салонный стиль тоже.
Можно было предположить, что бушующий порыв "Сельского молота" поэт
смягчил сказочностью "Яноша-витязя". Об этом и речи быть не может. Зерффи и
компанию смягчить было нельзя. На розы Илушки капал черный сургуч.
"Народным сказанием" поэт не делает шага ни вперед, ни назад.
Оригинальность стиля, новые мысли, напряженность действия, глубина аллегории
не поражает в нем читателя; внутренняя теплота не согревает, не поднимает,
не облагораживает его. Во всем сием "народном сказании", исключая описание
степи и страны фей, нет ничего особенного.
Лишь друзья его да герои его партии трубят о нем, да только приятельство
еще никого не делает поэтом. Кто пишет лишь для своей партии, навсегда
рассорится с самовластвующими богинями правды и красоты и не сможет
обижаться на суд критики, коли, невзирая на все его достойные уважения
политические взгляды, она вынуждена объявить его плохим поэтом".
Итак, слово сказано. Петефи плохой поэт. Любопытно, однако же, кто же
есть поэт хороший? Надо полагать, "Хондерю" публикует стихи только хороших
поэтов. И я нашел в выпусках за 1843 год поэму, из "народных песен"
по-видимому; они-то и могли указать Петефи путь, которому должно следовать
поэту народному. Одна из них живописует душевное состояние печалящегося
молодца:
Лес густой, шатер зеленый
Свежестью, прохладой дышит,
Ручеек журчит, играет,
Молодец его не слышит.
Жар любви в очах пылает,
Не влечет прохлада леса
И журчание потока.
Как печальны черны очи,
Как печаль его глубока.
После этого вся надежда оставалась только на застывшие жемчужины слез
"Кипарисовых ветвей". Уж от них-то наверняка смягчилось каменное сердце
критика. Зерффи не смягчился:
"Вот здесь Петефи мог бы выказать своей души глубины, огонь сердца своего
в багровых сполохах отчаянной любви, -а сделал ли он это? Он дал только
обычные иеремиады, рифмованные вздохи и жалобы, как тысячи других поэтов, о
коих мы уже наслышаны и о коих, однако, никто не трубит, что де они
пламенные умы". После цитаты автор прибавляет: "Как пуста, низменна здесь
любая поэтическая грань, лишена всякой мысли каждая из 8 строк этой поэмы".
Впрочем, тут Зерффи противоречил собственному журналу, потому что в
предыдущем году, когда "Кипарисовые ветви" вышли в свет, "Хондерю"
положительно воспринял эти стихи и рекомендовал их вниманию своих
читательниц. Сердце Петефи могло возликовать от радости, когда эти
патетически претенциозные рекомендательные строки попались ему на глаза:
"Чтение "Кипарисовых ветвей", наверное, привлечет сердца наших
читательниц, исторгнув из их груди луч участия, даже если им еще неведома
боль утраты сокровища сердца, и тем более, если печальные аккорды жалобной
лютни встретят сочувствие страждущей души. Но есть ли грудь женщины, не
познавшая шипов розы, раскрывающейся в благодати сердечного чувства - любви!
И найдется ли грудь женщины, сладкому упоению коей в каждый час тиши
сердечного чувства не послужило оно, когда горечь сердечной жалобы проникает
в грудь, как музыка, ждущая ответа на неясные грезы сладчайшей мечтательной
грусти".
Итак: сокровища сердца, сердечная чувствительность, сердечное
одиночество, сердечная жалоба. И "Хондерю" еще мяукает, когда песика-мопсика
начинает мучить желудочная колика.
ШЕКСПИР, ПЬЯНЫЙ ВАРВАР
Шекспир в глазах современников был всего лишь незадачливым драматургом.
Даже его друзья и товарищи по сцене не сознавали, что тот, с кем они пьют
вино в таверне под названием "У русалки", есть величайший поэт-драматург
всех времен. Сам Бен Джонсон, близкий друг, не упускал случая, чтобы
ущипнуть автора кассовых пьес. Актеры "Глобуса" с уважением говорили, что в
рукописях Шекспира нет ни единой помарки, на что задушевный друг бросил:
"Мог бы и намарать, хоть тысячу".
Год за годом валились в бездонную яму времени, сменялись поколения, а
глаза их все еще смотрели близоруко, не имея в полную величину обозреть
восходящего гиганта.
Одним из достославных свидетельств эпохи Карла II является дневник, в
котором Самюэль Пепис день за днем записывал, что делал, что видел.
Посмотрел "Ромео и Джульетту" и записал: "Это самая плохая пьеса, которую я
когда-либо видел". После "Зимней сказки" стоит такой краткий отзыв:
"Sillyplay" (глупая пьеса). После "Сна в летнюю ночь": "Я был так ею
доволен, что больше никогда не стану смотреть. Это одна из самых безвкусных
и смешных пьес".
Пепис был только простым театральным зрителем, его мнение ничего не
решает. Томас Ример уже весомым словом критика вынес сокрушительный
приговор: "В лошадином ржании, ворчании цепного пса больше смысла, я бы
сказал, больше человеческого чувства, чем в трагических ходульностях
Шекспира. Сцена Брута и Кассия такова, будто ярмарочные комедиант и силач за
пару грошей показываются и меряются силами перед публикой".
Позднейшие критики тоже усердно швыряют камни из пращи в Эйвонского
лебедя, полагая, что стреляют по воробью. Они не заслуживают упоминания,
лучше сгребу в одну кучу их снаряды. Обвинения критиков в основном можно
выстроить в такой ряд: неудобопонятен. Нет ни трагического, ни комического
таланта. Его трагедии - продукт театрального ремесла. Комизм тяжеловесен,
над ним не посмеешься. Неоригинален, все - только подражание. Не изобрел сам
ничего - ворона, рядящаяся в чужие перья. Невероятен, неумел,
преувеличивает, ходулен, вычурен, аффектирует, скабрезен, безнравственен.
Пишет для черни, любит ужасное, нет в нем ни очарования, ни грации,
бездуховен, кичлив.
Среди немецких критиков больше всего негодовал Готтшед, взрывающие всякие
сценические правила трагедии Шекспира он никак не мог рассовать по
шкатулкам, виноват, по клеткам. Он на свой лад пишет имя поэта -
Schakespear1 -и перемывает ему косточки таким образом:
"Тот беспорядок и невероятие, которые происходят от небрежения правилами,
у Шекспира настолько осязаемы и отвратительны, что он никому не доставляет
радости из тех, кто хоть когда-нибудь читал что-либо осмысленное. "Юлий
Цезарь", а многие считали это произведение его лучшей пьесой, содержит
столько низости, что его нельзя читать без отвращения. Он все в ней
раскидал. Выходят ремесленники и всякая чернь, устраивают толчею со всякими
мерзавцами и отпускают нескладные шутки, потом появляются величайшие римские
герои и ведут беседу о важных государственных делах".
С тех пор набитый строгостями критик вместе со своими правилами исчез в
пропасти забвения. Но только тогда форма была все же главной. Даже Вольтер
настолько закоснел во французском уважении к форме, что не постеснялся
увенчать крапивой не следующего правилам поэта.
"Пьяный варвар! Грубый клоун! "Гамлет" - настолько варварское
произведение, что французская или итальянская публика не смогла ее вынести!
Любой неуклюжий провинциал способен выразиться изящнее и элегантнее, чем
Гамлет в своих монологах."
Восторженный почитатель Вольтера Фридрих Великий тоже старался
подладиться под взгляды своего французского друга. В одном из писем он так
обрушивается на недисциплинированного англичанина:
"Если вы хотите убедиться в недостатке вкуса, господствующем в Германии,
не надобно делать иного, как посетить театр. Увидите, как по-немецки дают
достойные презрения пьесы Шекспира, а публика, обмирая от удовольствия,
слушает эту смехотворную клоунаду, более достойную дикарей Канады. Говорю
про них это потому, что совершают грех против элементарных правил сцены.
Шекспиру возможно еще простить его причудливые заблуждения, потому что
примитивное искусство нельзя соизмерять мерилом зрелости. Но тут есть "Гец
фон Берлихинген", ничтожное подражание плохим английским пьесам. Партер
аплодирует и с воодушевлением. требует держать в репертуаре эти гадкие
банальности. Знаю, о вкусах не спорят..."1
Все напрасно, должен быть порядок на литературном фронте. В особенности
предосудительно серьезное нарушение дисциплины, совершенное героем пьесы
Гете, когда герой сообщает такую скверность своему капитану...
ГЕТЕ НЕ УМЕЕТ ПИСАТЬ СТИХОВ
В немецком князе поэтов тоже не все видели пророка. Беттингер, директор
дрезденского музея, процитировав из "Фауста" несколько строк, пишет: "Если
такой поэт, как Гете, дает место таким стихам среди своих произведений, не
следует удивляться, что французы упрекают немцев в безвкусице. Впрочем, я не
способен понять, почему господин Гете для изображения человеческих мыслей и
поступков выбирает характеры типа промокательной бумаги как Клавиго, Эгмонт,
Фауст". Франц фон Шпаун, известный тогда писатель, тоже привязывается к
Фаусту: "Горячечный больной не несет такого бреда, как Фауст Гете. Перо
валится из рук. Для очищения этой авгиевой конюшни нужен более чем
геркулесов труд. Я не говорю уже о его беспомощности как стихотворца;
то, что я прочел, ясно показало, что автор не идет ни в какое сравнение
даже со средними талантами старой школы. Возможно, что в Фаусте сокрыта
какая-то своя цель, но хороший поэт не может просто примызывать ее, для
этого надо разбираться в искусстве рисунка и живописи... Есть люди, из
которых стихи льются, как вода, но такой диабетический поток скучной рифмы
из хорошего поэта никогда не льется"2.
Неплоха и та прощальная статья, которую написал через полгода после
смерти Гете в журнале "Загенфройнд" безымянный автор из Веймара: "Наш Гете
забыт, не потому что веймарцы бесчувственны к достойным уважения явлениям, а
из-за его личности. В нем не было ничего человеческого, он был занят только
собой, великие интересы человечества были ему чужды... Его произведения, ну
да, они его переживут, те самые шесть-восемь томов, в которые потом чья-то
критическая рука наберет пшеничных зерен из сорока томов плевел".
Если уж немецкий современник сыпет такими суждениями о величайшем поэте
своей нации, чего тогда ждать от иностранца? По мнению Кольриджа "Фауст" -
не что иное, как серия проецированных картин, манера письма тривиальна и
криклива. Де Куинси еще строже: "Ни самое низкое египетское суеверие, ни
заколдованная Титания, ни пьяный Калибан даже в мечтах не создавали таких
пустых и никчемных кумиров, как Гете этих немцев".
Виктор Гюго исходил желчью, когда при нем упоминали Гете: "Чудовище!
Дикий зверь! Не стоит читать ни одного его произведения, исключая
"Разбойников". Один из слушателей скромно вставил: ""Разбойников" написал не
Гете, а Шиллер". Великий француз не смутился, а продолжал шуметь: "Вот,
видите, это даже и не он написал!"
Что касается Шиллера, то ему тоже пришлось претерпеть мудрости
современников. Одна газета со звучным названием "Konigliche privilegierte
berlinische staats- und gelehrle Zeitung" в 21-м номере за июль 1784 года
рявкнула на "Коварство и любовь ":
"Опять нечто, что несет позор на наши дни. С какой миной смеет некто
писать такую бессмыслицу, да еще и печатать ее. Но мы не желаем
ораторствовать. Судите сами, кто способен прочитать 167 страниц
отвратительных повторений и безбожных выкликов, где какой-то хлыщ ведет
тяжбу с Провидением из-за глупой, аффектирующей девицы, где текст изобилует
мужицкими присказками и невразумительным словоблудием. Так писать -значит
попирать ногами вкус и способность к трезвому суждению. В этом произведении
автор превзошел сам себя. Из нескольких сцен там можно было бы что-то
сделать, но к чему бы этот автор ни притронулся, все под его руками
обращается в пузыри".
Когда вышла "Катрин из Гейльбронна" Клейста, газета "Моргенблатт" писала,
что это интересное чтиво для таких, кого покинул здравый ум.
И вовсе не надо искать в давно прошедших временах. Совсем недавно: по
мнению такого модного Макса Нордау, Ибсен неспособен ясно додумать ни одной
мысли, ни одного разбросанного там-сям ключевого слова понять, ни одного
правильного следствия вывести. Литературовед Эдуард Энгель постановляет, что
Томас Манн не знает по-немецки. "Будденброки" - не что иное, как два толстых
тома, в которых автор описывает неинтересную историю неинтересных людей
посредством неинтересной болтовни.
В заключение послушаем также мнение высших кругов о новаторской
литературе. Герцог Гогенлох-Шиллингфюрст, имперский канцлер, посмотрел
поэтическую поэму Герхарта Гауптмана "Потонувший колокол". Он упоминает о
ней, как об ужасной реалистической халтуре, к тому же болезненно
чувствительной мистике, неприятно действующей на нервы, словом, противной.
"После нее мы пошли в ресторанчик, чтобы икрой и шампанским снова
взбодриться до приличествующего человеку настроения."
Мы всегда знали, что по придворным понятиям человек начинается с барона.
Разбитное замечание критика герцогского достоинства учит нас, что желудок
человека начинается с икры.
ВАГНЕР И МУЗЫКА БУДУЩЕГО
В 1850 году вышла тетрадь Рихарда Вагнера "Das kuntstwerk der Zukunft"
("Художественное произведение будущего"). С тех пор в нашем языке существует
крылатое выражение музыка будущего. Совершенно естественно, что эту музыку
настоящее восприняло с таким же пониманием и любовью, как и устремленные в
будущее провидения ученого и поэта.
Читатели газет широко осведомлены по случаю обычного обращения к минувшим
столетиям, что то или се произведение того или сего великого композитора
каким образом провалила публика с благородно отсталым вкусом. Моцарт,
Шуберт, Бетховен, Вебер, Бизе и еще много, много других создателей музыки
провалились, желая угодить музыкой будущего настоящему, вцепившемуся в
прошлое. (Лет двадцать назад одна иностранная радиостанция включила в
программу находчиво составленную передачу "Освистанные произведения великих
мастеров")
Из числа многих я остановлюсь на одном, том, кто создал крылатое
выражение. Свистящий вокруг него ураган звуков мне было бы трудно положить
на ноты, поэтому, приспосабливаясь к вагнеровской музыке, я выделю только
ведущий мотив. Этот грубо грохочущий мотив есть грубость.
Работа моя легка. Вильгельм Трапперт с усердием, достойным
признательности, собрал всевозможные ругательства, которые в то время
швыряли в Вагнера, и в 1877 году издал "Ein Wagnerlexikon". Я не буду
следовать его системе, потому что он перетряхивает этот букет грубостей в
алфавитном порядке. Albernheit стоит в начале и Zuchthausstrafe в конце, из
чего следует понимать, что в тюрьме самое тяжкое наказание, если
приговаривают к слушанию музыки Вагнера. Мне придется заслуживающий внимания
материал сгруппировать по-другому.
Личность Вагнера его современники украшали следующими эпитетами:
Шарлатан, Дилетант, Полоумный, Луженая Глотка, Невежда, Вандал, Сумасшедший,
Страж Скуки, Музыкальное чудовище, Дон Кихот, Гелиогабал, Марат в музыке,
Палач современного искусства, Вор у Берлиоза, Карлик на плече Глюка.
Под вокабулой Kerl один из его критиков охал: "Зачем я родился в одном
веке с этим типом!"
О его произведениях общественность, ожидающую какой-то ориентировки,
информировали в таких выражениях: Хаос. Музыкальный туман. Ребячество.
Нервная горячка. Музыкальные стенания. Музыкальное надувательство.
Фокус-покус. Моральное похмелье. Музыкальное мошенничество. Убийственный
гам. Ушная боль. Паранойя. Мусор. Шельмовство. Тохувабоху.
"Тангейзер". Увертюра - прославление бессмыслицы, текст -
"wischi-wischi", вся опера курам насмех. Французская пресса тоже
постаралась, пополнив круг вагнеровской лексики вошедшим в моду выражением.
Se tannhauser значило "скучать".
"Летучий голландец". Адская какофония. Музыкальное чудище, в нем поровну
отмерено безвкусицы и жестокости. От летучего моряка можно заработать
морскую болезнь.
"Лоэнгрин". Плоско и скучно. Безутешная бесплодность. Лебедь, тянущий
водяной фиакр. Среди произведений Мейербера самое слабое - "Африканка", и
все же оно по сравнению с "Лоэнгрином" блещет, как благодатная земля Индии
рядом с северной пустыней.
"Тристан". Полоумный текст. Музыкальная слякоть. Урод от эстетики. Не
радость, а мучение. Торжество похоти. Герой - не что иное, как взбесившийся
евнух; в третьем действии он ревет, как прирезанный вол на бойне.
"Нюрнбергские мейстерзингеры". Нагромождение пошлости и тупоумия.
Крысиный король в музыке. Халтура. Мусор. Кошачья музыка. Абракадабра. Хаос.
Сапожник, а не музыкант.
"Кольцо нибелунгов". Вообще ее трактовали как цирковую комедию со всем
набором зверей, то есть валькирий с лошадьми, драконом, говорящими птицами.
Согласно этому словарю выезд валькирий на лошадях - viehmagd-cavalerie,
сокровища Рейна с его русалками - huren-aquarium. Укрощенные в венгерском
переводе они ослабили бы впечатление от оригинальных выражений. Такие
каламбуры тоже непереводимы: nebeljungen reinblech, keingold.
Этот набор слов могу дополнить связными заявлениями официальной критики.
Людвиг Шпигель, сотрудник "Нойе фрайе прессе":
"Сверхудобен способ каждому герою по всякому случаю вешать на шею тот же
главный мотив, как собачий ошейник с бляхой... Вся музыка - сплошное жвачное
чудище, усугубляемое отвратительным отрыгиванием по временам основного
мотива... Когда занимаешься "Нибелунгами", возникает такое чувство, будто
пачкаешься в чем-то. Немцы высоко ставят свою образованность, науку,
искусство; и этот народ, имеющий большие традиции, чтобы он бросил все ради
такого человека, как Вагнер, который халтуру довел до такого высокого
градуса?.. Нет, нет, трижды нет; немецкий народ не имеет ничего общего с
этим постыдным музыкально-драматическим обезьянничанием и, если бы он все же
нашел радость в фальшивом золоте "Кольца Нибелунгов", то уже самый этот факт
вычеркнул бы его из числа культурных народов запада".
С мудростью современников я закончил.
ВЕЛИКИЕ ЗАСЛУГИ ПУБЛИКИ
Двадцать лет назад один ньюйоркский журналист в озорную минуту предложил
коллегам пари. Он сказал, что напишет петицию президенту о какой-нибудь
немыслимой глупости и берется собрать подписи под этой петицией целого ряда
интеллигентных и благожелательных граждан. Пари заключили. Не прошло и трех
дней, как на редакционный стол с ухмылкой была положена петиция, в которой
семьдесят пять подписавшихся просили президента Рузвельта поставить на
голосование законодателей вопрос о годовой ренте для вдовы неизвестного
солдата.
Случай абсолютно достоверен. Брисбейн, известный американцам обозреватель
в газетах Херста, говорил о читателях, что их наивность не знает предела.
Они всему верят, что им ни подносят. Средний американец, a man of street1,
бегает по своим делам, ему некогда думать, да если бы и нашлось время, он не
далеко бы ушел, потому что его общий уровень на удивление невысок2.
Корреспондент "Викинг Пресс" обошел несколько человек и выписал некоторые
из ответов слушателей. Например:
- Эпистола - жена Апостола.
- Соломенной вдовой зовут жену вегетарианца.
- В Ниле есть крокодилы и пирамиды.
- Мартин Лютер умер ужасной смертью: его экскоммуницировала одна булла.
- Кромвель был тот самый палач, который обезглавил английского короля
Карла.
- Зебра уже совсем вымерла, ею пользуются для того только, чтобы наглядно
продемонстрировать букву "з".
- В состав воды входят два джина: оксиджин и гидроджин (oxigin и
hidrogin).
Из моего собственного опыта: в венецианскую гостиницу "Британия" приехал
караван туристов. После осмотра дворца дожей одна дама подошла к директору
музея и спросила:
- Какой породы была та собака, для которой был построен этот прекрасный
дворец?
- ?!
- Да, собака, ведь так объявлено среди достопримечательностей: "Дворец
собаки!"
Директор хлопнул себя по лбу. По-английски дворец обозначен: "doge's
palace". Только вечно спешащая американка как-то упустила из виду букву "е"
и прочитала "dog's palace". To есть "дворец собаки". Она обошла дворец и
как-то успокоилась, что в Европе строят такие большие собачьи будки,
украшают их золотом и расписывают с помощью художников.
Среднему читателю-европейцу нельзя пришить обвинение в необразованности,
но он тоже спешит, его тоже несет за собою всеобщая гонка. События быстро
сменяют друг друга, новости утренних газет к обеду устаревают, гонка
передается и читателю, он пробегает глазами строки, не успевает разобраться
и засомневаться, лжесенсации перевариваются и мешаются с действительностью.
Доверчивого газетного читателя еще больше завораживает волшебство
печатного слова. Он помимо своей воли чувствует, что напечатанное черным по
белому подготовил огромный штаб: автор, редактор, издатель, полиграфист и т.
д. Этот великолепный сложный организм не станет же напускать дурману лживой
информации на целую армию из сотен тысяч читателей. Раз напечатано, значит
правда - вот такое представление бытует в массах о газетных новостях.
Количество критикующих и сомневающихся сравнительно невелико. Интересный
пример суггестивной силы печатного слова дают критические заметки о книгах,
публикуемые газетами в виде объявлений. Текст чаще всего пишет сам автор, и
все же, когда он читает свой же разбор книги напечатанным в газете, он
ощущает счастливое удовлетворение, что вот-де как хорошо о нем написали в
газете. То есть он верит тому, о чем хорошо знает, что это неправда.
Такова психологическая основа успеха, который обычно сопровождает полет
газетной утки во всем мире.
Из какого яйца высидели на свет эту чудо-живность, то есть откуда
происходит это выражение, не знает никто.
Немцы утверждают, что уже в XV веке у них ходило выражение blau ente,
означавшее "голубую утку", то есть вещь невозможную. Во время реформации
появился каламбур legende-lugente, будто бы его употреблял Лютер.
Французы ведут своего месье Крака от известного приключения барона
Мюнхгаузена, который кусочком сала, привязанного к кончику бечевки, с одного
выстрела нанизал 12 уток.
Англичане не употребляют выражения "утка", у них любая мистификация
называется hoax. Впрочем, они с этим словом, как мы с "уткой", тоже не
знают, откуда оно произошло. Вроде бы, это искаженное "фокус-покус", но тут
наука о первопричинах опять заходит в тупик, потому что опять же не смогла
справиться с вопросом, откуда пробрался в словоупотребление этот популярный
и у нас "фокус-покус".
Бельгийцы связывают происхождение этого словечка со всемирно известной
выдумкой антверпенского журналиста по имени Корнелиссен. Случай этот вышел в
двадцатые годы прошлого века. Корнелиссену надоели недалекие враки тогдашних
газет, и он захотел подать пример того, как надо врать с выдумкой. Он
написал для своей газеты статью о якобы научном эксперименте, призванном
выяснить размеры прожорливости уток. Ученые загнали в птичник двадцать уток.
Одну из них тут же зарезали, порезали на кусочки вместе с перьями, кожей и
потрохами и бросили все это остальным. Те совершенно по-каннибальски
налетели и пожрали угощение. Осталось девятнадцать. Опять зарезали одну и
измельчили, бросили остальным восемнадцати. И эту молниеносно заглотили.
Опять порезали одну, осталось семнадцать. И так кормление продолжалось: одну
утку измельчали в рагу и бросали оставшимся. Последней утке разделали
предпоследнюю, и та с неизменным аппетитом уписала свою подругу, как лакомый
кусочек. Вот так подтвердилось, что утка -самое желчное и прожорливое
животное на всем з
...Поділитися у соцмережах
