Жанр: Юмор
Москва-петушки
...ункты Б. Так вот: Папанин, желая спасти Водопьянова,
вышел из пункта Б в сторону пункта Б . В то же мгновенье Водопьянов, желая
спасти Папанина, вышел из пункта Б в пункт Б . Неизвестно почему оба они
оказались в пункте Б , отстоящем от пункта Б на расстоянии 12-ти
водопьяновских плевков, а от пункта Б - на расстоянии 16-ти плевков
Папанина. Если учесть, что Папанин плевал на три метра семьдесят два
сантиметра, а Водопьянов совсем не умел плевать, выходил ли Папанин
спасать Водопьянова?"
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он
несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он,
сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?!
И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе
четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана
станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении
опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35
коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39
коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались
целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один
графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин
разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что
стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса
знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену,
премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся,
Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без
хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!..
На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не
нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный,
сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да
и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по
совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150
грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и
семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты
теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?"
"Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!"
"Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том,
что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а
Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы
каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел?
Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот
куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал
советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не
плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему
жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом.
- И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки,
ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал
такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он,
не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то
потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и
растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не
было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в
эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную
надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки!
Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того
со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом
она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души
подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что
даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и
яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они
оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором
затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась
справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!..
О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни
души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может,
просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не
справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу
поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле
отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же
было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и
снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты
сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы -
все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой
чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде
не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор,
чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж
потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом
чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж
потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что
ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась
тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и
рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый
глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен
отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки
одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им:
"Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только
что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы
едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам
себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не
век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в
открытые окна. Во втором тоже никого; даже дождь не брызгал...
В третьем - кто-то был...
113-й километр - Омутище.
...Женищина, вся в черном с головы до пят, стояла у окна и,
безучастно разглядывая мглу за окном, прижимала к губам кружевной
платочек. "Ни дать, ни взять - копия с "Неутешного горя", копия с тебя,
Ерофеев, - сразу подумал я про себя и сразу про себя рассмеялся.
Тихо, на цыпочках, чтобы не спугнуть очарования, я подошел к ней
сзади и притаился. Женщина плакала...
Вот! Человек уединяется, чтобы поплакать.
Но изначально он не одинок. Когда человек плачет, он просто не хочет,
чтобы кто-нибудь был сопричастен его слезам. И правильно делает, ибо есть
ли что-нибудь на свете выше безутешности?.. О, сказать бы сейчас такое,
такое сказать бы, - чтобы брызнули слезы из глаз всех матерей, чтобы в
траур облеклись дворцы и хижины, кишлаки и аулы;..
Что же мне все-таки сказать?
- Княгиня, - позвал я тихо.
- Ну, чего тебе? - отозвалась княгиня, глядя в окно.
- Ничего. Губную гармонь у тебя видно со спины, вот чего...
- Не болтай ночами, малый. Это не гармонь, а переносица... Ты лучше
посиди и помолчи, за умного сойдешь...
"Это мне-то, в моем-то положении - молчать! Мне, который шел через
все вагоны за разрешением загадки!.. Жаль, что я забыл, о чем эта загадка,
но помню, что-то очень важное... Впрочем, ладно, потом вспомню... Женщина
плачет - а это гораздо важнее... О, позорники! Превратили мою землю в
самый дерьмовый ад - и слезы заставляют скрывать от людей, а смех
выставлять напоказ!.. О, низкие сволочи! Не оставили людям ничего, кроме
"скорби" и "страха", и после этого - и после этого смех у них публичен, а
слеза под запретом!..
О, сказать бы сейчас такое, чтобы сжечь их всех, гадов, своим
глаголом! Такое сказать, что повергло бы в смятение все народы древности
!..
Я подумал и скзал:
- Княгиня!.. а княгиня!..
- Ну, чего тебе опять?
- Нет у тебя уже гармони. Не видно.
- Чего ж тебе тогда видно?
- Одни только кустики. (Она все отвечала, глядя в окно и ко мне не
поворачиваясь).
- Сам ты кустик, я вижу...
-"Ну что ж, кустик, так кустик." Я сразу как-то обмяк, сел на лавку и
разомлел. Никак, хоть умри, никак я не мог припомнить, для чего я пошел по
вагонам и встретил вот эту женщину... О чем же все-таки это "важное"?
- Слушай-ка, княгиня!.. А где твой камердинер Петр? Я его не видел с
прошлого августа.
- Чего ты мелешь?
- Честное слово, с тех пор не видел... Где он, твой камердинер?
- Он такой же твой, как и мой! - огрызнулась княгиня. И вдруг
рванулась с места и зашагала к дверям, подметая платьем пол вагона. У
самых дверей - остановилась, повернула ко мне сиплое, надтреснутое лицо,
все в слезах, и крикнула:
- Ненавижу я тебя, Андрей Михайлович! Не-на-ви-жу!!
И скрылась.
"Вот это да-а-а, - протянул я восторженно, как давеча декабрист.
Ловко она меня отбрила!" И ведь так и ушла, не ответив на самое главное!..
Царица Небесная, что же это главное? Именем щедрот Твоих - дай припомнить!
.. Камердинер!
Я позвонил в колокольчик... Через час - опять позвонил.
- Ка-мер-ди-нер!!
Вошел слуга, весь в желтом, мой камердинер по имени Петр. Я ему
как-то посоветовал, спьяну, ходить во всем желтом, до самой смерти - так
он послушался, дурак, и до сих пор так и ходит.
- Знаешь что, Петр? Я спал сейчас или нет - как ты думаешь? Спал?
- В том вагоне - да, спал.
- А в этом - нет?
- А в этом - нет.
- Чудно мне это, Петр... Зажги-ка канделябры. Я люблю, когда горят
канделябры, хоть и не знаю толком, что это такое... А то, знаешь, опять
мне делается тревожно... Значит, Петр, если тебе верить: я в том вагоне
спал, а в этом проснулся. Так?
- Не знаю. Я сам спал - в этом вагоне.
- Да зачем мне тебя было будить! В этом вагоне тебя незачем было
будить, если ты в этом и сам проснулся?..
- Ты не путай меня, Петр, не путай... Дай подумать. Видишь ли, Петр,
я никак не могу разрешить одну мысль. Так велика эта мысль.
- Какая же это мысль?
- А вот какая: выпить у меня чего-нибудь осталось?..
Омутище - Леоново.
- Нет, нет, ты не подумай, это не сама мысль, это просто средства,
чтоб ее разрешить. Ты понимаешь - когда хмель уходит от сердца, являются
страхи и шаткость сознания. Если б я сейчас выпил, я не был бы так
расщеплен и разбросан... Не очень заметно, что я расщеплен?
- Совсем ничего не заметно. Только рожа опухла.
- Ну, это ничего. Рожа - это ничего...
- И выпить тоже нет ничего, - подсказал Петр, встал и зажег
канделябры.
Я встрепенулся: "Хорошо, что ты зажег, хорошо, а то - знаешь? -
немножко тревожно. Мы все едем, едем целую ночь, и нет никого с нами,
кроме нас."
- А где же твоя княгиня, Петр?
- Она давно уже вышла.
- Куда вышла?
- В Храпуново вышла. Она из Петушков ехала в Храпуново. В
Орехово-Зуеве вошла, а в Храпунове - вышла.
- Какое еще Храпуново! Что ты все мелешь, Петр?.. Ты не путай меня,
не путай... Так, так... самая главная мысль... Кружится у меня почему-то в
голове Антон Чехов. Да, и Фридрих Шиллер, Фридрих Шиллер и Антон Чехов. А
почему - понятия не имею. Да, да ... вот, теперь яснее: Фридрих Шиллер,
когда садился писать трагедию, ноги всегда спускал в шампанское. Вернее,
нет, не так. Это тайный советник Гете, он дома у себя ходил в тапочках и
шлафроке... А я - нет, я и дома без шлафрока; я и на улице - в тапочках...
А Шиллер-то тут причем? Да, вот он при чем: когда ему водку случалось
пить, он ноги свои опускал в шампанское. Опустит и пьет. Хорошо! А Чехов
Антон перед смертью сказал: "Выпить хочу." И умер...
Петр все глядел на меня, стоя надо мной. Я мысли собираю, а ты -
смотри. Вот еще Гегель был. Это я очень хорошо помню: был Гегль. Он
говорил : "Нет различий, кроме различия в степени, между различными
степенями и отсутствием различия." То есть, если перевести это на хороший
язык: "Кто же сейчас не пьет?".. Есть у нас что-нибудь выпть, Петр?
- Нет ничего. Все выпито.
- И во всем поезде нет никого?
- Никого.
- Так...
Я опять задумался. И странная эта была дума. Она обволакивалась
вокруг чего-то такого, что само по себе во что-то обволакивалось. И это
"что-то" тоже было странно. И душа - тяжелая была душа...
Что я делал в это мгновение - засыпал или просыпался? Я не знаю, и
откуда мне знать? "Есть бытие, но именем каким его назвать? - ни сон оно,
ни бденье." Я продремал так минут 12 или минут 35.
А когда очнулся - в вагоне не было ни души, и Петр куда-то исчез.
Поезд все мчался сквозь дождь и черноту. Странно было слышать хлопанье
дверей во всех вагонах: оттого странно, что ведь ни в одном вагоне нет ни
души...
Я лежал, как труп, в ледяной испарине, и страх под сердцем все
накапливался...
- Ка-мер-ди-нер!
В дверях появился Петр, с синюшным и злым лицом. "Подойди сюда, Петр,
подойди, ты тоже весь мокрый - почему? Это ты сейчас хлопал дверьми, да?"
- Я ничем не хлопал. Я спал.
- Кто же тогда хлопал?
Петр глядел на меня, не моргая.
- Ну, это ничего, ничего. Если под сердцем растет тревога, значит,
надо ее заглушить, а чтобы заглушить, надо выпить. А у нас есть что-нибудь
выпить?
- Нет ничего. Все выпито.
- И во всем мире никого-никого?
- Никого.
- Врешь, Петр, ты все мне врешь!!! Если никого, то кто же там гудит
дверьми и окнами? А? Ты знаешь?.. Слышишь?.. У тебя и выпить, наверное
есть, а ты мне все врешь?..
Петр, все так же, не моргая и со злобою, глядел на меня. Я видел по
морде его, что я его раскусил, что я понял его и что он теперь боится
меня. Да, да, он повалился на канделябр и погасил его собою - и так пошел
по вагону, гася огни. "Ему стыдно, стыдно!" - подумал я. Но он уже
выпрыгнул в окошко.
- Возвратись, Петр! - я так закричал, что не сумел узнать своего
голоса, - возвратись!
- Проходимец! - отвечал тот из-за окошка.
И вдруг - впорхнул опять в вагон, подлетел ко мне, рванул меня за
волосы, сначала вперед, потом назад, потом опять вперед, и все это с самой
отчаянной злобою...
- Что с тобой, Петр? Что с тобой?!..
- Ничего! Оставайся! Оставайся тут, бабуленька! Оставайся, старая
стерва! Поезжай в Москву! Продавай свои семечки! А я не могу больше, не
могу-у-у-у-у-у!..
И снова выпорхнул, теперь уже навечно.
"Черт знает, что такое! Что с ними со всеми?" Я стиснул виски,
вздрогнул и забился. Вместе со мною вздрогнули и забились вагоны. Они,
оказывается, давно уже бились и дрожали...
Леоново - Петушки.
...Двери вагонов защелкали, потом загудели, все громче и явственнее.
И вот - влетел в мой вагон, и пролетел вдоль вагона, с поголубевшим от
страха лицом, тракторист Евтюшкин. А спустя десяток мгновений тем же путем
ворвались полчища Эриний и устремились следом за ним. Гремели бубны и
кимвалы...
Волосы мои встали дыбом. Не помня себя, я вскочил, затопал ногами.
"Остановитесь, девушки! Богини мщения, остановитесь! В мире нет виноватых!
.." А они все бежали.
И когда последняя со мной поравнялась, я закипел, я ухватил ее сзади,
а она задыхалась от бега.
- Куда вы? Куда вы все бежите?..
- Чего тебе?! Отвяжи-и-и-ись! Пусти-и-и-и!..
- Куда? И все мы едем - куда??..
- Да тебе-то что за дело, бешена-а-ай!..
И вдруг повернулась ко мне, обхватила мою голову и поцеловала меня в
лоб - до того неожиданно, что я засмущался, присел и стал грызть
подсолнух.
А покуда я грыз подсолнух, она отбежала немного, взглянула на меня,
вернулась - и съездила меня по левой щеке. Съездила, взвилась к потолку и
ринулась догонять подруг. Я бросился следом за ней, преступно выгибая ше
ю...
Пламенел закат, и лошади вздрагивали, и где то счастье, о котором
пишут в газетах? Я бежал и бежал, сквозь вихорь и мрак, срывая двери с
петель, я знал, что поезд "Москва - Петушки" летит под откос. Вздымались
вагоны - и снова проваливались, как одержимые одурью... И тогда я
заметался и крикнул:
- О-о-о-о-о! Посто-о-ойте!.. А-а-а-а-а!..
Крикнул и оторопел: хор Эриний бежал обратно, со стороны головного
вагона прямо на меня, паническим стадом. За ним следом гнался разъяренный
Евтюшкин. Вся эта лавина опрокинула меня и погребла под собой...
А кимвалы продолжали бряцать, и бубны гремели. И звезды падали на
крыльцо сельсовета. И хохотала Суламифь.
Петушки. Перрон.
А потом, конечно, все заклубилось. Если вы скажете, что то был туман,
я, пожалуй, и соглашусь - да, как будто туман. А если вы скажете - нет, то
не туман, то пламень и лед - попеременно то лед, то пламень - я вам на это
скажу: пожалуй что и да, лед и пламень, то есть сначала стынет кровь,
стынет, а как застынет, тут же начинает кипеть и, вскипев, застывает
снова.
"Это лихорадка, - подумал я. - Этот жаркий туман повсюду - от
лихорадки, потому что сам я в ознобе, а повсюду жаркий туман." А из тумана
выходит кто-то очень знакомый, Ахиллес не Ахиллес, но очень знакомый. О!
теперь узнал: это понтийский царь Митридат. Весь в соплях измазан, а в
руках - ножик...
- Митридат, это ты, что ли? - мне было так тяжело, что говорил я
почти беззвучно. - Это ты, что ли, Митридат?..
- Я, - ответил понтийский царь Митридат.
- А измазан весь почему?
- А у меня всегда так. Как полнолуние - так сопли текут...
- А в другие дни не текут?
- Бывает, что и текут. Но уж не так, как в полнолуние.
- И ты что же, совсем их не утираешь? - я перешел почти на шепот. -
Не утираешь?
- Да как сказать? случается, что и утираю, только ведь разве в
полнолуние их утрешь? не столько утрешь, сколько размажешь. Ведь у каждого
свой вкус - один любит распускать сопли, другой утирать, третий
размазывать. А я в полнолуние...
Я прервал его:
- Красиво ты говоришь, Митридат, только зачем у тебя ножик в руках?..
- Как зачем?.. да резать тебя - вот зачем!.. Спросил тоже: зачем?..
Резать, конечно...
И как он переменился сразу! все говорил мирно, а тут ощерился,
почернел - и куда только сопли девались? - и еще захохотал, сверх всего!
Потом опять ощерился, потом опять захохотал!
Озноб забил меня снова: "Что ты, Митридат, что ты!" - шептал я или
кричал, не знаю, - "Убери нож, убери, зачем...?" А он уже ничего не слышал
и замахивался, в него словно тысяча почерневших бесов вселилась...
"Изувер!" И тут мне пронзило левый бок, и я тихонько застонал, потому что
не было во мне силы даже рукою защититься от ножика... "Перестань,
Митридат, перестань..."
Но тут мне пронзило правый бок, потом опять левый, потом опять
правый, - я успевал только бессильно взвизгивать, - и забился от боли по
всему перрону. Я проснулся весь в судорогах. Вокруг - ничего, кроме ветра,
тьмы и собачьего холода. "Что со мной и где я? почему это дождь моросит?
Боже..."
И опять уснул. И опять началось все то же, и озноб, и жар, и
лихорадка, а оттуда, издали, где туман, выплыли двое этих верзил со
скульптуры Мухиной, рабочий с молотом и крестьянка с серпом, и
приблизившись ко мне вплотную, ухмыльнулись оба. И рабочий ударил меня
молотом по голове, а потом крестьянка - серпом по ...цам. Я закричал -
наверно, вслух закричал - и снова проснулся, на этот раз даже в
конвульсиях, потому что теперь уже все во мне содрогалось - и лицо, и
одежда, и душа, и мысли.
О, эта боль! О, этот холод собачий! О, невозможность! Если каждая
пятница моя будет и впредь такой, как сегодняшняя, - я удавлюсь в один из
четвергов!.. Таких ли судорог я ждал от тебя, Петушки? пока я добирался до
тебя, кто зарезал твоих птичек и вытоптал твой жасмин?.. Царица Небесная,
я в Петушках!..
"Ничего, ничего, Ерофеев... Талифа куми, как сказал Спаситель, то
есть встань и иди. Я знаю, знаю, ты раздавлен, всеми членами и всею душой,
и на перроне мокро и пусто, и никто тебя не встретил, и никто никогда не
встретит. А все-таки встань и иди. Попробуй... А чемоданчик твой, Боже,
где твой чемоданчик с гостинцами?.. два стакана орехов для мальчика,
конфеты "Василек" и пустая посуда... где чемоданчик? кто и зачем его украл
- ведь там же были гостинцы!.. А посмотри, есть ли деньги, может есть хоть
немножко!.. Да, да, немножко есть, совсем чуть-чуть; но что они теперь -
деньги?.. О, эфемерность. О, тщета! О, гнуснейшее, позорнейшее время в
жизни моего народа - время от закрытия магазинов до рассвета!..
"Ничего, ничего, Ерофеев... Талифа куми, как сказала твоя Царица,
когда ты лежал во гробе, - то есть встань, оботри пальто, почисти штаны,
отряхнись и иди. Попробуй хоть шага два, а дальше будет легче. Что ни
дальше - легче. Ты же сам говорил больному мальчику:
"Раз-два-туфли-одень-ка-как-ти-бе-не стыд-на-спать..." Самое главное -
уйти от рельсов, здесь вечно ходят поезда, из Москвы в Петушки, из
Петушков на Москву. Уход от рельсов. Сейчас ты все узнаешь, и почему нигде
ни души, узнаешь и почему она не встретила, и все узнаешь... Иди, Веничка,
иди..."
Петушки. Вокзальная площадь.
"Если хочешь идти налево, Веничка, - иди налево. Если хочешь направо
- иди направо. Все равно тебе куда идти. Так что уж лучше иди вперед, куда
глаза глядят..."
Кто-то мне говорил когда-то, что умереть очень просто: что для этого
надо сорок раз подряд глубоко, глубоко, как только возможно, вздохнуть, и
выдохнуть столько же, из глубины сердца, - и тогда ты испустишь душу.
Может быть, попробовать?..
О, погоди, погоди!.. Может, время сначала узнать?? Узнать, сколько
времени?.. Да ведь у кого узнать, если на площади ни единой души, то есть
решительно ни единой?.. Да если б и встретилась живая душа - смог бы ты
разве разомкнуть уста, от холода и от горя? Да, от горя и от холода... О,
немота!..
И если я когда-нибудь умру - а я очень скоро умру, я знаю - умру, так
и не приняв этого мира, постигнув его вблизи и издали, снаружи и изнутри,
постигнув, но не приняв, - умру и Он меня спросит: "Хорошо ли было тебе
там? Плохо ли тебе было?" - я буду молчать, опущу глаза и буду молчать, и
эта немота знакома всем, кто знает исход многодневного и тяжелого
похмелья. Ибо жизнь человеческая не есть ли минутное окосение души? и
затмение души тоже? Мы все как бы пьяны, только каждый по-своему, один
выпил больше, другой меньше. И на кого как действует: один смеется в глаза
этому миру, а другой плачет на груди этого мира. Одного уже вытошнило, и
ему хорошо, а другого только еще начинает тошнить. А я - что я? я много
вкусил, а никакого действия, я даже ни разу как следует не рассмеялся, и
меня не стошнило ни разу. Я, вкусивший в этом мире столько, что теряю счет
и последовательность, - я трезвее всех в этом мире; на меня просто туго
действует... " Почему же ты молчишь?" - спросит меня Господь, весь в синих
молниях. Ну, что я ему отвечу? Так и буду: молчать, молчать...
Может, все-таки разомкнуть уста? - найти живую душу и спросить,
сколько времени?..
Да зачем тебе время, Веничка? Лучше иди, иди, закройся от ветра и
потихоньку иди... Был у тебя когда-то небесный рай, узнавал бы время в
прошлую пятницу - а теперь небесного рая больше нет, зачем тебе время?
Царица не пришла к тебе на перрон, с ресницами, опущенными ниц; божество
от тебя отвернулось, - так зачем тебе узнавать время? "Не женщина, а
бланманже", как ты в шутку ее называл, - на перрон к тебе не пришла. Утеха
рода человеческого, лилия долины - не пришла и не встретила. Какой же
смысл после этого узнавать тебе время, Веничка?..
Что тебе осталось? утром - стон, вечером - плач, ночью - скрежет
зубовный... И кому, кому в мире есть дело до твоего сердца? Кому?.. Вот,
войди в любой петуш
Закладка в соц.сетях
