Жанр: Юмор
Москва-петушки
...ре мелом, и это скорее были слова, а
не тезисы, четкие и лапидарные слова, а не тезисы, и было их всего два, а
не четырнадцать, - но, как бы то ни было, с этого все началось.
Двумя колоннами, с штандартами в руках, мы вышли - колонна на
Елисейково, другая - на Тартино. И шли беспрепятственно вплоть до заката:
убитых не было ни с одной стороны, раненых тоже не было, пленный был
только один - бывший председатель ларионовского сельсовета, на склоне лет
разжалованный за пьянку и врожденное слабоумие. Елисейково было повержено.
Черкасово валялось у нас в ногах, Неугодново и Пекша молили о пощаде. Все
жизненные центры петушинского уезда - от магазина в Полошах до
андреевского склада сельпо, - все заняты были силами восставших...
А после захода солнца - деревня Черкасово была провозглашена
столицей, туда был доставлен пленный, и там же симпровизировали съезд
победителей. Все выступавшие были в лоскут пьяны, все мололи одно и то же:
Максимилиан Робеспьер, Оливер Кромвель, Соня Перовская, Вера Засулич,
карательные отряды из Петушков, война с Норвегией, и опять Соня Перовская
и Вера Засулич...
С места кричали: "А где это такая - Норвегия?.." "А кто ее знает,
где!" - отвечали с другого места. У черта на куличках, у бороды на клине!"
"Да где бы она ни была, - унимал я шум, - без интервенции нам не обойтись.
Чтобы восстановить хозяйство, разрушенное войной, надо сначала его
разрушить, а для этого нужна гражданская или хоть какая-нибудь война,
нужно как минимум двенадцать фронтов..." "Белополяки нужны!" - кричал
закосевший Тихонов. "О, идиот, - прерывал я его, - вечно ты ляпнешь! Ты
блестящий теоретик, Вадим, твои тезисы мы прибили к нашим сердцам, - но
как доходит до дела, ты говно-говном! Ну, зачем тебе, дураку, белополяки
?.." "Да разве я спорю! - сдавался Тихонов. -Как будто они мне больше
нужны, чем вам! Норвегия так Норвегия..."
Впопыхах и в азарте все как-то забыли, что та уже двадцать лет
состоит в НАТО, и Владик Цаский уже бежал на ларионовский почтамт, с
пачкой открыток и писем. Одно письмо было адресовано королю Норвегии Улафу
с объявлением войны и уведомлением о вручении. Другое письмо - вернее,
даже не письмо, а чистый лист, запечатанный в конверте, - было отправлено
генералу Франко: пусть он увидит в этом грозящий перст, старая шпала,
пусть побелеет, как этот лист, одряхлевший разъ...й-каудильо!.. От
премьера Гарольда Вильсона мы потребовали совсем немного: убери, премьер,
свою дурацкую канонерку из залива Акаба, а дальше поступай по
произволению... И, наконец, четвертое письмо - Владисласу Гомулке, мы
писали ему: Ты, Владислав Гомулка, имеешь полное и неотъемлемое право на
Польский Коридор, а вот Юзеф Циранкевич не имеет на Польский Коридор ни
малейшего права...
И послали четыре открытки: Аббе Эбану, Моше Даяну, генералу Сухарто и
Александру Дубчеку. Все четыре открытки были очень красивые, с
виньеточками и желудями. Пусть, мол, порадуются ребята, может они нас,
губошлепы, признают за это субъектами международного права...
Никто в эту ночь не спал. Всех захватил энтузиазм, все глядели в
небо, ждали норвежских бомб, открытия магазинов и интервенции, и
воображали себе, как будет рад Владислав Гомулка и как будет рвать на себе
волосы Юзеф Циранкевич...
Не спал и пленный, бывший предсельсовета Анатолий Иваныч, он выл из
своего сарая, как тоскующий пес:
- Ребята!.. Значит, завтра утром никто мне и выпить не поднесет?..
- Эва, чего захотел! Скажи хоть спасибо, что будем кормить тебя в
соответствии с Женевской конвенцией!..
- А чего это такое?..
- Узнаешь, чего это такое! То есть, ноги еще будешь таскать, Иваныч,
а уж на блядки не потянет!..
Крутое - Воиново.
А с утра, еще до открытия магазинов, состоялся Пленум. Он был
расширенным и октябрьским. Но поскольку все четыре наших Пленума были
октябрьскими и расширенными, то мы, чтоб их не перепутать, решили
пронумеровать их 1-й пленум, 2-й пленум, 3-й пленум, 4-й пленум...
Весь 1-й пленум, был посвящен избранию президента, то есть избранию
меня в президенты. Это отняло у нас полторы-две минуты, не больше. А все
оставшееся время поглощено было прениями на тему чисто умозрительную: кто
раньше откроет магазин, тетя Маша в Андреевском или тетя Шура в Поломах?
А я, сидя в своем президиуме, слушал эти прения и мыслил так: прения
совершенно необходимы, но гораздо необходимее декреты. Почему мы забываем
то, чем должна увенчиваться всякая революция, то есть "декреты"? Например,
такой декрет: обязать тетю Шуру в Поломах открывать магазин в шесть утра.
Кажется, чего бы проще? - нам, облеченным властью, взять и заставить тетю
Шуру открывать свой магазин в шесть утра, а не в девять тридцать! Как это
раньше не пришло мне в голову!..
Или, например, декрет о земле: передать народу всю землю уезда, со
всеми угодьями и со всякой движимостью, со всеми спиртными напитками и без
всякого выкупа? Или так: передвинуть стрелку часов на два часа вперед, или
на полтора часа назад, все равно, только бы куда передвинуть. Потом: слово
"черт" надо принудить снова писать чрез "о", а какую-нибудь букву вообще
упразднить, только надо подумать, какую. И, наконец, заставить тетю Машу в
Андреевском открывать магазин в пять тридцать, а не в девять...
Мысли роились - так роились, что я затосковал, отозвал в кулуары
Тихонова, мы с ним выпили тминной, и я сказал:
- Слушай-ка, канцлер!
- Ну, чего?..
- Да ничего. Говенный ты канцлер, вот чего.
- Найди другого, - обиделся Тихонов.
- Не об этом речь, Вадя. А речь вот о чем: если ты хороший канцлер,
садись и пиши декреты. Выпей еще немножко, садись и пиши. Я слышал, ты
все-таки не удержался, ты ущипнул за ляжку Анатоль Иваныча? Ты что же это?
- открываешь террор?
- Да так... Немножко...
- И какой террор открываешь? Белый?
- Белый.
- Зря ты это, Вадя. Впрочем, ладно, сейчас не до этого. Надо вначале
декрет написать, хоть один, хоть самый какой-нибудь гнусный... Бумага,
чернила есть? Садись, пиши. А потом выпьем - декларацию прав. А уж только
потом - террор. А уж потом выпьем - учиться, учиться, учиться...
Тихонов написал два слова, выпил и вздохнул:
- Да-а-а... сплоховал я с этим террором... Ну, да ведь в нашем деле
не ошибиться никак нельзя, потому что неслыханно ново все наше дело, и
прецедентов считай что не было... Были, правда, прецеденты, но...
- Ну, разве это прецеденты! Это - так! чепуха! Полет шмеля это,
забавы взрослых шалунов, а никакие прецеденты!.. Летоисчисление - как ты
думаешь? - сменим или оставим как есть?
- Да лучше оставим. Как говорится, не трогай дерьмо, так оно и
пахнуть не будет...
- Верно говоришь, оставим. Ты у меня блестящий теоретик, Вадя, а это
хорошо. Закрывать, что ли, пленум? Тетя Шура в Поломах уже магазин
открыла. У нее, говорят, есть российская.
- Закрывай, конечно. Завтра с утра все равно будет Второй пленум...
Пойдем в Поломы.
У тети Шуры в Поломах и в самом деле оказалась российская. В связи с
этим, а также в ожидании карательных набегов из райцентра, решено была
временно перенести столицу из Черкасова в Поломы, то есть на двенадцать
верст вглубь территории республики.
И там, на другое утро, открылся 2-й пленум, весь посвященный моей
отставке с поста президента.
- Я встаю с президентского кресла, - сказал я в своем выступлении, -
я плюю в президентское кресло. Я считаю, что пост президента должен занять
человек, у которого харю с похмелья в три дня не уделаешь. А разве такие
есть среди нас? - "Нет таких", - хором отвечали делегаты. "Мою, например,
харю - разве нельзя уделать в три дня и с похмелья?"
Секунду-две все смотрели мне в лицо оценивающе, а потом отвечали
хором: "Можно".
- Ну, так вот, - продолжал я. - Обойдемся без президента. Лучше
сделаем вот как: все пойдем в луга готовить пунш, а Борю закроем на замок.
Поскольку это человек высоких моральных качеств, пусть он тут сидит и
формирует кабинет...
Мою речь прервали овации, и Пленум прикрылся: окрестные луга
озарились синим огнем. Один только я не разделял всеобщего оживления и
веры в успех, я ходил меж огней с одною тревожною мыслью: почему это
никому в мире нет до нас ни малейшего дела? почему такое молчание в мире?
Уезд охвачен пламенем, и мир молчит оттого, что затаил дыхание, -
допустим, но почему никто не подает нам руки ни с Востока, ни с Запада?
Куда смотрит король Улаф? Почему нас не давят с юга регулярные части?..
Я тихо отвел в сторону канцлера, от него разило пуншем:
- Тебе нравится, Вадя, наша революция?
- Да, - ответил Вадя, - она лихорадочна, но она прекрасна.
- Так... А насчет Норвегии, Вадя, - насчет Норвегии ничего не слышно?
-Пока ничего... А что тебе Норвегия?
- Как то есть что Норвегия?!.. В состоянии войны мы с ней или не в
состоянии? Очень глупо все получается. Мы с ней воюем, а она с нами не
хочет... Если и завтра нас не начнут бомбить, я снова сажусь в
президентское кресло - и тогда увидишь, что будет!..
- Садись, - ответил Вадя, - кто тебе мешает, Ерофейчик?.. Если хочешь
- садись...
Воиново - Усад.
Ни одной бомбы на нас не упало и наутро. И тогда, открывая 3-й
пленум, я сказал:
"Сенаторы! Никто в мире, я вижу, не хочет с нами заводить ни дружбы,
ни ссоры. Все отвернулись от нас и затаили дыхание. А поскольку каратели
из Петушков подойдут сюда завтра к вечеру, а российская у тети Шуры
кончится завтра утром, - я беру в свои руки всю полноту власти; то есть
кто дурак и не понимает, тому я объясню: я ввожу комендантский час. Мало
того - полномочия президента я объявляю чрезвычайными, и заодно становлюсь
президентом. То есть "личностью, стоящей над законом и пророками"...
Никто не возразил. Один только премьер Боря С. при слове "пророки"
вздрогнул, дико на меня посмотрел, и все его верхние части задрожали от
мщения...
Через два часа он испустил дух на руках у министра обороны. Он умер
от тоски и от чрезмерной склонности к обобщениям. Других причин вроде бы
не было а вскрывать мы его не вскрывали, потому что вскрывать было бы
противно. А к вечеру того же дня все телетайпы мира приняли сообщение:
"Смерть наступила вследствие естественных причин". Чья смерть, сказано не
было, но мир догадывался.
4-й пленум был траурным.
Я выступил и сказал:
"Делегаты! Если у меня когда-нибудь будут дети, я повешу им на стену
портрет прокуратора Иудеи Понтия Пилата, чтобы дети росли чистоплотными.
Прокуратор Понтий Пилат стоит и умывает руки - вот какой это будет
портрет. Точно так же и я: встаю и умываю руки. Я присоединился к вам
просто с перепою и вопреки всякой очевидности. Я вам говорил, что надо
революционизировать сердце, что надо возвышать души до усвоения вечных
нравственных категорий, - а что все остальное, что вы тут затеяли, все это
суета и томление духа, бесполезнеж и мудянка...
И на что нам рассчитывать, подумайте сами! В общий рынок нас никто не
пустит. Корабли Седьмого американского флота сюда не пройдут, да и пройти
не захотят..."
Тут уже заорали с мест:
- А ты не отчаивайся, Веня! Не пукай! Нам дадут бомбардировщики! В-52
нам дадут!
- Как же! дадут нам В-52! Держите карман! Прямо смешно вас слушать,
сенаторы!
- И "Фантомы" дадут!
- Ха-ха! Кто это сказал: "Фантомы"? Еще одно слово о "Фантомах" и я
лопну от смеха...
Тут Тихонов со своего места сказал:
- "Фантомов" нам, может быть, и не дадут, - но уж девальвацию франка
точно дадут...
- Дурак ты, Тихонов, как я погляжу! Я не спорю, ты ценный теоретик,
но уж если ты ляпнешь!.. Да и не в этом дело. Почему весь Петушинский
район охвачен пламенем, но никто, никто этого не замечает, даже в
Петушинском районе? Короче, я пожимаю плечами и ухожу с поста президента.
Я, как Понтий Пилат: умываю руки и допиваю перед вами весь наш остаток
российской. Да. Я топчу ногами свои полномочия - я ухожу от вас. В
Петушки.
Можете себе вообразить, какая буря поднялась среди делегатов,
особенно, когда я стал допивать остаток!..
А когда я стал уходить, когда ушел - какие слова полетели мне вслед!
Тоже можете себе вообразить, я этих слов приводить вам не буду...
В моем сердце не было раскаяния. Я шел через луговины и пажити, через
заросли шиповника и коровьи стада, мне в поле кланялись хлеба и улыбались
васильки. Но, повторяю, в сердце не было раскаяния... Закатилось солнце, а
я все шел.
"Царица Небесная, как далеко еще до Петушков"! - сказал я сам себе.
"Иду, иду, а Путешков все нет и нет. Уже и темно повсюду - где же Петушки?
"
"Где же Петушки?" - спросил я, подойдя к чьей-то освещенной веранде.
Откуда она взялась, эта веранда? Может, это совсем не веранда, а терраса,
мезонин или флигель? я ведь в этом ничего не понимаю, и вечно путаю.
Я постучался и спросил: "Где же Петушки? Далеко еще до Петушков?" А
мне в ответ - все, кто был на веранде - все расхохотались, и ничего не
сказали. Я обиделся и снова постучал - ржание на веранде возобновилось.
Странно! Мало того - кто-то ржал у меня за спиной.
Я оглянулся - пассажиры поезда "Москва - Петушки" сидели по своим
местам и грязно улыбались. Вот как? Значит, я все еще еду?..
"Ничего, Ерофеев, ничего. Пусть смеются, не обращай внимания. Как
сказал Саади, будь прям и прост, как кипарис, и будь, как пальма, щедр. Не
понимаю, причем тут пальма, ну да ладно, все равно будь, как пальма. У
тебя кубанская в кармане осталась? осталась. Ну вот, поди на площадку и
выпей. Выпей, - чтобы не так тошнило."
Я вышел на площадку, сжатый со всех сторон кольцом дурацких ухмылок.
Тревога поднималась с самого днища моей души, и невозможно было понять,
что это за тревога, и откуда она, и почему она так невнятна...
- Мы подъезжаем к Усаду, да? - Народ толпился у дверей в ожидании
выхода, и к ним-то я обращал свой вопрос: - Мы подъезжаем к Усаду?
- Ты, чем спьяну задавать глупые вопросы, лучше бы дома сидел, -
отвечал какой-то старичок, - дома бы лучше сидел и уроки готовил. Наверно,
еще уроки к завтрему не приготовил, мама ругаться будет.
А потом добавил:
- От горшка два вершка, а уже рассуждать научился!..
Он что, очумел, этот дед? Какая мама? Какие уроки?.. От какого
горшка?.. Да нет, наверно, не дед очумел, а я сам очумел. Потому что вот и
другой старичок, с белым-белым лицом, стал около меня, снизу вверх
посмотрел мне в глаза и сказал:
- Да и вообще: куда тебе ехать? Невеститься тебе уже поздно, на
кладбище рано. Куда тебе ехать, милая странница?..
"Милая странница!!!?"
Я вздрогнул и отошел в другой конец тамбура. Что-то неладное в мире.
Какая-то гниль во всем королевстве и у всех мозги набекрень. Я на всякий
случай, тихонько, всего себя ощупал: какая же я после этого "милая
странница"? С чего это он взял? Да и к чему? Можно, конечно, пошутить - но
ведь не до такой же степени нелепо!
Я в своем уме, а они все не в своем - или наоборот: они все в своем,
а я один не в своем? Тревога со дна души все подымалась и подымалась. И
когда подъехали к остановке и дверь растворилась, я не удержался и спросил
еще раз, у одного из выходящих, спросил:
- Это Усад, да?
А он (совсем неожиданно) вытянулся передо мной в струнку и рявкнул:
"Никак нет!!" А потом - потом пожал мне руку, наклонился и на ухо сказал:
"Я Вашей доброты никогда не забуду, товарищ старший лейтенант!.."
И вышел из поезда, смахнув слезу рукавом.
Усад - 105-й километр.
Я остался на площадке, в полном одиночестве и полном недоумении. Это
было даже не совсем недоумение, это была все та же тревога, переходящая в
горечь. В конце концов, черт с ним, пусть милая странница", пусть "старший
лейтенант", - но почему за окном темно, скажите мне, пожалуйста? Почему за
окном чернота, если поезд вышел утром и прошел ровно сто километров?..
Почему?..
Я припал головой к окошку - о, какая чернота! и что там в этой
черноте - дождь или снег? или просто я сквозь слезы гляжу в эту тьму?
тоже.
- А! Это ты! - кто-то сказал у меня за спиной таким приятным голосом,
таким злорадным, что я даже и поворачиваться не стал. Я сразу понял, кто
стоит у меня за спиной. "Искушать сейчас начнет, тупая морда! Нашел же
ведь время - искушать!"
- Так это ты, Ерофеев? - спросил Сатана.
- Конечно, я. Кто же еще?..
- Тяжело тебе, Ерофеев?
- Конечно, тяжело. Только тебя это не касается. Проходи себе дальше,
не на такого напал...
Я все так и говорил: уткнувшись лбом в окошко тамбура и не
поворачиваясь.
- А раз тяжело, - продолжал Сатана, - смири свой порыв. Смири свой
духовный порыв - легче будет.
- Ни за что не смирю.
- Ну и дурак.
- От дурака слышу.
- Ну ладно, ладно... уж и слова не скажи!.. Ты лучше вот чего: возьми
и на ходу из электрички выпрыгни. Вдруг да и не разобьешься...
Я сначала подумал, потом ответил:
- Не-а, не буду я прыгать, страшно. Обязательно разобьюсь...
И Сатана ушел, посрамленный.
А я - что же мне оставалось? - я сделал из горлышка шесть глотков и
снова припал головой к окошку. Чернота все плыла за окном, и все
тревожила. И будила черную мысль. Я стискивал голову, чтобы отточить эту
мысль, но она все никак не оттачивалась, а растекалась, как пиво по столу.
"Не нравится мне эта тьма за окном, очень не нравится."
Но шесть глотков кубанской уже подходили к сердцу, тихонько, по
одному, подходили к сердцу; и сердце вступило в единоборство с рассудко
м...
"Да чем же она тебе не нравится, эта тьма? Тьма есть тьма, и с этим
ничего не поделаешь. Тьма сменяется светом, а свет сменяется тьмой -
таково мое мнение. Да если оно тебе и не нравится - она от этого быть
тьмой не перестанет. Значит, остается один выход: принять эту тьму. С
извечными законами бытия нам, дуракам, не совладать. Зажав левую ноздрю,
мы можем сморкнуться только правой ноздрей. Ведь правильно? Ну, так и
нечего требовать света за окном, если за окном тьма..."
"Так-то оно так... но ведь я выехал утром... В восемь шестнадцать, с
Курского вокзала..."
"Да мало ли что утром!.. Теперь, слава Богу, осень, дни короткие; не
успеешь очухаться - бах! уже опять темно... А ведь до Петушков ехать
о-о-о-о как долго! От Москвы до Петушков о-о-о как долго ехать!.."
"До чего "о-о-о"! Чего ты все "о-о-о" да "о-о-о"! От Москвы до
Петушков ехать ровно два часа пятнадцать минут. В прошлую пятницу,
например..."
"Ну что тебе прошлая пятница?! Мало ли что было в прошлую пятницу! В
прошлую пятницу и поезд-то шел почти без остановок. И вообще раньше поезда
быстрее ходили... А теперь черт знает, стоит - а зачем стоит? Уж прямо
тошно иногда делается: чего он все стоит да стоит? И так у каждого столба
. Кроме Есино..."
Я взглянул за окно и опять нахмурился:
"Да-а... странно все-таки... выехали в восемь утра... и все еще еде
м..."
Тут уж сердце взорвалось: "А другие-то? Другие-то что: хуже тебя?
Другие - ведь тоже едут и не справшивают, почему так долго и почему так
темно? Тихонько едут и в окошко смотрят... Почему ты должен ехать быстрее,
чем они? Смешно тебя слушать, Веня, смешно и противно... Какой торопыга!
Если ты выпил, Веня, - так будь поскромнее, не думай, что ты умнее и лучше
других!..
Вот это меня уже совсем утомило. Я ушел с площадки снова в вагон, и
сел на лавочку, стараясь не глядеть в окошко, вся публика в вагоне,
человек пять или шесть, дремали вниз головой, как грудные младенцы... Я
чуть было тоже не задремал...
И вдруг - подскочил на месте: "Боже милостивый! Но ведь в 11 утра она
должна меня ждать! В 11 утра она уже будет меня ждать - а на дворе все еще
темно... Значит, мне ее придется ждать до рассвета. Я ведь не знаю, где
она живет. Я попадал к ней двенадцать раз, и все какими-то задворками и
пьяный вдребодан... Как обидно, что я на тринадцатый раз еду к ней
совершенно трезвый. Из-за этого мне придется ждать, когда же, наконец,
рассветет! Когда же взойдет заря моей тринадцатой пятницы!
Впрочем, стоп! Ведь я уезжал из Москвы - заря моей пятницы уже
взошла. Значит - уже сегодня пятница! Почему же так темно за окном?.."
"Опять! Опять ты со своей темнотой! далась тебе эта темнота!"
"Но ведь в прошлую пятницу..."
Опять со своей прошлой пятницей! Я вижу, Веня, ты весь в прошлом. Я
вижу, ты совсем не хочешь думать о будущем!.."
"Нет, нет, послушай... В прошлую пятницу, ровно в 11 утра, она стояла
на перроне, с косой от затылка до попы... и было очень светло, я хорошо
помню, и косу хорошо помню..."
"Да что "коса"! Ты пойми, дурак, я тебе повторяю: день сейчас
убывает, потому что осень. В прошлую пятницу в 11 утра, я не спорю, было
светло. А в эту пятницу, в 11 утра, может уже быть совершенно темно, хоть
глаз коли. Ты знаешь, как сейчас день убывает? Знаешь? Я вижу, ты ничего
не знаешь, только хвалишься, что все знаешь!.. Тоже мне, сказал: "коса"!
Да коса-то, может, и прибывает: она, может, с прошлой пятницы уже ниже
попы... А осенний день наоборот - он уже с гулькин ...!
Какой же ты все-таки бестолковый, Веня!
Я не очень сильно ударил себя по щеке, выпил еще три глотка - и
прослезился. Со дна души взамен тревоги поднималась любовь. Я совсем
раскис: "Ты обещал ей пурпур и лилии, а везешь ей триста грамм конфет
"Василек". И вот - через двадцать минут ты будешь в Петушках, и на залитом
солнцем перроне смутишься и подашь ей этот "Василек". А все вокруг станут
говорить: тринадцатый раз подряд мы видим один сплошной "Василек". Но мы
ни разу не видели ни лилий, ни пурпура. А она рассмеется и скажет: ..."
Тут я почти совсем задремал. Я уронил голову себе на плечо и до
Петушков не хотел ее поднимать. Я снова отдался потоку...
105-й километр - Покров.
Но мне помешали отдаться потоку. Чуть только я забылся, кто-то ударил
меня хвостом по спине.
Я вздрогнул и обернулся: передо мною был некто без ног, без хвоста и
без головы.
- Ты кто? - спросил я его в изумлении.
- Угадай, кто! - и он рассмеялся, по-людоедски рассмеялся...
- Вот еще! Буду я угадывать!..
Я обиженно отвернулся от него, чтобы снова забыться. Но тут меня
кто-то с разгона трахнул головой по спине. Я опять обернулся: передо мною
был все тот же некто, без ног, без хвоста и без головы...
- Ты зачем меня бьешь? - спросил я его.
- А ты угадай, зачем!.. - ответил тот, все с тем же людоедским
смехом.
На этот раз - я все-таки решил угадать. "А то, если от него
отвернешься, он, чего доброго, треснет тебя по спине своими ногами..."
Я опустил глаза и задумался. Он - ждал, пока я додумаюсь, и в
ожидании тихо поводил кулачищем у самых моих ноздрей. Как будто он мне,
дураку сопли вытирал...
Первым заговорил все-таки он:
- Ты едешь в Петушки? В город, где ни зимой, ни летом не отцветает и
так далее?..
Где...
- Да. Где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее.
- Где твоя паскуда валяется в жасмине и виссоне и птички порхают над
ней и лобзают ее, куда им вздумается?
- Да. Куда им вздумается.
Он опять рассмеялся и ударил меня в поддых.
- Так слушай же. Перед тобою - Сфинкс. И он в этот город тебя не
пустит.
- Почему же это он меня не пустит? Почему же это ты не пустишь? Там,
в Петушках, - чего? моровая язва? Там с кем-нибудь обручили собственную
дочь? и ты...
- Там хуже, чем дочь и язва. Мне лучше знать, что там. Но я сказал
тебе - не пущу, значит не пущу. Вернее, пущу при одном условии: ты
разгадаешь мне пять моих загадок.
"Для чего ему, подлюке, загадки?" - подумал я про себя. А вслух
сказал:
- Ну, так не томи, давай свои загадки. Убери свой кулачище, в поддых
не бей, а давай загадки.
"Для чего ему, разъ...аю, загадки?" - подумал я еще раз. Но он уже
начал первую:
"Знаменитый ударник Алексей Стаханов два раза в день ходил по малой
нужде, и один раз в два дня - по большой. Когда же с ним случался запой,
он четыре раза в день ходил по малой нужде и ни разу - по большой.
Подсчитай, сколько раз в год ударник Алексей Стаханов сходил по малой
нужде и сколько по большой нужде, если учесть, что у него триста
двенадцать дней в году был запой."
Про себя я подумал: "На кого это он намекает, скотина? В туалет
никогда не ходит? Пьет не просыпаясь? На кого намекает, гадина?.."
Я обиделся и сказал:
- Это плохая загадка, Сфинкс, эта загадка с поросячьим подтекстом. Я
не буду разгадывать эту плохую загадку.
- Ах, не будешь! Ну, ну! То ли ты еще у меня запоешь! Слушай вторую:
"Когда корабли Седьмого американского флота пришвартовались к станции
Петушки, партийных девиц там не было, но если комсомолок назыть
партийными, то каждая третья из них была блондинкой. По отбытии кораблей
Седьмого американского флота обнаружилось следующее: каждая третья
комсомолка была изнасилована, каждая четвертая изнасилованная оказалась
комсомолкой, каждая пятая изнасилованная комсомолка оказалась блондинкой;
каждая девятая изнасилованная блондинка оказалась комсомолкой. Если всех
девиц в Петушках 428 - определи, сколько среди них осталось нетронутых
беспартийных брюнеток?"
"На кого, на кого он теперь намекает, собака? Почему это брюнетки все
в целости, а блондинки все сплошь изнасилованы? Что он этим хочет сказать,
паразит?"
- Я не буду решать и эту загадку, Сфинкс. Ты меня прости, но я не
буду. Это очень некрасивая загадка. Давай лучше третью.
- Ха-ха! Давай третью!
"Как известно, в Петушках нет пунктов А. Пунктов Ц тем более нет.
Есть одни только п
...Закладка в соц.сетях
