Жанр: Юмор
Записки нового репатрианта
... он не был столь нелеп и неприспособлен, его бы
просто терпеть не могли. А так он вызывал скорее смех, и в
общем все относились к нему довольно добродушно. (все, кроме
больных - они его люто ненавидели, и их можно понять).
Как он умудрялся быть преуспевающим врачом в Иране - я не
очень понимаю. То ли персы совершенно не чувствительны к боли,
то ли они столь уважают теоретические познания, что готовы
простить за них все.
Среди наших врачей отношения были товарищескими. Все
старались помочь друг другу, ввести в курс дела новеньких. Мы,
в самом деле, чувствовали себя "товарищами по несчастью" и
держались вместе. Очень многое нужно было осваивать заново.
Началось со взятия крови из вены. В Союзе нам этого
делать обычно не приходилось, нужно было учиться. В один из
первых дней мне попалась больная - старушка в полном маразме.
Потребовалось взять у нее 5 пробирок крови на разные анализы.
При первых же попытках наложить ей жгут на руку она начала
вырываться и дико визжать. Я оторопел, но приученный не спорить
с больными, оставил ее в покое. Придя к резиденту - местному
парню, я сказал, что больная N отказывается от анализа. Он
ухмыльнулся и сказал: - "Ну пойдем, я тебе помогу ее
уговорить". Придя в палату, он наложил ей жгут, ни малейшего
внимания не обращая на ее сопротивление и крики, и удерживая ее
руку, сказал - "Ну, коли". Трясущимися руками, вздрагивая при
каждом визге пациентки, я ввел иголку в вену и набрал нужное
количество крови. После снятия жгута, старушка тут же
успокоилась и мы ушли. Все это выглядело как то слегка
садистски, в стиле картинок - "врачи-преступники мучают
советских военнопленных".
Конечно, если пациент находится в ясном уме, насильно с
ним никто ничего делать не будет. Но с дементными больными не
церемонятся - делают столько и таких анализов, сколько
требуется по их состоянию (в случае более серьезных процедур,
типа хирургических операций, действует закон о правах больного,
регламентирующий, что и как делать, если больной не в ясном
сознании).
По большому счету это обоснованно - правильное лечение
невозможно без обратной связи в виде частых анализов. Но все
равно, эти бесконечные уколы поначалу кажутся жестокими и
бесчеловечными.
Технические сложности постепенно уходят, начинаешь делать
это быстро и по возможности безболезненно, и со временем
появляется навык попадать в любую вену без проблем. Кстати, это
очень поднимает твой авторитет в глазах больных, для многих
именно это определяет профессиональный уровень врача, а не его
знания.
Другой сложностью был профессиональный язык. В разговорах
врачей используется такое количество терминов и сокращений,
ивритских и английских, что поначалу я вообще не понимал, о чем
идет речь. Приходилось ходить с блокнотиком в кармане и
записывать все непонятное, а потом спрашивать у кого-нибудь.
Писать на иврите после окончания ульпана мне вообще не
приходилось. Поэтому предложение взять нового больного и
заполнить ему историю болезни поначалу ввергло меня в
прострацию. "Ничего страшного, возьми чью ни будь историю для
примера и перепиши, вставляя подходящие к твоему больному
данные", - сказали мне коллеги. Так я и сделал, после 10-15
таких историй следующие писать уже проблемы не представляло,
постепенно запомнились и термины, и сокращения.
То же самое и с расшифровкой кардиограмм. В Союзе обычно
в больницах был специальный врач, который расшифровывал все
кардиограммы, обычные терапевты, как правило, этим не
занимались.
Поскольку здесь в отделении нам приходилось каждый день
снимать и просматривать десятки кардиограмм, постепенно пришло
и это умение.
В целом, месяца через полтора я почувствовал себя более
уверенно. К тому же на обходах, когда заведующий задавал свои
вопросы по теории или по больным, я уже был в состоянии что то
ответить, и даже иногда впопад. Поэтому я набрался наглости и
пришел к заведующему просить дать мне дежурства в отделении.
Наглостью это было по двум причинам.
Во первых, внутренне я совершенно не чувствовал себя
готовым к самостоятельным дежурствам. При одной мысли, что я
останусь один в отделении со всеми этими тяжелыми больными, у
меня начинали волосы вставать дыбом. В Союзе, хотя я и дежурил
в больнице, но у меня не было опыта работы со столь сложными
случаями, у нас такие переводились в палату интенсивной
терапии, и в отделении оставались относительно легкие пациенты.
Во вторых, обычно самостоятельные дежурства люди получали
месяца через 3-4 от начала работы, а в моем случае прошло
только полтора. Но нужно было кормить семью, и дежурства
явились бы для меня большим подспорьем.
Заведующий испытующе посмотрел на меня, и спросил:
- А ты уверен, что справишься?
- Уверен! - нагло соврал я. Я был, мягко говоря, совсем
неуверен.
- Ну хорошо, я скажу, чтобы на следующий месяц тебя
включили в список. Смотри, не подведи меня - я за тебя
поручаюсь.
Выходя из его кабинета, я вдруг осознал, что недели через
две мне придется остаться одному на всю ночь со всеми этими
тяжелыми больными, что нужно быть готовым делать им реанимацию,
выводить из отеков легких, не пропустить каких-нибудь опасных
осложнений и пр. Мне очень захотелось вернуться и сказать, что
я пошутил, что я еще совсем не готов. Если я до сих пор не
всегда понимаю из - за слабого иврита, что хочет сказать мне
больной, как же я могу брать на себя такую ответственность? А
если я ошибусь, сделаю что то не так - подумают, что меня
вообще нельзя подпускать к пациентам, и просто выгонят с
"волчьим билетом". Что я потом буду делать? Может, тихо
пересидеть эти пол-года, не лезя на рожон, получить
стандартно-доброжелательную характеристику и поискать тихое
место?
С другой стороны, если ты претендуешь на что то большее,
чем дом престарелых, то нужно попытаться проявить себя. Ведь
уровень врача определяется только в конкретной самостоятельной
работе. Если хочешь, чтобы на тебя не смотрели как на пустое
место, бесплатную рабочую силу для взятия анализов, чтобы когда
ни будь в будущем сочли достойным принять на специализацию -
необходимо начать дежурить.
Я пытался себя успокаивать, что не боги горшки обжигают,
что многие из наших ребят уже делают дежурства самостоятельно,
но это не помогало. Все дежуранты обычно рассказывали, как им
было тяжело начинать, как они до сих пор боятся и начинают
трястись за неделю до рокового дня.
В сущности, не то страшно, что ты не будешь знать, как
лечить больного, или что не сможешь правильно поставить диагноз
- с этим то как раз все у меня было в порядке. Просто ужасно
давит груз ответственности - ночью ты единственный врач в
отделении, и со всем, что случиться с больным, ты должен
справляться сам. Конечно, можно позвонить сеньеру и спросить
совета. Можно вызвать дежурного из отделения реанимации, он
прибежит - через 5-10 минут. Но когда больной начинает помирать
у тебя перед глазами, и оказать ему помощь нужно прямо сейчас -
часто эти 5-10 минут решают - выживет он или умрет. Поэтому от
тебя, от твоих знаний и умений часто напрямую зависит жизнь
людей, и как бы ты не был уверен в своем профессионализме, это
ощущение здорово давит, цена твоей ошибки слишком велика и для
тебя, и для больного.
В оставшееся время я несколько раз оставался на дежурства
вместе с кем-нибудь из опытных ребят, смотрел, что и как они
делают, подменял их на несколько часов. Вроде бы все знакомо,
никаких особых сюрпризов нет, но все равно разница огромна -
работать, чувствуя за собой чью то поддержку и контроль, или
дежурить самостоятельно.
Так или иначе, приблизился конец этого месяца, принесли
график дежурств на новый. В трех местах там была напечатана моя
фамилия. Ну все, назад пути нет - дежурить придется.
Письмо номер 11. Первое дежурство
Итак, неизбежное приближалось. Я чувствовал себя так, как
будто мне предстояло перенести хирургическую операцию. Примерно
за неделю до первого дежурства жизнь потеряла для меня всякий
вкус. Ничто не радовало, мысли постоянно крутились вокруг
бесконечных осложнений и проблем, которые могут произойти на
дежурстве с больными, и от этих дум кожа покрывалась
пупырышками. Больше всего пугала неизвестность и
непредсказуемость - обычно днем с больными ничего не
происходит, все осложнения и катастрофы, как правило, случаются
ночью, когда дежурный врач один, и заранее невозможно
предугадать их.
Наконец этот судный день настал. Ближе к концу работы меня
подозвал к себе старший врач, и сказал - " Ты сегодня первый
раз дежуришь? Не волнуйся, если что - звони мне домой,
спрашивай, не стесняйся будить даже ночью, если будут проблемы.
Все будет нормально - справишься ".
Мое дежурство началось с трех часов, ближе к этому времени
врачи стали заканчивать дневные дела и расходиться по домам.
Осталась только одна доктор, тоже новая репатриантка, которая
не успела оформить на кого - то историю болезни, и в спешке ее
доделывала. Она посматривала на меня с сочувствием - сама
только недавно начала дежурить и мои страдания понимала
прекрасно. Наконец и она ушла, пожелав мне спокойного
дежурства. Я проводил ее глазами с чувством, с которым,
наверное, матрос, которого высадили на необитаемый остров,
провожает взглядом уходящий корабль. Все, один!!! Вот ужас
то!!!. Я сел и приготовился начинать бояться. Но почему-то
особого страха не было, а было ощущение как в обычный рабочий
день - как будто врачи на минутку вышли из ординаторской, и
скоро вернутся. Делать пока было нечего, и для начала я сел
писать выписки тем пациентам, которые должны были выписываться
завтра. Потом сестры позвали меня поменять катетеры для
внутривенных инфузий нескольким больным. Затем из приемника
поступило сразу несколько новых больных, и нужно было
поговорить с каждым, обследовать, заполнить на него историю
болезни, дать назначения, потом подошло время для взятия
плановых анализов, потом надо было написать назначения
диабетикам - сколько инсулина им колоть, потом снова поступили
новые больные... Короче, я переходил от одного дела к другому,
без перерыва и без драматических коллизий, и был настолько
занят, что волноваться было просто некогда. Эта круговерть
продолжалась до ночи - только успеваешь закончить одно дело,
как тут же подступает другое. Да еще по моей дежурантской
неопытности у меня на все уходило больше времени, чем это
обычно требуется. Поэтому освободился я только часам к двум
ночи, когда отделение, наконец, затихло, вся рутинная работа
переделана, а новые больные из приемника больше не поступали.
На мое счастье, во время первого дежурства никаких особенно
серьезных проблем с пациентами не было, больных поступило не
много, а со всеми остальными делами я потихоньку справился.
Устал я здорово, и решил, наконец, поспать.
Ночью дежурному врачу в отделении обычно удается поспать
часа три - четыре. Но когда, наконец, я добрался до кровати,
мои страхи вернулись с новой силой.
Я лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь - не зазвонит
ли телефон, вызывая меня, не раздастся ли шум каталки, везущий
нового пациента из приемника, не слышен ли стук каблучков
медсестры, которая идет, чтобы позвать меня к тяжелому
больному. Когда мимо комнаты кто - то проходил - я напрягался в
ожидании - вот сейчас постучат и нужно снова вставать. Когда
действительно в тишине раздался телефонный звонок, он подбросил
меня с кровати как на пружине, сердце заколотилось. Оказалось,
что медсестра просто хочет сообщить мне результат анализа крови
одного из пациентов, который я заказал вечером. Она просит
прощения, но поскольку передать его мне обязана - то вынуждена
меня потревожить.
После этого я не мог унять сердцебиение минут пятнадцать -
а на телефон посматривал с ненавистью. Кстати, телефонный
звонок, раздающийся ночью в тишине на дежурстве, отличается
каким-то особым, просто садистским звучанием - он, как правило,
предвещает неприятности. С тех пор как я начал дежурить, у меня
выработался условный рефлекс на такие звонки. Даже где нибудь в
магазине или в гостях стоит услышать звонок этого тембра -
сразу становится не по себе и хочется швырнуть в телефон
ботинком.
Физическая усталость на дежурстве сочетается с нервным
напряжением, с постоянным ожиданием какой - то катастрофы, и
это страшно выматывает. Короче, до самого утра я не спал ни
секунды, даже когда мне никто не мешал. Утром ощущение было как
после тяжелого похмелья - болела голова, тошнило, страшно
хотелось спать, ноги ныли от усталости - за вечер я накрутил не
один километр по отделению, проверяя, как чувствуют себя
больные, снимая ЭКГ, делая анализы и пр. Ощущение полного
опустошения, безразличия ко всему. Меня даже не радовало, что с
работой я в общем справился нормально - хотелось только скорей
уйти домой и лечь спать.
Когда в 8 утра начали приходить врачи, вид у меня был
достаточно красноречивый и говорил сам за себя. Хотя в
отделении принято после дежурства оставаться на работе хотя бы
до обеда, старший врач посмотрев на меня, сказал - " Иди, с
тебя хватит на сегодня. " И я ушел.
Как я ехал домой в то утро, не помню. Расстояние от
больницы до моего дома около 27 километров, и, по - видимому, я
преодолел их в то утро без происшествий, поскольку на следующий
день на машине никаких вмятин не было, и полиция меня потом не
разыскивала. Но сам процесс полностью выпал из моей памяти. Я
подозреваю, что ехал все же наполовину спя, управляя чисто
автоматически - " на автопилоте "
Между прочим, дорожные аварии у врачей частенько случаются
после ночных дежурств. Один из кардиологов нашей больницы как -
то после дежурства заснул за рулем, и въехал в автобус. К
счастью, у него все обошлось без особых повреждений.
Приехав домой, я с трудом разделся, и, упав в кровать,
моментально отключился. Спал я часов до 5 дня, встал больной, и
начал постепенно приходить в себя.
На другой день на работе я постоянно зевал, да и
чувствовал себя, как больной гриппом. В общем, от того
дежурства я отходил два дня.
Последующие несколько прошли также тяжело, я дрожал за
неделю перед ними и отходил два дня после, но постепенно
втянулся, поднабрался опыта и научился справляться с типовыми
ситуациями, которые обычно случаются на дежурствах. Через какое
- то время я стал чувствовать себя в отделении более уверенно,
и заметил изменившееся к себе отношение со стороны местных
врачей. Они стали меня замечать, наконец, запомнили мое имя, и
постепенно начали считать меня надежным дежурантом. Да и со
стороны медсестер исчезло это первоначальное настороженно -
недоверчивое отношение, с которым они относятся ко всем новым
молодым врачам, а уж к врачам - олимам - и того больше.
Я делал по 5 - 6 дежурств в месяц, моя зарплата сразу
выросла раза в два с половиной, причем за эти дежурства я
получал больше, чем за ежедневную работу в отделении на
олимовскую стипендию.
Все это было бы хорошо, если бы не неуклонное приближение
к концу 6 - и месячного периода этой самой стипендии. При мне
несколько человек ее уже закончили, и хотя дежурства в
отделении им оставили, но никакой постоянной работы найти они
не смогли.
Я снова приуныл, но нашлись добрые люди, которые шепнули -
" А подойди - ка ты к доктору Алону - он сейчас набирает врачей
- олимов для работы в приемном покое.
Доктор Алон - зав. приемным отделением больницы - давно
вынашивал планы расширения приемника, строительства нового
здания для него, и решил загодя готовить кадры. Предполагалось,
что врачи - олимы будут работать там в качестве дополнительной
рабочей силы. Никакой специализации для них организовывать не
предполагалось, и получать они должны были всю ту же мизерную
стипендию, правда уже не 6 месяцев, а постоянно. Работа
тяжелая, изматывающая и без всяких перспектив на будущее - но
лучше чем ничего.
Я попросил у заведующего отделением характеристику, и
пошел с ней к Алону.
Доктор Алон был весьма неоднозначной и любопытной
личностью.
Его в больнице знали все, относились к нему с иронией, и
не смотря на его прекрасное образование, свободное владение 4
языками, кличка у него была - " Дегенерал - майор ".
Высокий, моложаво выглядящий, подтянутый, он пришел в
больницу после многолетней службы в армии, демобилизовавшись в
чине полковника. Доктор Алон был всегда полон достоинства и
самоуважения. Разговаривая с людьми, он всячески подчеркивал
свою значимость и влиятельность, вел себя чрезвычайно
церемонно, как ведут себя августейшие особы при общении с
простым людом.
Он всегда был занят грандиозными проектами, очень любил
рассказывать о своих мегаломанских планах, о поездках за
границу, где все принимали его "на ура", о конгрессах, в
которых он участвовал. Одно время Алон занялся политикой,
примкнул к какой-то партии и совершенно серьезно планировал
занять пост министра здравоохранения.
Интересно, что при этом он никогда не рассказывал о своих
военных подвигах - а ведь он участвовал почти во всех войнах
Израиля, был несколько раз награжден, говорили даже, что он
получил звание " Герой Израиля ", и рассказать ему видимо было
что.
Когда-то он прошел специализацию по хирургии, но было это
давно, и с тех пор занимался он вопросами, от практической
медицины далекими. Тем не менее, каждый раз, когда в приемник
поступал раненый в дорожной аварии, Алон вспоминал, что он тоже
хирург, забегал в кабинет, начинал суетиться, давать указания
врачам, медсестрам, мешая профессионалам нормально делать свою
работу. Дежурные хирурги терпеть этого не могли. Один из них -
наш парень, Илюша, однажды даже впрямую выгнал его из комнаты,
заявив - " Или вы немедленно убираетесь отсюда и не мешаете
работать, или уйду я и тогда занимайтесь раненым сами ". Алон
раненым заниматься не решился, ушел, потом устроил большой
скандал, но поскольку все хирурги Илюшу поддержали, дело
спустили на тормозах.
При этом многие, кто были с ним знакомы, соглашались, что
человек он был не плохой, человечный и как правило, готовый
помочь.
Он считал себя истинным сионистом, да, наверное, и был им,
полагал, что приезд евреев из России - это благо для Израиля, и
решил по мере возможности помочь нескольким врачам -
репатриантам с работой, при этом обеспечив приемник дешевой
рабочей силой.
Каким-то образом Алон сумел договориться о финансировании
этого проекта и начал набирать к себе врачей - олимов.
Следует отдать должное организаторам проекта - не знаю,
один ли Алон этим занимался или нет - перед началом работы в
приемнике для всех врачей - олимов были организован курс
переподготовки, состоящий их нескольких ротаций в разных
отделениях, в каждом по 1 - 2 месяца. Это было отделение
интенсивной терапии - реанимации, анестезиология, рентген,
инфарктное отделение, хирургический приемник. После разговора с
Алоном я был принят, и вместе с еще несколькими ребятами, мы
начали проходить весь этот маршрут, учась всему помаленьку.
Одновременно я продолжал дежурить в терапевтическом отделении.
Все эти ротации были очень интересными. Особых
обязанностей у нас не было, в основном мы смотрели, спрашивали,
немного помогали врачам этих отделений в рутинных делах.
Постепенно входили в курс дела, научались делать какие-то новые
для себя манипуляции - интубации, постановку катетера в
центральные вены, ушивание ран и пр. и пр.
В общем, это было очень полезное для меня время.
Одновременно Алон записал всех нас на курс усовершенствования
по лечению неотложных состояний, который проводился для врачей
раз в неделю при Тель - Авивском университете в течение 2
семестров, причем добился, чтобы обучение было для нас
бесплатно.
Таким образом, все это было хорошей школой, позволившей
сократить разрыв между требованиями к врачу в России и в
Израиле. Естественно, дома приходилось много читать,
готовиться, делать всякие сообщения, доклады. Кроме медицины,
такая учеба очень развивает язык, даже два - иврит и
английский. Вся профессиональная литература - на английском, а
говорят на работе, естественно, на иврите.
На последнюю ротацию я снова попал в то же отделение
терапии к доктору Пику - это был последний месяц перед началом
работы в приемнике.
Тут уже я себя чувствовал совсем по - другому, чем в
предыдущий раз. С ивритом было уже нормально, я много дежурил в
отделении и меня там хорошо знали, за это время удалось
поднатаскаться в медицине, и на обходах заведующего я не
пропускал ни одного случая продемонстрировать, какой я стал
начитанный и грамотный. Естественно, не преминул я подойти к
заведующему отделением, попроситься на специализацию по
терапии. Так же естественно он меня не взял - отговорился
отсутствием мест, хотя и пообещал иметь в виду, в случае чего.
Но острота проблемы была уже снята - меня ждало место в
приемнике, без работы я уже не останусь.
Наконец последний месяц в терапии завершен, и я вышел
работать в приемный покой в качестве врача общего профиля.
Письмо номер 12. Вариации на тему адсорбции
Я хочу на время прервать повествование о своем возвращении
к профессии. Как Вы уже поняли, в конце концов у меня все
сложилось нормально. Несмотря на всякие проблемы и сложности,
мой путь был относительно гладим по сравнению со злоключениями
многих других врачей, приехавших из бывшего Советского Союза в
Израиль.
Не знаю точных цифр, но полагаю, что среди приехавших
продолжили работать врачами в Израиле только процентов 20 - 25.
Естественно, большая часть из них - это молодые люди лет до 40,
те, кому удалось сдать экзамен на медицинскую лицензию и затем
найти работу. Более ли менее, все прошли маршрут, подобный
моему - одни чуть легче, другие несколько тяжелее.
В более старшем возрасте проблемы, несомненно, гораздо
серьезнее. Труднее выучить язык, сложно одновременно
переучиваться и где то подрабатывать, чтобы кормить семьи. Хотя
врачам с 14 - летним стажем и выдают лицензию как бы
автоматически, но условием этого является 6 - месячная
стажировка в признанном министерством отделении и затем некое
подобие устного экзамена перед комиссией - который,
естественно, так же достаточно сложен, и не все его
преодолевают. Даже пройдя экзамен, очень многие просто не могут
найти потом места - врачей предпенсионного возраста никто не
хочет брать на работу.
Несмотря на эти общие закономерности, трудно предсказать,
как сложится профессиональная судьба конкретного врача. Иногда
молодой, здоровый и преуспевающий в прежней жизни человек никак
не может преодолеть барьеры, и теряет свою прежнюю профессию. С
другой стороны, немало людей предпенсионного и даже пенсионного
возраста находят в себе силы на то, чтобы справиться со всеми
сложностями и продолжить работать по специальности. Это зависит
в некоторой степени от удачи, и в огромной степени от свойств
самой личности.
Я хочу рассказать о нескольких людях, с которыми я
столкнулся в Израиле и об их профессиональных судьбах. Они
показались мне интересными и нетипичными, подтверждающими тезис
о том, что, в конечном счете, все зависит от самого человека.
При этом я не беру известных во всем мире ученых, которым не
требовалось особо доказывать свои профессиональные возможности
- они, хотя и не всегда гладко, но устраиваются. Я имею в виду
обычных людей, работавших в Союзе простыми врачами, в крайнем
случае, заведующими отделением.
История первая.
Речь пойдет о моей знакомой по курсам переподготовки -
назовем ее Д.
Д. родилась в Одессе, это невероятно колоритная личность
со всеми характерными одесскими интонациями и словечками.
В 18 лет она вышла замуж за москвича и переехала жить в
столицу. Ее муж, хоть и не одессит, но личность не менее
колоритная, работал поваром, при этом играя в театральной
студии.
Семь лет подряд Д. штурмовала медицинский институт, и
шесть раз подряд ее проваливали - каково еврейке, да еще с
одесским прононсом, поступать в московский мед - всем ясно. За
эти годы она успела закончить мед училище и начать работать
акушеркой. На седьмой раз крепость все же пала - ее приняли на
первый курс. К тому времени у нее уже было двое детей.
Отец семейства тоже даром время не терял, успел закончить
вечерний институт пищевой промышленности, и устроился шеф -
поваром в один из престижных московских ресторанов.
За 7 лет учебы кипучий одесский темперамент проявился в
основном на поприще общественной работы - Д. быстро выдвинулась
по комсомольской линии. После окончания института она поступает
в клиническую ординатуру по гинекологии. Через 2 года успешно
заканчивает ее. Затем, когда советское еврейство начинает
шевелиться и потихоньку отчаливать из Союза, семейство Д. так
же решается паковать чемоданы. За несколько лет до этого в
семье появляется еще один ребенок.
С тремя детьми семья благополучно переезжает
...Поділитися у соцмережах
