Жанр: Юмор
Записки нового репатрианта
...я на территории больниц носят чьи то имена.
Например, впоследствии я работал в больнице под названием "Асаф
Ха - Рофэ", что в переводе звучит как - "Доктор Асаф". Здание,
где я работал, называлась - корпус Ализы Бегин, а корпус
приемного покоя гордо именовался "Здание Лифлянда". Этот самый
Лифлянд был богатый выходец из Южной Африки, дедушка лет 80 - и
с тяжелым английским акцентом, слегка синильный и нудный. Он в
свое время заработал кучу денег на каких то биржевых
махинациях, и часть пожертвовал на строительство приемного
покоя.
Старичок частенько лежал в нашем отделении, по 10 раз на
день сообщал всем окружающим, что именно он - тот самый
Лифлянд, который подарил нам всем приемник. Измотанные и
задерганные медсестры сквозь зубы ругались: - "Лучше бы он
этого приемника нам вообще не дарил, а то сегодня оттуда уже
прислали нам 14 новых больных, а теперь по дороге еще 15 - й".
Каждый раз при его появлении начинались звонки от главного
врача с требованием не подкачать и обеспечить, поскольку нужно
делать ремонт в больнице - а денег нет. Зав. отделением
ежедневно лично осматривал высокого пациента, а врачи
подначивали заведующего: - "Может, попросите у него денег на
телевизор для отделения?". В общем начинался танец "Дэнги
давай, давай дэнги!!!"
Вернемся к нашим баранам.
Наш курс при больнице Бейлинсон был первым курсом в
истории больницы, предназначенным для подготовки врачей -
олимов к экзамену на медицинскую лицензию. До этого подобные
курсы существовали в 3 - 4 больницах по стране, но когда в 90 -
91 году вдруг приехала куча врачей - репатриантов, этих курсов
оказалось недостаточно, чтобы принять всех. Срочно были открыты
дополнительные, и один из них - в больнице Белинсон.
Руководителем курса назначили профессора Гарти - заведующего
одного из шести терапевтических отделений больницы. Это очень
амбициозный, суровый и грозный профессор, прекрасный диагност с
энциклопедическими знаниями. Про него рассказывали, что все
врачи - резиденты, проходящие специализацию в его отделении,
воют волками - так он их давит и гоняет. Но зато уж тот, кто
выдержал у него весь срок резидентуры, выходит из отделения
прекрасным специалистом.
Еще на первом собрании курса он, выступая перед нами,
заявил - "Мой курс должен быть лучшим в стране по проценту
получения врачебной лицензии. Поэтому если я увижу, что кто-то
из вас экзамен сдать не сможет - я отчислю его задолго до
экзамена. Если кто то чувствует, что не сдаст - лучше уходите
сразу, не тратьте зря время".
Несколько человек действительно ушли, один на курсы
рентгентехников, другой на курсы парамедиков, несколько пожилых
женщин просто бросили и начали работать на какой то фабрике.
Те, кто остались, почувствовали на себе тяжелую лапу профессора
с первых же дней. Учеба была ежедневно 5 раз в неделю, все
лекции на иврите, занятия проходили часов до четырех дня.
Еженедельно проводились экзамены по изученным разделам, несдача
нескольких экзаменов приводила к отчислению - по крайней мере,
Гарти постоянно нас этим стращал. Правда сейчас я не припомню,
чтобы кого то из-за этого действительно выгнали. Лекции были,
как правило, на высоком уровне. Народ на курсе собрался с
неодинаковым знанием иврита. Поначалу было сложно понимать
терминологию, после каждого непонятного слова все начинали друг
друга переспрашивать - а что сказал лектор, как это перевести.
Постепенно подобные проблемы уменьшались, и к концу мы понимали
лекции вполне сносно. Среди лекторов было несколько выходцев
из СССР, но Гарти запрещал им читать лекции на русском - и
правильно делал, как я сейчас понимаю, поскольку обучение
профессиональному ивриту было одной из целей курса. Одна из
преподавателей, известная в Москве специалист по детской
кардиохирургии, приехала из Москвы в Израиль за пару лет до
нас. Она успешно прошла все этапы профессиональной адаптации,
получила звание старшего врача - специалиста и работала в
больнице Бейлинсон в кардиоцентре. Когда она читала нам лекции,
то кого то из слушателей ставили "на шухер", она начинала на
русском, но при приближении кого ни будь из команды Гарти тут
же переходила на иврит.
Круг тем охватывал практически все медицинские
специальности. Мы слушали лекции по терапии, хирургии,
психиатрии, гинекологии, ортопедии и многому другому. Люди,
кончившие институты по 10 - 15 лет назад, как будто вернулись в
студенческие времена. Мало того что за это время наука
продвинулась вперед, сама медицина нам преподавалась иная.
Понятно, что предметы типа анатомии и физиологии едины повсюду,
но в подходах к клиническим дисциплинам есть огромное отличие
от советской медицинской школы. В СССР медицина ориентирована
на европейскую модель, а в Израиле все скопировано с
американской. Между этими школами есть очень большое различие,
в подходах к больному, в самих основных принципах лечения.
Если в европейской медицине стараются видеть в пациенте, прежде
всего, личность, а уже затем больного, то американская
занимается починкой больных организмов, почти без учета того
обстоятельства, что организм принадлежит живому человеку. Если
в европейской медицине судят об эффективности тех или иных
подходов с учетом клинического опыта многих поколений врачей,
то в американской во главу угла поставлена статистика, цифры.
Например, существует так называемое симптоматическое лечение -
когда препарат не вылечивает болезнь, а просто облегчает тот
или иной симптом болезни. В Европе существует большой спектр
таких препаратов, например, желчегонные при холецистите. В
Штатах проводят широкомасштабное исследование, и если
статистические данные не показывают, что данный препарат
существенно влияет на исход болезни, ее продолжительность,
частоту осложнений и т. д. - он в медицине не используется. А
то что он облегчает страдания больного - в расчет не очень
принимается. То, что нельзя посчитать, взвесить и проверить
статистически - не воспринимается всерьез. Например, до
последнего времени иглоукалывание почти не использовалось в
конвенциональной американской медицине, считалось чуть ли не
шарлатанством, лишь в последнее время нехотя сквозь зубы
признается его частичная эффективность при некоторых
состояниях. Тогда как в Европе этот метод лечения органично
вошел в клиническую практику, им занимаются только
дипломированные врачи.
В сфере диагностики схема так же выглядит по иному. В
России было принято очень тщательно собирать анамнез - расспрос
больного, и уже после этого назначать лабораторное и
инструментальное обследование, "стрелять в яблочко". В Штатах
принято "стрелять по площадям" - если данный симптом
встречается при нескольких состояниях, назначают анализы для
проверки всех их, чтобы перекрыть все возможности. Анамнез
собирается очень поверхностно, с больным вообще не очень то
разговаривают. В общем и целом - европейская медицина больше
искусство, а американская - больше индустрия. Все что
эффективно, ускоряет и удешевляет лечение - поддерживается, все
прочее без сомнений отбрасывается, зачастую вместе с полезными
вещами, которые трудно оценить с помощью статистики. Иногда это
происходит в ущерб больным, однако следует сказать, что при
всей бездушности американской медицины она все же весьма
эффективна, как любая современная индустрия. Кроме того, в
советской медицине был очень велик разрыв между
профессиональным уровнем хороших и плохих врачей. Были
настоящие асы, художники своего дела, и были люди, которым
нельзя доверить лечить даже морскую свинку. В израильской
медицине различия между уровнями врачей сглажены, плохие
профессионалы не выживают - система их отбрасывает. Т. е.
подавляющее большинство - на среднем уровне, но зато этот
уровень довольно высок. Это тоже объясняет большую
результативность американского подхода к медицине.
По мере прохождения курса мы писали экзамены по каждому
из его разделов. Интересно, что худшие оценки всегда получали
те, кто именно в данной области медицины и работал. Например,
бывшие психиатры лучше проходили тесты по терапии, чем
терапевты, бывшие педиатры заваливались по педиатрии, и успешно
проходили гинекологию, в отличие от гинекологов, которые,
естественно, на гинекологии и валились, без проблем сдавая
педиатрию и терапию. Это еще раз доказывает, что различие в
подходах очень велико, и часто входит в противоречие со всем
твоим прежнем опытом.
Так или иначе, курс продолжался. Я решил, что неплохо бы
немножко подзаработать, и начал работать по ночам на киббуцной
фабрике - пекарне. Моя работа заключалась в снятии с конвейера
горячих буханок хлеба и упаковка их в коробки. Коллектив
состоял наполовину из арабов соседней деревни, наполовину из
"русских" олимов - в основном бывших инженеров. Начальствовал
над нами некто Хаим - пожилой иракский еврей, всю жизнь
проработавший на этой фабрике, и доросший до бригадира. Работа
начиналась в 19 вечера, продолжалась до утра. Обычно Хаим
приходил на работу чернее тучи, начинал с придирок и ругани,
затем несколько раз наведывался к себе в подсобку. С каждым
визитом он становился все милее и неустойчивее при ходьбе. К
середине ночи он уже лез обниматься, а затем до утра пропадал в
каком ни будь углу, где его можно было обнаружить по храпу и
запаху перегара. Так что Израиль - это страна больших
возможностей для всех, и даже для алкоголиков. Впрочем, за все
годы жизни в Израиле больше алкоголиков я, пожалуй, и не
встречал.
Работа была очень тяжелой. Мы одевали перчатки, так как
булки жгли руки, а острые корки резали как ножом. На конвейере
работало одновременно 4 человека - трое на упаковке, один
отдыхает. Каждые 15 минут происходила перемена - последний шел
отдыхать, а отдохнувший становился первым. В 6 утра смена
кончалась, мы разбредались по домам. С арабами особых
разговоров не было, отношения были безразличные. Да и вообще
особенно разговаривать на работе было некогда.
Хаима очень веселило, что у него под начальством работают
врачи и инженеры, он считал своим долгом объяснить нам, что он
думает о нашем профессиональном уровне, и вообще о "русских"
олимах. Впрочем, человек он был не злой, и нашу неловкость и
неумение при работе на конвейере нам охотно прощал, говоря -
"Ничего, через пару лет научитесь, а потом и в бригадиры
выйдете". Эти сияющие перспективы нас не вдохновляли,
постепенно инженера находили работы по специальностям и уходили
с фабрики.
Я, поработав пару месяцев, тоже бросил это дело,
поскольку решил, что хватит дурака валять - экзамен
приближается. Тем временем люди на курсе начинали разбиваться
на группки, и после учебы шли к кому-нибудь прорабатывать
вопросы тестов. Экзамен проводится по американской системе -
дается вопрос и 5 вариантов ответа - нужно выбрать правильный.
На экзамене дается около 200 вопросов, примерно минута для
ответа на каждый, поэтому при подготовке нужно прорабатывать
тысячи вопросов, чтобы добиться автоматизма. В небольшой
группке это делать легче и удобнее, чем по одиночке. Обычно
лекции кончались около четырех часов, затем автобусами мы
добирались до "штаб-квартиры" - дома, где сегодня было можно
посидеть позаниматься. Сбрасывались на какую ни будь еду, затем
перекусывали и сидели над вопросами часов до шести вечера.
Затем расходились по домам, дома передыхали, а потом снова
садились учиться уже самостоятельно часов до десяти.
По предыдущим годам процент прохождения экзамена был
около 40%, это навевало грусть и тяжелые мысли - что делать,
если не сдашь, обидно что пропадут такие усилия. А если и сдашь
- где найти работу - слухи от ранее приехавших врачей, уже
получивших лицензию, доходили самые безрадостные. Говорили что
работы нет вообще, в лучшем случае могут взять добровольцем -
без зарплаты, лишь бы начать набирать местный опыт. К тому же
лицензия выдавалась временная, ее меняли на постоянную только
тем, кто отработал в местном медицинском учреждении не меньше
года и получил хорошую характеристику от зав. отделением. С
другой стороны, во многие места брали только с постоянной
лицензией и местным опытом работы - получался замкнутый круг.
Знакомые врачи - израильтяне утешали - как ни будь все
утрясется, да и мы без особых оснований надеялись на лучшее, и
продолжали зубрить.
Поскольку я жил в кибуце, добираться туда из больницы
Бейлинсон приходилось на двух автобусах. Автобусы заходят в
кибуц только 5 раз в день, и если пропустил очередной - то
нужно было ехать до ближайшего городка, а оттуда идти пешком
еще пол-часа до самого кибуца. В результате терялось довольно
много времени на дорогу. Осознав это, я купил у одного
знакомого подержанный автомобиль - "Пежо 104" 1979 года
выпуска, и начал на нем ездить. Опыта вождения у меня не было,
права я получил за 3 месяца до отъезда, и решил что все
положенные новичку аварии я лучше проделаю на старой машине, а
когда научусь - куплю новую на положенную новым репатриантам
льготу. Машина была старой и довольно дешевой. Впоследствии я
понял, почему цена была невелика. На этом транспортном средстве
я прошел большую и разнообразную школу автомеханики, научился
разбирать любые узлы, а часть из них даже собирать обратно. На
ремонты я потратил столько, что можно было купить еще одну
такую же машину - но любая учеба стоит дорого. Но, тем не
менее, время машина мне экономила. И каким то образом почти
всегда она была на ходу. Некоторое время я даже ездил с
неработающим генератором, ежедневно по вечерам ставя
аккумулятор на зарядку. Вершиной моей ремонтной деятельности
было починка забарахлившего стартера. Извлечение и разборка в
принципе неразборного стартера осложнялась тем, что машина была
французская, двигатель сильно запутанный. Чтобы добраться до
самого стартера, нужно было разобрать чуть ли не пол-мотора.
От времени контакты сработались, вся внутренность
стартера была покрыта медной пылью и замыкала. После ремонта он
у меня проработал безотказно еще около года, до последней из
двух аварий, после которой это чудо технической мысли было
списано на свалку истории.
Обычно после лекции в машину набивалась вся наша
небольшая группка, и мы ехали проходить вопросы. За время учебы
мы сильно сдружились, и дружим до сих пор, хотя с тех пор
прошло уже больше 5 лет. Курс продолжался пол - года, в конце
его мы писали внутренний экзамен. Проходной балл был 70%,
набравшие такую оценку получали 10 дополнительных очков на
основном экзамене. Основной экзамен можно было сдавать по
выбору на нескольких языках - иврите, английском, русском,
итальянском, румынском и вроде бы немецком. Кроме олимов из
разных стран тот же экзамен обязаны сдать врачи - израильтяне,
учившиеся за границей. Особенно многие учились в Италии -
медицинское обучение там неплохое, но намного дешевле, чем в
Израиле. Среди учившихся там врачей было много израильских
арабов, которые сдавали экзамен вместе с нами.
Последние 3 недели перед экзаменом занятий не было, все
сидели и с утра до ночи занимались, подрубали хвосты по теории,
прогоняли тесты по 100 - 150 вопросов в день. Дата экзамена
пришлась точно на мой день рождения - 14 июля. Хорош подарочек,
нечего сказать.
Сам экзамен всегда проходит в большом выставочном
комплексе в Тель Авиве. Мы приехали туда с утра и ужаснулись
количеству претендентов - там было около двух тысяч врачей.
Было очевидно, что такую массу переварить израильское
здравоохранение не сможет - значит постараются завалить как
можно больше на экзамене.
Я не очень хорошо помню, как проходил сам экзамен -
напряжение было столь велико, что кроме белых листов с
вопросами и бланка с ответами я ни на что не обращал внимания.
Даже в туалет во время экзамена не пускали. Экзамен шел 4
часа, с одним перерывом, вопросы были сформулированы не всегда
ясно, качество перевода с иврита на русский было не на высоте.
Часто нужно было не только знать материал по теме вопроса, а
еще и догадаться, что собственно от тебя хотят, и где подвох.
После экзамена все выходили зеленые, качаясь от усталости,
ощущение было - как будто тебя искупали в цистерне с помоями,
как будто вопросы специально составлялись, чтобы поиздеваться
над нами. На самом деле это конечно не так, это обычный и
достаточно корректный экзамен по американской системе, но
первое ощущение было именно такое.
Выйдя из зала, я совершенно не представлял, прошел ли я
экзамен или с треском провалился. Я не удивился бы любому
результату, да и сил удивляться уже не было - выложился
полностью.
Дождавшись всех друзей, я предложил поехать сразу после
экзамена в наш кибуц. Там мы пошли в бассейн и сидели там часа
три - постепенно приходя в себя. Наши впечатления от экзамена
совпали - всем захотелось пойти и отмыться.
Результаты получают по почте примерно через месяц, но
этот месяц был не самый приятный в жизни. Если прошел - нужно
искать работу где - ни будь в больнице, если нет - думать, что
делать дальше - пробовать еще раз или думать о
переквалификации. И в том и в другом случае пока что нужно на
что то жить - значит надо еще найти какую то работу, что тоже
не так то легко.
После нескольких дней отдыха я по большому блату
устроился на бензозаправочную станцию - заливать бензин в
машины.
Итак, после экзамена на получение медицинской лицензии я
начал работать на бензозаправке. Заправка была разделена на две
части - для армейских машин - которые заправлялись подкрашенным
бензином по специальным талонам - и для всех прочих. После
нескольких заправок таким бензином краска оседает на внутренних
частях мотора, и тогда можно определить, кто заправлялся
краденным топливом, и привлечь за воровство. Поэтому такой
бензин обычно и не воруют.
Все прочие водители расплачивались или наличными, или
чаще всего, кредитными карточками. Ребята, работавшие на
коммерческой заправке, иногда просчитывались, и восполнять
недостачу им приходилось из своего кармана. Впрочем, чаще они
бывали в прибыли. Фокусы использовались самые разные, наиболее
простой - с топливными добавками. Многие водители просили
залить в бак кроме бензина еще и бутылку добавки, которая, судя
по рекламе, удлиняет срок жизни двигателя, уменьшает вредные
выхлопы и пр. и пр. Серьезных доказательств этому нет, но
многие заливают. Так вот, использованная чистая бутылка
подбирается, заливается обычным бензином, и ставится в витрину.
Очередному простаку - водителю содержимое бутылки заливается в
бак под видом добавки. Стоимость одной настоящей бутылки - 15 -
20 шекелей, в день обычно уходит их около 20 - и, половина из
них - фальшивые. Прибыль заправщика можете посчитать сами. Или,
например, клиент просит добавить масла в двигатель, покупает
банку, а нужно добавить всего половину. Остаток никто обычно
не забирает, он достается заправщику. Кроме того, применяется
банальный недолив бензина и обсчет при оплате, но это гораздо
легче разоблачить, поэтому они используются редко. Наконец,
иногда дают чаевые - все это позволяет заправщикам сносно
зарабатывать. Работа у них конечно тяжелая, летом на солнце,
зимой под дождем, они постоянно дышат бензиновыми парами, но
многие работают там по много лет, и не собираются никуда
уходить.
Я, как неквалифицированный работник, был допущен только к
заправке военных машин. Там нет товарно - денежных отношений, а
только товарно - талонные. Хотя мои доходы были значительно
ниже, чем у соседей из коммерческой части, я был доволен,
поскольку не люблю материальной ответственности и не очень умею
"крутиться". Единственным моим "наваром" на военной заправке
было моторное масло, остатки которого водители отдавали мне в
качестве чаевых по доброте душевной. Оно мне очень
пригождалось, так как мотор моей личной машины протекал как
старый дуршлаг, и масло приходилось подливать почти
еженедельно.
Работа меня не очень то вдохновляла, часто болела голова
от запаха бензина, шума моторов и выхлопных газов. К тому же
эта монотонная деятельность была просто скучной.
Иногда ко мне приезжали заправляться офицеры в форме с
эмблемами мед службы. Я смотрел на них с завистью, ощущая себя
рядом с ними ничтожным существом без профессии и с неясными
перспективами. То, что раньше я тоже был врачом, вызывало не
гордость, а скорее стыд за мое нынешнее убогое положение. Хотя
я себя утешал тем, что все это временно, что может еще я буду
когда ни будь работать по специальности - утешения действовали
слабо. Время шло, а результатов экзамена все не было, я
продолжал работать там же на заправке и начал опасаться, что
это надолго.
Наконец с очередной почтой пришел длинный конверт со
штампом Израильской медицинской ассоциации. Я вышел на улицу и
открыл его, боясь заглянуть в текст. Наконец набравшись
решимости, прочел первую строчку: "Уважаемый доктор. Мы рады
сообщить Вам...". После такого начала понятно, что ничего
плохого, скорее всего, не написано, но какой то почти суеверный
страх не давал мне читать дальше. Наконец я собрался с духом и
прочитал письмо полностью.
Медицинская ассоциация сообщала о том, что я успешно сдал
экзамен и получаю временную лицензию на право работы врачом в
Израиле. Я побежал домой, и размахивая конвертом, скромно
сообщил всем домашним об этом известии. Меня охватили сложные
чувства. Радости и гордости сопутствовали мысли - "Ну вот,
теперь начинается самое сложное - нужно искать работу по
специальности".
Надо признаться, что я совершенно не чувствовал себя
готовым работать врачом. Ведь уже полтора года я занимался
самыми разными работами, весьма далекими от медицины. Конечно,
теоретические знания плюс знания с курса переподготовки у меня
были, но израильская медицина казалась мне столь сверкающей
вершиной, столь подавляла своими достижениями - подлинными и
мнимыми - что мне после куртки заправщика очень трудно было
себя представить в белом халате в больнице. Да и уровень иврита
не позволял чувствовать себя спокойно.
Это снижение самооценки вгоняло в депрессию, подрывало
веру в возможность когда ни будь все же начать работать по
своей специальности. Если я сам не верю, что могу работать
врачом - кто же поверит и возьмет меня на работу? В общем,
после получения лицензии мое настроение не улучшилось.
Следует заметить, что из нашей маленькой группки,
состоявшей из 5 человек, экзамен сдало четыре. Все испытывали
подобные эмоции, кроме одной девочки, которая сдавала так
называемый "стажерский экзамен" - несколько усложненный
относительно нашего, предназначенный для только что закончивших
учебу врачей. Хотя сдавать его несколько труднее, но статус
врача - стажера обеспечивает человека местом в больнице на год
для прохождения интерна туры. К счастью, за год до меня в
Израиль репатриировался мой приятель - однокурсник из
Свердловска. К этому времени он уже давно сдал все экзамены и
проходил специализацию по терапии в больнице Асаф Ха - рофе.
Его зав. отделением хорошо к нему относился, и когда
приятель попросил за меня, тот сказал что готов принять меня на
интервью. Взявши на заправке день отпуска, я приехал в
медицинский центр Асаф Ха - Рофе с самого утра. Больница
состояла из нескольких корпусов, раскиданных на большой
территории. Главный корпус, в котором находилось большинство
отделений, возвышался над остальными зданиями мед. центра. В то
время в больнице было 4 - е терапевтических отделения, каждое
на 35 коек. В одном из них - отделении "D" - и работал мой
приятель.
После бензозаправки больница произвела на меня сильное
впечатление. Все сделано в современном стиле. Везде
автоматические двери, полированные мраморные полы, Стеклянные
стены вестибюля, несколько лифтов. Педиатрический корпус
снаружи весь раскрашен веселенькими яркими красками, с детскими
аттракционами на первом этаже. Санитары провозят каталки с
больными, увешанными датчиками, мониторами, аппаратами
искусственного дыхания. Повсюду деловито снуют врачи в коротких
белых куртках, со стетоскопами на шее, пробегают медсестры. У
всех на нагрудном кармане болтаются бирки с фотографией,
фамилией и должностью.
Короче, я чувствовал себя чужим на этом празднике жизни,
и только в глубине души копошилась мыслишка - может быть и мне
когда - ни будь посчастливится поработать в такой больнице.
Заведующего терапевтическим отделением "D" звали доктор
Пик. Это был невысокого роста худощавый седой человек лет 60 -
и. Как я позже узнал, он родился в Польше, учил медицину во
Франции, стажировался в США. Свободно говорит на 6 языках,
хороший добрый человек и прекрасный терапевт. Вообще,
заведующие отделениями в больницах могут быть самыми различными
люд
...Поділитися у соцмережах
