Жанр: Дом
Мы и наши родители
... здесь был
именно в разнице звуков: однообразно шуршащие "погремушечьи разговоры"
ребенку надоедали, а чистый, тонкий перезвон Маши-неваляши привлекал и
радовал его как голос знакомого человека. Потом мы заметили, что детишки
к звукам прислушиваются очень рано, а затем пробуют извлекать их сами с
помощью разных предметов: стуча ложкой по кружке, крышкой о кастрюлю и
т. д. Наверное, в это время были бы хороши музыкальные игрушки типа ксилофона
- только с хорошими, чистыми тонами. К сожалению, в продаже их
нет, а мы сами подумали об этом поздновато - ребятишки уже подросли. А
вот другое мы обнаружили довольно рано и широко пользовались этим "открытием"
в играх со всеми своими малышами. Мы заметили, что ярким и привлекательным
игрушкам сын явно предпочитал всякие неигрушечные вещи: разную
посуду, дуршлаг, сбивалку-венчик, ершик, крышки, корзинки, нитки,
кусочки разной материи, катушки, молотки, колеса, палочки, а из игрушек
его больше всего привлекали крупные пластмассовые детали конструктора,
кубики...
Постепенно мы поняли, в чем дело. Ну, конечно, малыши предпочитают те
предметы; которыми можно что-то делать или манипулировать (надевать -
снимать, открывать - закрывать, вкладывать - вынимать, выдвигать - задвигать,
возить, кружить, качать, катать и т. п.), причем множество раз и
разными способами. Видимо, игрушки быстрее исчерпывают себя в этом отношении.
К тому же малыши очень рано пытаются подражать старшим, потому
тянутся к тем вещам, которыми пользуются окружающие, и пытаются копировать
их движения, их действия.
Заметив все это, мы старались удовлетворить эту потребность ребенка:
я пишу или читаю - и у сына, который сидит за столом на высоком стульчике,
тоже лист бумаги и карандаш или детская книжка; мама посуду моет, а
дочка кладет ложки в мыльную воду. Иногда попадают туда и чистые - ничего,
главное, что-то полоскать в воде "как мама". Мы терпели некоторые
убытки во времени: надо было вытирать лишние лужи, больше убирать после
совместного "труда", но мы шли на это, потому что было интересно наблюдать,
как такой кроха чему-то учится.
Л. А.: А еще мы играли, обязательно выкраивая для этого время. И любимой
игрой, как и у всех детишек, уже до года становились прятки.
Вот прыгнула ложка в мыльную воду:
- Люба, где ложка? Нету!
Дочка и в третий, и в пятый, и в десятый раз не устает удивляться:
куда же делась ложка? Потом шарит ручкой в воде, и вот она! В глазах
изумление и восторг.
Иногда я хитрила: незаметно вынимала ложку и прятала ее за мисочку.
Снова маленькая ручка ловит что-то в воде, но ничего не находит. Недоумение,
почти обида.
- Любаша, а посмотри-ка сюда. - Показываю ей кончик ложечки из-за
миски. - Ага, нашлась!
Очень любят малыши и сами прятаться. Для этого достаточно отгородить
ребенка пеленочкой или набросить на него пеленку сверху и сказать:
- Ку-ку! Где Любочка? Вы не видели Любашу? - Малышка замирает на несколько
секунд. Для нее это так удивительно: мир мгновенно исчез из глаз.
Зато сколько радости приносит каждый раз новое открытие этого удивительного
мира. Когда малыш все свободнее ползает, а потом ходит, он уже
пытается спрятаться сам за стул, за кресло, под стол. При этом он не заботится,
чтобы не быть видным (иногда прячет одну голову), главное для
него - самому не видеть. Тут уж надо игру не испортить:
- Любочка, где Любочка? Куда она убежала?.. - И искать совсем не в
том месте, где сидит дочка, а потом, после долгих стараний, наконец найти
ее, замирающую от волнения и счастья. Эта игра неизменно вызывает бурю
переживаний. Может быть, это шаги к первым самостоятельным решениям,
к проявлениям терпения и выдержки. А может быть, это подготовка к будущим
расставаниям и встречам?
Когда играешь с детьми, начинаешь лучше их чувствовать и понимать.
Именно благодаря игре мы обнаружили, например, что детишки инстинктивно
ищут для себя какое-то небольшое пространство: любят забираться под столы,
кровати, стулья, в какие-нибудь укромные уголки - им там как-то уютнее,
соизмеримее, что ли, с их размерами. Когда ребята постарше сооружали
из больших поролоновых подушек с кресел лабиринты и "квартиры" со
множеством маленьких "комнаток", как же нравилось там прятаться и "жить"
ползункам. И мы не запрещали детям сооружать "дома", "подводные лодки" и
"космические корабли" под столами, за креслами и даже в "гнездышке" из
старой раскладушки под потолком.
Поняли мы и еще одну очень важную вещь, которая нам впоследствии помогла
играть и с более старшими детьми: игра не терпит принуждения и
фальши. Взрослый только тогда "принимается" детьми в игру, когда играет
всерьез, то есть так же переживает, чувствует, радуется, живет игрой, а
не снисходит к детям и их "пустяковым занятиям" с какой-то там дидактически-воспитательной
целью. Этому научиться нелегко, но надо, потому
что, общаясь с детьми, надо знать их язык - язык фантазии и игры. Учатся
же они понимать нас, почему же и нам у них не поучиться? Так скорее выработается
общий язык, который так нужен для дальнейшего взаимопонимания
с собственным ребенком.
Мы этому тоже учились. Часто не получалось: то говоришь каким-то назидательным
тоном ("Что ты позабыл сделать?", "Что надо сказать, когда
выходишь из-за стола?"), то начинаешь повторять, как попугай ("Ты слышишь
или нет?", "Сколько тебе повторять?", "Долго мне ждать?"), то вдруг
впадаешь в сюсюканье ("Кто у нас такой холесенький да пригозенький?",
"Ты уже кушаньки захотел?"). Понемногу мы освобождались от этих фальшивых
нот и приобрели язык простой и искренний. В то же время выпустили на
волю и свою собственную фантазию из клетки взрослых представлений и ограничений.
Мы попробовали фантазировать вместе с детьми.
Как-то у Юли пропал из готовальни циркуль: я им чертила, а потом он
куда-то исчез.
- С твоей помощью исчез? - спрашиваю я.
- Ну, мама! - возмущается и смущается Юля одновременно.
Проходит день, два... На третий день в кухню, где собралась вся детвора,
входит папа и говорит с озабоченным видом:
- Иду я сейчас по комнате, вдруг слышу: кто-то плачет, да так
горько-горько. Смотрю - вот он, маленький, жалуется на какую-то девочку
и про готовальню что-то пищит...
Все ребята, даже старшие, широко раскрыли в ожидании глаза: что же
дальше?
- Я идти хочу; а он за ноги цепляется - я чуть не споткнулся! - и говорит:
"Возьми меня с собой, пожа-а-алуйста, я домой хочу, к маме-готовальне,
ей без меня плохо".
Все весело хохочут, Юля краснеет, но смеется вместе со всеми и, взяв
у папы циркуль, сразу кладет его на место, в готовальню.
Мы вспоминаем сейчас, как мы были (да и бываем еще!) беспомощны в подобных
случаях, когда начинаем упрекать:
- Опять на место не положила!
- Сколько же можно?!
- Ну и растеряха ты у нас! и т. д. и т. п.
А результат? Обида, слезы и упрямое: "Ну и пусть!", "Ну и не надо!
Да, я такая! Такая! Такая!", "Ну и пусть!"
Б. П.: Вы спросите: при чем здесь годовалый малыш? А при том, что,
чем раньше начинать, тем лучше.
ЗАЧЕМ ТАК РАНО?
Такой вопрос нам задают даже после нашего самого подробного рассказа.
Особенно мамы.
- Подумать только, - говорят они, - с рождения учить стоять, ходить,
плавать, петь, говорить, чуть ли не читать - ведь жалко крошку! А потом:
вырастают же люди и без этого.
Конечно, вырастают, но...
Многие ли встречали человека, свободно говорящего на трех-четырех
языках? Такое не каждому дано, нужны особые лингвистические способности,
скажут многие и... ошибутся. В интернациональной школе при ООН в
Нью-Йорке, где с малых лет, а иногда с рождения живут, учатся и постоянно
общаются дети многих национальностей, знание трех-четырех языков -
обычное явление. Все полиглоты!
Теперь представьте себе, что ребенок, психически совершенно нормальный,
обладающий слухом и зрением, в течение многих лет не в состоянии
овладеть даже одним родным языком и остается фактически немым. Невероятно,
правда? Однако науке известны трагические случаи, когда дети в
младенческом возрасте попадали в логово диких зверей. Если их возвращали
к людям позже шести-семилетнего возраста, они не могли научиться говорить,
как ни старались этому научить их терпеливые и добрые воспитатели!
Не могли!
Еще пример. Может ли абсолютный музыкальный слух быть достоянием каждого
человека? Нам представить себе это трудно. Но вот жители Вьетнама -
все! - обладают поразительным музыкальным слухом. Чудо? Нет, просто
вьетнамский язык четырехтональный, и, чтобы понимать друг друга, вьетнамцы
должны с младенчества точно отличать высоту звуков.
С младенчества! Но ведь именно тогда - с первых дней жизни - и окунается
маленький вьетнамец в стихию родной речи. С первых дней - вот в чем
дело!
Подозреваем ли мы, что, говоря своему несмышленышу ласковые слова,
напевая ему простые песенки, мы уже учим его говорить и понимать язык?
Нет, просто так принято, все так делают. Да и нам, взрослым, с ним так
интереснее, веселее, занятнее. И никто не думает о перегрузке, о том,
что это рано, что ребенку тяжело, вредно, опасно. Наступает момент, и
первое слово, еще до года, произносит сам малыш. Как просто! Но как непросто
все становится, если мы будем мало говорить с ребенком. Как задерживается
сразу его развитие! В доме ребенка, где дети воспитываются со
дня рождения и на каждого взрослого приходится 20-25 малышей, дети могут
не заговорить и в два и в три года, с большим трудом осваивают речь и
нередко долгие годы отстают потом в развитии.
Итак, трудно осваивают язык (или не осваивают вовсе) те, кто начал
изучать его слишком поздно (дети-Маугли), и те, языковое обобщение которых
было очень бедно. Время начала и условия для развития - вот что определяет
успешность овладения родной речью. Но почему не предположить,
что точно так же дело обстоит и с остальными способностями?
Чрезвычайно распространено мнение, что способности наследуются, даются
от природы. Но вот что утверждают последние работы генетиков: "...в
наши дни, после окончательной победы в генетике принципа ненаследуемости
благоприобретенных признаков, стало очевидным, что духовное развитие не
записывается в генах. Оно фиксируется в социальной программе, которая
передается путем воспитания усложняется и развивается с каждым новым поколением".
Эти слова находим мы у академика Н. П. Дубинина * (подчеркнуто
нами - Б. П. и Л. А. Н.). Но в первый год жизни ребенка эта социальная
программа целиком в руках родителей. И от того как сумеют родители
распорядиться этим временем Начала Всех Начал, будет во многом зависеть
будущее развитие их ребенка.
* Дубинин Н. П., Шевченко Ю. Г., "Некоторые вопросы социальной проблемы
природы человека." М.: Наука, 1976. с. 17.
Л. А.: Подробнее мы расскажем об этом во второй части книги, где речь
пойдет о детях постарше. Но начало нормальных (или ненормальных) отношений
с ребенком закладывается очень рано - пожалуй, даже до его рождения.
Известно, что здесь многое зависит от общего нравственного климата
семьи. Но от чего зависит сам семейный климат? Конечно, на него воздействует
многое, зависящее и не зависящее от членов семьи: от жилищных
условий до личных настроений. И все это накладывает отпечаток на будущий
характер растущих в семье детей. Можно ли все предусмотреть? Нельзя.
Можно ли за все отвечать? По-моему, нужно! Часто слышу, с какой легкостью
жалуются матери друг другу: "Мой такой неласковый", или "Такая уж
она у меня плаксивая", или "А мой упрямым растет, и в кого он такой?" и
т. д. и т. п. И никакого намека на то, чтобы поискать причину в
собственных своих родительских действиях! Такой, дескать, уродился...
Я же не вспомню ни одного примера, чтобы какой-нибудь недостаток наших
детей не находил своих истоков в непродуманных, безответственных,
неправильных действиях окружающих, прежде всего родных, близких людей, и
особенно, конечно, нас, родителей. Спохватываешься, мучаешься, думаешь,
анализируешь - н начинаешь все сначала, все по-другому. Не выходит. Снова
и снова ищешь выхода. И находишь! Это уже завоевание, открытие, маленькая
победа. Из многих таких достижений складывается опыт, опыт общения
и... опыт ответственности. Хорошо, когда начинаешь накапливать этот
опыт как можно раньше.
БЕЗ МАМЫ ПЛОХО
Однажды в скверике мы наблюдали такую трогательную сценку. На скамейке
оживленно разговаривают две молодые женщины. К одной из них нет-нет
да приковыляет малыш лет двух, ткнется ей в колени, постоит так несколько
секунд и топает назад к стайке ребятишек в песочнице. Она не
спрашивает его ни о чем, просто положит сынишке руку на головку, погладит
вихры, шепнет что-то на ушко, и он, словно глотнув живой воды, снова
возвращается к игре. Его никто не обижал, мама ему была хорошо видна от
песочницы, но он упорно приходил и приходил к ней, чтобы просто прикоснуться,
почувствовать живое тепло ее рук, коленей - без этого он просто
не мог играть спокойно.
Вот эту жажду не просто видеть меня, но и ощущать близко физически я
заметила у своих малышей, к сожалению, не сразу. Только постепенно я поняла,
что это не каприз - видеть маму постоянно, чувствовать ее рядом
или хотя бы слышать голос ее. Вначале я внимала не собственной интуиции,
а расхожей "истине": ребенка не балуй, а то он тебе на шею сядет (помните:
к рукам приучишь - руки свяжет). И первенца своего с самого начала
пыталась не баловать: плачет - не подходила, пока не перестанет; спать
уложу и нарочно уйду - пусть засыпает сам; баюкать, песни петь - ни-ни,
а то привыкнет...
Ну и что вышло? Из-за диатеза он плохо спал, часто плакал по ночам,
я, очень стараясь "выдерживать характер", не брала его на руки и... извелась
сама вконец. А потом, отчаявшись, махнула рукой на все "нельзя" и
"не положено" и положила сынишку спать рядом с собой. За полгода его
жизни это была первая ночь, когда мы оба выспались всласть. И все последующие
ночи перестали быть для нас проблемой.
Именно после этого мы и днем стали брать чаще его на руки, а потом
так же поступали со всеми остальными малышами. Нашего папу бабушки иногда
даже "елкой" называли, потому что стоит ему появиться, как на нем
виснут все, кто может повиснуть, а кто не может, того он сам берет на
руки и носит всех долго-долго или возится с малышами, пока все не устанут.
Нет, это не было для нас обременительным. Мы видели, сколько радости
приносит это ребятишкам, да и нам, взрослым, было хорошо. А поэтому
не огорчались, что нарушали какие-то запреты.
И вот теперь в печати мы все чаще встречаем подтверждения верности
своих "неразумных" действий. Оказалось, физический контакт с близкими
людьми дает ребенку чувство защищенности и безопасности, что необходимо
для нормального развития психики. Описание одного опыта особенно поразило
нас, хотя речь шла в нем не о людях, а об обезьянах. Биологи Харлоу и
Суоми рассказывают, что они изучали экспериментально, в каком возрасте
маленькие обезьянки лучше всего обучаются. Но для уроков обезьянок приходилось
отнимать от матерей, чтобы те не мешали "учебе". Для маленьких
обезьянок каждое расставание с матерью становилось трагедией. Это так
подействовало на них, что остановилось их психическое развитие: шестимесячные
обезьянки остались на уровне трехмесячных (как раз тогда их и начали
отрывать от матерей). Картина эксперимента так исказилась, что его
пришлось прекратить и начать второй.
Во втором эксперименте обезьянок отняли от матерей сразу после рождения,
а в клетку к каждой поставили по креслу с мохнатой обивкой, напоминавшей
шерсть матери. В спинку кресла встроили бутылку с соской и
вскармливали обезьянок искусственно. Обучение теперь шло прямо в клетке,
кресло ему не мешало, но, когда для пробы кресло уносили из клетки, детеныш
падал на пол, где оно стояло и горько "плакал" - визжал. Стоило же
вернуть кресло в клетку, как он прыгал на него, крепко впивался в мохнатую
обшивку и несколько минут прижимался к нему, не решаясь его оставить.
Эксперимент закончили, а выросших "безмамных" обезьянок пустили в общее
стадо обезьян. Однако они оказались настолько неконтактны, необщительны,
что не смогли даже создать семейные пары и были агрессивно настроены
по отношению к другим обезьянам. Тогда прибегли к искусственному
оплодотворению и дождались от этих обезьян, выросших без мам, потомства.
И что же? Они не проявили к собственным детям никаких нежных чувств. Одна
оторвала руку своему ребенку, вторая раскусила голову как кокосовый
орех. Они не обращали внимания на то, что малыш "плачет", тогда как в
стаде в подобном случае к нему немедленно бросается мать или даже
кто-нибудь из других обезьян. Это поразило ученых: у "безмамных мам" совершенно
отсутствовал материнский инстинкт, испокон веков считавшийся
врожденным.
Вот как страшно - расти без мамы. Как же не болеть детишкам в яслях?
Как же выздоравливать малышам в больницах - без мам? По меткому выражению
доктора Б. Спока, теперь нередко превращают грудного ребенка в кроватного.
А если еще добавить сюда и искусственное вскармливание? Что же
из этого получится, а?
Требуются бабушки и дедушки
Столь же нуждаются малыши в речевом и эмоциональном общении. Вот
здесь незаменима роль бабушек, потому что родители из-за вечной своей
занятости сильно обделяют детей общением. Со старшими мы разговаривали
много и подолгу, вызывая их ответное желание повторять за нами звуки,
произносить слоги, в этом нам помогали бабушки, которые тогда жили вместе
с нами. И ребятишки к году уже многое понимали, даже произносили с
десяток простых слов, то есть развивались вполне нормально.
А со средними дело застопорилось: мы понадеялись, что все само собою
образуется, и, всегда занятые, не заметили, как они стали отставать в
развитии речи. Получалось это так. После завтрака или обеда мы отпускали
маленьких играть со старшими (старше на два - четыре года). Дела и игры
у тех обычно были такими, что младшие участвовали на равных: "жили" в
доме, построенном под столом, съезжали с горки, сделанной из раскладушки,
и т. д. Ребятишки как-то приспосабливались к тому, что младший не
умеет говорить, а потребность научить его никак не возникала. Малыш произносил
какой то неопределенный звук "ы", который годился на все случаи
жизни, и все его понимали.
Вот тянет маленький ручонку к старшему и "говорит": "Ы-ы!" Тот дает
ему руку, и малыш ведет старшего в кухню. Здесь стоит высокая скамейка,
а на ней - ведра с водой. Малыш берет со скамейки пустую кружку, вручает
ее старшему, а сам хлопает другой ручонкой по ведру. Все понятно. Старший
окунает кружку в ведро и поит малыша. И даже "ы" в этом случае не
нужно. Мы и не заметили, что они к полутора годам говорили меньше слов,
чем обычно годовалый. Как же трудно было их "разговорить" потом! Потребовалось
много сил и времени, чтобы наверстать упущенное время.
А когда родилась последняя дочка, Любаша, к нам переселился дедушка.
Младшая внучка стала его любимицей. Он подолгу мог разговаривать с ней,
читать ей стихи, рассматривать Картинки, и Люба в полтора года уже говорила
маленькими фразами.
Сейчас как-то уходят из нашей жизни удивительные, веками шлифовавшиеся
народные потешки для самых маленьких, разные шутки-прибаутки, забавные
звукоподражания, сопровождающиеся разными несложными, но веселыми
действиями, так радующими ребенка. "Ладушки-ладушки", "Идет коза рогатая",
"Сорока-ворона" и т. д. и т. п. много ли мы их знаем? А ведь их не
один десяток. А сказки? А песни? Расул Гамзатов замечает, что в Дагестане
о плохом человеке говорят: над ним мать пела плохие песни или не пела
совсем.
А какие песни слушают дети сейчас? Даже сказки стали теперь телесказками
и радиосказками Прочитали мы как-то, что даже предлагают малышам
слушать сказки по.. телефону: набери номер - и пожалуйста! Да ведь песня,
сказка - это прежде всего средство эмоционального общения. Как же
общаться с телефоном?! Здесь что-то не так. Пусть сказка будет немудреная,
пусть сказана она будет без должной артистичности, но родным голосом,
родным человеком. Помните:
...заберусь я на печь к бабушке седой
И начну у бабки сказку я просить,
И начнет мне бабка сказку говорить...
Пусть не подумают читатели, что мы против теле- и радиосказок. Наоборот,
они очень нужны всем, в том числе и взрослым: воспроизведенные в
художественных образах мастерами слова, кино, театра, эти сказки сильно
действуют на воображение детей и многому их учат. Но все же... все же
они тут лишь зрители и слушатели. Сказку на экране не перебьешь, вопрос
не задашь: смотри, слушай и... переваривай. А вот читает мама сказку
вслух или папа рассказывает что-то. Тут же вспыхивает то смех, то споры,
то реплика, то вопрос. Особенно понравившиеся места читаем еще раз...
Теплота и поэзия этих минут остаются с человеком на всю жизнь. Их не может
дать ни магнитофонная лента, ни грампластинка, никакое иное самое
современное изобретение - ничто не заменит живого общения с ребенком.
Яблоко раздора
Первый ребенок почти всегда становится как бы пробным камнем педагогических
воззрений всех взрослых, так или иначе связанных с малышом.
Вокруг него чуть ли не с первого дня разгораются страсти и споры - как
кормить, купать, держать, пеленать и т. д. и т. п. Самое грустное заключается
в том, что каждый из старших спорящих, даже если он не вырастил
ни одного ребенка, считает себя глубоким знатоком в деле воспитания,
знает даже, как обращаться с самым маленьким, и бесконечно дает советы и
указания. Или, поджав губы, молча осуждает все попытки молодых решить
уйму проблем своими силами. А начинающие родители, не имеющие никакого
опыта, но преисполненные самых благих намерений самостоятельно растить
ребенка - конечно, современными способами! - не приемлют ни одного совета,
не согласны ни с чьими мнениями. У них уже есть свое (иногда у каждого
свое, что только ухудшает обстановку). Да, два "враждующих лагеря"
вокруг колыбели - к сожалению, явление типичное. Не миновали его и мы.
Теперь, когда оглядываешься назад - в то трудное время постоянной нашей
"войны" с окружающими, - многое видится иначе, многое хотелось бы
вернуть и исправить, но это, к сожалению, невозможно. Зато возможно другое:
предотвратить подобные ошибки у других.
Может быть, наш рассказ поможет это сделать хотя бы отчасти.
Почти три года мы жили в одном доме со своими родными. Вокруг наших
сыновей (двухлетнего и шестимесячного) собрались шестеро взрослых: родители,
две бабушки, дядя и тетя - люди все очень разные - из не поддающихся
на влияние и уговоры. Атмосфера несогласия и напряжения воцарилась
с самого начала: родные настороженно и, безусловно, отрицательно отнеслись
ко всем нашим педагогическим начинаниям: необычной закалке,
спортснарядам в комнате, разрешению ползать по всему дому и т. д. Их нежелание
хотя бы отчасти вникнуть в то, почему мы так делаем, их предсказания
страшного будущего наших детей, высказываемые с уверенностью прорицателей,
- все это не могло не возбудить в нас протеста и стремления
защитить себя от посягательств на наш суверенитет. К счастью, мы сами
были во многом солидарны и действовали сообща, поддерживая друг друга.
Это не исключало наших разногласий, но они, как правило, оставались между
нами и не становились достоянием окружающих. В этом была наша сила -
мы это чувствовали и дорожили своей солидарностью.
Но мы не догадывались о своей слабости, о том, что мы сами постоянно
провоцировали новые недовольства и возмущения окружающих и вызывали на
себя огонь их критики. Чем? Честное слово, сейчас стыдно писать об этом,
но что было, то было: увлеченные своими педагогическими поисками и открытиями,
мы фактически не считались с окружающими, с их мыслями, убеждениями,
привычками, традициями, чувствами, наконец. Не считались не потому,
разумеется, что хотели кому-то сделать наперекор, а тем более назло
- суетное и мелочное это чувство нам было чуждо с самого начала. А нас
подозревали в желании выделиться, что называется, быть не как все добрые
люди. Это, в свою очередь, тоже обижало нас.
Но главная беда заключалась в том, что мы просто поступали так, как
считали правильным и нужным, и не обращали внимания на то, как это отражается
на жизни и самочувствии окружающих. Мы вдохновлялись мудрым изречением
"Иди своей дорогой, и пусть люди говорят что угодно", даже гордились
тем, что способны идти прямо сквозь строй общественного мнения и
общественных предрассудков.
Мы и сейчас этим гордимся. Хороши были бы мы, если бы вместо твердого
курса избрали "виляние под влиянием" каждого встречного и поперечного.
Тут речь о другом.
Совсем недавно мы наблюдали в электричке такую вот грустную сцену. В
вагон, забитый до отказа, едва протиснулся отец с плачущим сынишкой лет
четырех на руках.
- Хочу к бабушке, где бабушка?.. - повторял малыш снова и снова.
- Перестань реветь, - сурово выговаривал ему отец, - бабушка осталась,
мы едем домой.
- Хочу к бабушке, - безнадежно тянул мальчик, еще всхлипывая, но уже
в основном переставая плакать. Отец не уловил этой перемены и, выйдя из
терпения, поставил сынишку на пол.
- Будешь реветь - не возьму на руки.
Что тут началось! Мальчишка громко расплакался и начал вопить исступленно:
- К бабушке! К бабушке хочу!
Пассажиры, разумеется, встрепенулись: кто читал, бросил на самом интересном
месте, кто говорил, оборвал речь на полуслове, кто дремал, очнулся...
В ушах у всех звон стоял от резкого детского вопля:
- К ба-а-абушке-е-е!
Отец стоял, прислонившись к стене, и время от времени произносил как
можно спокойнее и тверже (доставалось ему это нелегко):
- Кричишь?
...Закладка в соц.сетях
