Жанр: Дом
Мы и наши родители
...ер,
обучали его самостоятельности таким образом: если малыш попадал в
трудное положение (шлепнулся, или застрял где-нибудь, или что-то не мог
достать), мы "не обращали на это внимания", не помогали ему, несмотря на
все его слезы и вопли, - пусть сам учится выбираться из трудностей. Мы
останавливали бабушку, жалеющую внука и стремящуюся ему помочь, сердились,
если кто-нибудь советовал что-то предпринять, чтобы прекратить
крик. И, в общем-то, добивались успеха: малыш сам действительно выбирался
из затруднения. И все было бы хорошо, если бы не такая "деталь", на
которую мы как-то сначала не обращали внимания: во время очередного
"урока" страдали больше всех окружающие. Сами того не подозревая, мы
учили малыша... не считаться с остальными. И не только этому. Когда стал
подрастать второй сын, мы с ним поступали так же. И вот однажды я увидела
такую картину: младший плачет от ушиба и испуга, а его трехлетний
старший брат даже не взглянет в его сторону - точь-в-точь как мы, взрослые.
Но мы-то не смотрели с умыслом (пусть сам справится с бедой), а тут
было просто равнодушие, безразличие к слезам братишки. Это неприятно поразило
меня. Тогда-то я взглянула на себя, на нашу "воспитательную меру"
со стороны и поняла, почему она подчас раздражает окружающих.
Подобные детские "уроки" исподволь навели нас на самые серьезные размышления
о разных сторонах отношений между детьми и взрослыми: о контроле
и доверии, о поощрении и наказании, о послушании и капризах и т. д.
Один из этих уроков мне запомнился на всю жизнь. Я расскажу о нем подробно,
потому что именно он заставил меня по-новому взглянуть на очень
сложную проблему - проблему наказании.
Это было лет пятнадцать назад. Однажды мы ужинали несколько позже,
чем обычно. Младший сынишка - ему было тогда чуть меньше года - сидел у
меня на коленях и немного куксился: уже хотел спать (это я сейчас поняла
бы, а тогда не понимала). Взяв со стола ложку, он потянул было ее в рот,
но уронил на пол и заплакал.
Я спустила его с коленей на пол и сказала:
- Подними ложку!
Он заплакал еще громче. Логика моих последующих действий была такова:
"Ах так: ты роняешь, не поднимаешь, да еще и ревешь - тебя следует за
это наказать, чтоб запомнил и не повторил в следующий раз".
Вслух же я говорю:
- Не плачь, подними ложку, тогда я тебя возьму на руки.
Малыш шлепается на пол, отпихивает ложку в сторону и заливается плачем
пуще прежнего.
- А... ты еще и не слушаешься!
"Ну, разумеется, этого оставить нельзя, - думаю я, - надо обязательно
настоять на своем, а то в следующий раз он..." - такова привычная и убедительная
формула взрослых. И я настаиваю, да еще грозным тоном:
- Немедленно подними ложку, иначе!..
Малыш валится на пол и ревет взахлеб, причем рев этот не капризный, а
иной, скорее жалобный какой-то... Я теряюсь, мне его жалко, хочется его
поднять, успокоить (сейчас-то я бы так и сделала) - ведь он просто хотел
спать. К тому же за столом все перестали есть - какая уж тут еда. Но
тогда... я твердо стою на своем, памятуя: нельзя потакать капризам -
раз, и нельзя допускать, чтобы твое требование не выполнялось - два. А
рев не прекращается.
В смятении я почти кричу:
- Ну, тогда не нужен ты мне такой! - и выбегаю из кухни.
Останавливаюсь посреди комнаты и сама вот-вот расплачусь - от бессилия,
от жалости, от того, что происходит что-то не то, а я не знаю, как
надо... Из кухни доносится яростный рев - теперь уже не жалобный, а отчаянный,
протестующий. Когда это кончится?! Проходит пятиминутная вечность...
наконец слышу: рев в кухне стихает, раздается тяжелое шарканье.
Из-за двери - на четвереньках (это он-то, к тому времени уже умеющий хорошо
ходить!) - появляется мой несчастный сын, зареванный, всхлипывающий...
Я еще держусь, не бросаюсь ему навстречу, и он, изнемогая, ползет ко
мне и, обхватив мои колени, начинает горько так, жалобно всхлипывать.
Тут - наконец-то! - полетели в тартарары все мои "твердые установки", я
опускаюсь к нему на пол, и мы плачем оба, крепко обняв друг друга.
Это слезы облегчения и радости: мы опять рядом, вместе. И минуты через
две-три он уже спит, еще всхлипывая изредка во сне и долго не отпуская
мою руку. Да я и сама не могла никак с ним расстаться. Я смотрела на
его осунувшееся личико с размазанными по щекам слезами и впервые в жизни
вдруг почувствовала огромную вину перед крохотным человеком. Ведь я была
так несправедлива к нему! Он искал у меня понимания и помощи, а получил
- за простую оплошность - самое жестокое наказание: от него отказалась
мама. Он протестовал как мог, а я... даже не пыталась его понять, шла в
своих действиях из каких-то затверженных правил, а не от ребенка и его
состояния...
Пожалуй, с этого самого "урока" и началась моя материнская учеба, не
прекращающаяся по сей день: я учусь понимать своих детей!
Сложная это оказалась наука. Нет возможности здесь рассказать о многих
ошибках и промахах, которые допускали мы, взрослые, в общении с
детьми. Нелегко было отказываться от убеждения, что мы правы уже потому,
что мы взрослые, а они должны нам беспрекословно подчиняться только потому,
что они дети. Еще труднее было в неудачах научиться не сваливать
вину на ребят и на внешние обстоятельства, а посмотреть сначала на себя:
что ты делаешь не так? И представьте себе, почти всегда причину обнаруживаешь
в собственной неумелости, нетактичности, непродуманности, недальновидности.
Вот еще пример.
КТО КОГО НАКАЗАЛ?
То, что я расскажу, произошло не когда-то давно, а всего года три назад.
Ах, в какую великолепную педагогическую калошу села я тогда при
всем немалом опыте и "теоретической подкованности"! Правда, я сумела-таки
из нее выбраться (опыт даром не пропал), но ведь попала же!
Дело было так. Моя пятилетняя дочь, в общем-то ласковая и покладистая
девчушка, после одного моего вроде бы невинного замечания вдруг подскочила
ко мне со сжатыми кулачками, топнула ногой и, сверкая глазенками,
отчаянно выпалила мне в лицо:
- Ты дура! Дура! Дура! - и громко, безудержно разрыдалась.
Я остолбенела. Я не слышала от детей ничего подобного с тех пор, как
меня впервые назвали мамой. Я даже не нашлась, что сделать и сказать,
покраснела до слез и выскочила на крыльцо. В комнате начался переполох:
старшие сестры, слышавшие наш разговор, накинулись на малышку с упреками:
- Как ты могла! Маму обидела! Ты плохая.
- Да, я плохая, - слышу я тонюсенький всхлипывающий голосок, - а зачем
мама сама меня обидела? А-а-а...
В первый момент я была словно оглушена и не могла ничего сообразить.
Потом, как мне ни было горько, я все-таки попыталась раскрутить события
в обратной последовательности: что могло привести дочку к такой нелепой,
дикой выходке? После чего она обозлилась?
Я всего-навсего сказала, правда весьма раздраженным тоном:
- Ну, тогда ты не пойдешь со мной на работу! - А почему я так сказала?
Вспомнила: она расшалилась с братишкой и на мою просьбу: - Кончайте,
ребятки, пора спать, - ответила весело:
- А мне не хо-о-чется!
А перед этим?.. И тут я поняла: что же я наделала!
Всего за пять-десять минут до скандала состоялся очень серьезный разговор
между мною и всеми младшими, во время которого мы договорились,
что завтра все они пойдут в библиотеку и помогут мне перенести старые
журналы, а потом каждый выберет себе любую книжку, чтобы взять домой почитать.
Возбужденные предстоящим удовольствием (пойти со мной в библиотеку
для них всегда очень приятно), гордые доверием (они же пойдут помогать!),
малыши, вместо того, чтобы побыстрее улечься спать, разыгрались,
расшалились... А было уже так поздно, а у меня на вечер оставалось еще
столько дел... "Ах, когда же вы только угомонитесь?" - думаю я и все
больше и больше "завожусь". Раздражение - плохой советчик, и я, забыв о
только что состоявшемся договоре, уже не понимаю, почему ребятишки так
возбуждены, и... вот, пожалуйста:
- Ты не пойдешь завтра со мной на работу!
Да это же настоящее самодурство: хочу - казню, хочу - милую. И все
это ни с того ни с сего, когда человек не только не чувствует никакой
вины, но даже, наоборот, ощущает себя наиболее счастливым и гордым. Какая
пощечина самолюбию и достоинству! И обиднее всего, что от мамы...
Милая моя девочка, а ведь твой внезапный бунт - не нелепая, дикая выходка,
а настоящий протест против несправедливости... Какая же я
действительно дура. Стоп! Но маме сказать "дура" - это же невозможно,
это просто немыслимо. Что же делать? Теперь, разобравшись во всем, я уже
могу искать выход. Отступают растерянность и обида, я даже улыбаюсь
сквозь слезы:
- Как же это я впросак-то попала, ай-яй-яй!
Ну а там, где улыбка, там и скорый конец всем конфликтам, это я уже
давно знаю. Но до вздоха облегчения еще далеко: дочка плачет неутешно, я
тоже всхлипываю на своем крылечке. Но обе уже чувствуем себя не столько
обиженными, сколько виноватыми. Обеим уже хочется примирения, но... как
же начать? Я не выдерживаю первая, зову ее тихонько по имени, она приходит
ко мне, и мы, перемежая слова всхлипами и вытиранием носов друг другу,
признаемся в том, что обе поступили очень, очень плохо и что постараемся
больше так не делать...
- Мам, - вдруг говорит моя маленькая и заглядывает мне в глаза, -
мам, давай мы это никогда, никогда не будем вспоминать.
Меня поразила эта мудрая интуиция ребенка. В самом деле - кто старое
помянет, тому глаз вон. Как же нам было хорошо после промчавшейся бури
посидеть вдвоем на крылечке и видеть и слышать, как вечер превращается в
ночь и все стихает, стихает кругом, словно успокаивается перед сном...
Кто-нибудь из внимательных читателей может здесь уличить меня в недобросовестности:
- Ведь вы же договорились не вспоминать эту неприятную историю, а сами
нарушили договор. Некрасиво получается...
Еще бы! Я почувствовала бы себя настоящим предателем, если бы не получила
согласия дочки на этот откровенный рассказ. Она, узнав о моем намерении,
сначала бурно запротестовала:
- Нет, мамочка, не надо! Не надо!
Я заколебалась, но потом все же попыталась ее убедить:
- Ты знаешь, мне ведь самой стыдно рассказывать об этом, но мне так
хочется, чтобы многие взрослые поняли, как это плохо - обижать малышей и
как это хорошо - понять друг друга и никогда-никогда не повторять своих
ужасных ошибок. Я тебя не буду называть по имени в этом рассказе. И обязательно
прочту, что у меня получится. Если тебе покажется что-нибудь не
так, ты меня поправишь, ладно?
Дочка, притихшая и серьезная, молча сидела у меня на коленях - думала.
Я совсем было уже решила отказаться от своей затеи и вспомнить для
примера что-нибудь другое (но другое-то помнилось не так ярко, вот беда!),
как вдруг она обняла меня за шею и шепнула мне в ухо:
- Ну ладно, мамочка, надо так надо...
Теперь хочу вернуться к моему рассказу и спросить: скажите, уважаемый
читатель, кто кого наказал в этой грустной истории? Трудно ответить,
правда?
После подобных взаимных уроков мне все чаще и чаще поневоле думалось:
а почему, собственно, мы, взрослые, так уверены в своем праве карать и
миловать, поощрять и наказывать?
Опасно этим правом пользоваться неумелому, неопытному, а еще опаснее
- жестокому, холодному. Как легко здесь и пересолить, и недосолить, и
вообще сделать совсем не то.
А вот попытка разобраться в себе и ребенке, в мотивах и причинах его
поступков и в собственном поведении никогда к плохому не приведет. Тут
даже ошибка на пользу пойдет, многому научит, потому что будет пережита
и осознана. Вот так и накапливается опыт, который позволяет поступать не
"как принято", а как единственно можно и нужно в данный момент.
Вот, допустим, правильно ли, что я первая пошла на примирение с дочкой,
не заставила ее сначала извиниться передо мной? Может быть, мне
следовало бы подождать? Мой опыт подсказал мне иное: если виноваты оба
(а чаще всего так и бывает), именно взрослому надо первому идти навстречу.
Добиваться от ребенка, чтобы тот извинился, в то время, когда он
чувствует вину и за взрослым, жестоко. Для него такой шаг к примирению
всегда связан с унижением, а для взрослого - с великодушием. Огромная
разница! Ведь на стороне взрослого сила и власть, пользоваться ими для
унижения слабого низость. Это вызывает не раскаяние, а озлобленность и
затаенную обиду.
Как же все это сложно! И можно ли сложность и тонкость взаимных отношений
уложить в примитивную однобокую схему наказаний и поощрений, то
есть каких-то специальных мер, направленных в одну сторону: от взрослого
к детям? Да еще от взрослых, которые сами, как известно, далеки от совершенства.
Разве не так? Нужно взаимовлияние всех в семье, взаимопонимание,
взаимодействие. Тогда меняются к лучшему и дети и взрослые.
Б. П.: Я долгое время о нравственных проблемах как-то не очень задумывался
- других забот хватало. К тому же у мамы это получалось лучше,
чем у меня.
Л. А.: К сожалению, мужчины нередко предпочитают во все эти тонкости
не вникать, да и вообще возиться с детьми не любят. И очень многое теряют,
не только лишая себя удивительных радостей, которые дает общение с
детворой, но и прямо-таки подготавливая все трудности подросткового возраста,
когда наладить контакты с выросшими детьми становится почти невозможно.
Б. П.: Это верно. Мне всегда было хорошо с малышами, этими любопытными,
ласковыми, непоседливыми мурзилками, играть с которыми, делать
что-то, просто ощущать их рядом для меня огромное удовольствие и отрада.
А вот стали они подрастать, я и сам почувствовал, что эти самые психологические
тонкости не мешало бы знать и мне. Но теперь постигать их трудно.
Как нелегко, например, признать себя виноватым, неправым. Прямо все
существо протестует: он - какой-то мальчишка! - со мной не соглашается,
да еще и смеется. Ни на что не похоже! А потом остынешь, подумаешь: ведь
сам его учил не подчиняться слепо, самостоятельно находить решения,
иметь собственное мнение - чем же ты недоволен?
Ну и сильно же у нас, взрослых, это чувство превосходства по отношению
к детям, непоколебимой уверенности в своей правоте. Любое возражение
кажется наивным и бессмысленным: что он понимает, что знает, чтобы возражать?!
А вот когда допустишь, что он может знать то, о чем ты и не слыхал,
что у него ум непосредственней, живей, прислушиваешься к его мнению и
удивляешься: "А ведь молодец! Получше меня сообразил!" Честное слово,
очень приятно, оказывается, поучиться чему-то у своего сына, даже маленького.
Это поднимает обоих в глазах друг друга и... даже в собственных
глазах.
Л. А.: Мне не хотелось бы, чтобы нас поняли так, что все в семье
должны быть "на равных правах", отец - "свой парень", мать - "закадычная
подружка", все "учат друг друга". Нет, такая "демократия", по-моему,
противоестественна и вредна. Ребенок, вступая в наш сложный противоречивый
мир, должен приобрести четкий нравственный ориентир: это можно, а
это нельзя, это важно, а то неважно, это хорошо, а это плохо - из всего
этого и складывается та система нравственных ценностей, которой человек
будет руководствоваться во всех жизненных ситуациях - от будничных до
исключительных, критических.
И этот ориентир, этот нравственный компас даем ребенку мы - взрослые,
живущие с ним рядом. Конечно, многое добавится в характер человека в течение
его дальнейшей жизни, общении с разными людьми, в его собственной
деятельности, и все-таки эти новые влияния будут накладываться на то,
что уже есть в нем, на тот фундамент, который заложен в нем с детства.
Заложен нами, взрослыми. И ни на кого эту ответственность свалить
нельзя. Вот и получается, что при всем взаимоуважении и взаимовлиянии в
семье ребенок остается ведомым, а родитель - ведущим, а не наоборот.
СПАСИБО, ОТЕЦ, ЗА НАУКУ!
Как же много надо, чтобы быть этим ведущим надолго. Часто вспоминаю я
своего отца. Он пользовался и у взрослых и у детей непререкаемым авторитетом.
Ему никогда не приходилось дважды повторять просьбу или распоряжение,
его редкая похвала запоминалась очень надолго, а укоризненный
взгляд переживался как серьезное наказание. Был он немногословен, суров
на вид и вечно занят: он начал учиться в 16 лет и прошел трудный путь от
неграмотного деревенского парнишки до военного инженера. Очень многое
умел делать и любил работать красиво, с душой и выдумкой, а халтуры и
бессмысленного, как он говаривал, "мартышкиного", труда не терпел. Был
прямолинеен, не выносил никакой фальши и притворства в отношениях между
людьми. Может быть, поэтому его побаивались многие взрослые, но никогда
не боялись дети.
Как мы, ребята, любили те редкие минуты, когда он играл с нами, и как
он сам преображался, отдаваясь игре! Самым удивительным - и притягательным!
- для нас было то, что он никогда не ставил себя над нами, не
боялся показаться смешным, не стеснялся признаться в собственной ошибке,
причем все это без специальных педагогических намерений - просто он таким
был.
Однажды в день моего рождения отец подарил мне томик Лермонтова с
надписью: "Дочке Лене в день одиннадцатилетия". Я смущенно поправила
его:
- Пап, а здесь два "н" пишется...
Ручаюсь, что в такой щекотливой ситуации любой взрослый, "спасая"
свой престиж, нашел бы себе какое-нибудь оправдание: мол, описка, зарапортовался,
не заметил... А то и нотацию прочитал бы: мала еще - взрослых
учить. А отец хмыкнул смущенно:
- Гм, да... Давай исправим, спасибо...
А один раз мы, ребята, целой ватагой прибежали к нему с новой, модной
тогда шуткой:
- Папа, расшифруй слово "ДУНЯ".
- Как это?
- А вот надо на каждую букву придумать слово, чтобы вместе получилось
предложение.
Отец задумался. А мы все повизгиваем от нетерпения и торопим:
- Ну, ну... хочешь, скажем?
- Ладно, сдаюсь - говорите.
- Дураков У нас Нет! - выпаливаем хором и замираем в ожидании.
Отец, чувствуя какой-то подвох, старательно проверяет и вдруг изумленно
спрашивает:
- Позвольте, а как же Я?
Мы все оглушительно орем от восторга и буквально катаемся по террасе
от смеха. Он сначала недоумевает, а потом, обнаружив скрытый смысл, не
обижается, как все взрослые, на эту "дурацкую шутку", а хохочет сам с
нами до слез...
На фронт он ушел добровольцем. Мог бы остаться - его посылали на
Урал, предлагали пост начальника военного училища в Златоусте (его щадили:
перед войной он долго лечился и еще не оправился после затяжной болезни).
- Алеша, как хорошо-то... - робко обрадовалась мама, но встретила суровое:
- Я отказался. Ты пойми меня и не проси о том, что невозможно. Не
умею я прятаться за спины других, не прощу себе этого, если сделаю...
Вот так и нам, детям, он умел не прощать ни одного, даже, казалось
бы, мелкого проступка, в котором проявлялась хоть капелька лжи, трусости,
хвастливости, захребетничества. Помню, я однажды провинилась перед
отцом: он делал забор, я ему помогала. Понадобились срочно гвозди, и я
отправилась за ними, но, увидев играющих на улице ребят, не выдержала
соблазна и убежала к ним играть. Когда я вечером возвращалась домой, ноги
не слушались меня. Я не боялась, нет, это чувство было сильнее страха.
Может быть, это был стыд и раскаяние? Когда я появилась в комнате,
отец взглянул на меня. Только взглянул. И вот этот взгляд я помню до сих
пор. В нем не было ни упрека, ни осуждения, даже простого неудовольствия
не было, зато было какое-то горькое недоумение: мол, подвела ты меня, не
ожидал... Меня словно кипятком обожгло - я почувствовала, что совершила
что-то бесчестное, постыдное, словно маленькое предательство. Да так оно
и было, и отец дал мне это понять. Он никому ничего не сказал, и мой
проступок не был предметом семейного разбирательства, но этот взгляд!
Мне и сейчас перед ним стыдно...
Я вспоминаю отца часто, особенно когда туго приходится, представляю
себе: а что сделал бы он, что он сказал бы? И всегда я перед ним как девочка,
которую он когда-то сажал на колени и спрашивал ласково и заинтересованно:
- Ну, курносая, рассказывай, как дела?
Он погиб осенью сорок первого... Ему тогда было тридцать девять... Я
сейчас уже старше его, но мне никогда не перерасти отца. Он будет всегда
впереди и выше меня, но всегда рядом. Из своего немыслимого далека, из
моего детства, он и сейчас словно руководит моими мыслями, поступками,
как будто в нем, в его образе сосредоточилась вся моя совесть.
К этому рассказу об отце я хотела добавить только одну фразу: весь
наш родительский авторитет - да и не только родительский - зависит не от
возраста, не от служебного положения, не от каких-то там приемов, ухищрений,
педагогических (и буквальных!) "кнутов" и "пряников", а от того,
какие мы люди: справедливы ли? Честны ли? Умелы, требовательны, добры?
Благородна ли цель нашей жизни? Чисты ли средства ее достижения?
Написала - и тотчас увидела знакомый прищур насмешливых отцовских
глаз: "Красиво, а неправда..." - "Почему?!" - хочется крикнуть мне,
но... отец никогда не любил подсказывать.
И вот думаю, думаю... почему неправда? Разве уважение к человеку, его
авторитет не зависят от того, каков этот человек? Зависят! Почему же
неправда? Исподволь начинает тревожить мысль: если бы все было так, как
я сказала, тогда уважением и авторитетом пользовались бы лишь самые лучшие
люди земли. Но как часто можно увидеть совсем другое. Иногда люди
сотворяют себе кумира из того, кто не всегда достоин даже простого уважения.
Бывает и так: люди, обладающие весьма невысокими нравственными
качествами, но умеющие быть требовательными и играть на слабостях человеческих,
подчиняют себе людей, вызывая их неподдельное уважение. И
здесь как раз существует множество способов, тех самым "кнутов" и "пряников",
с помощью которых "стадо" подчиняется "пастуху". Разве главари
банд или воровских шаек не пользуются авторитетом у своей братии? Еще
каким! Причем необязательно завоеванным с помощью запугивания и страха.
Все гораздо сложнее...
Ты прав,. отец... Но как же в этом разобраться?
А если посмотреть с такой стороны: кто у кого пользуется уважением?
Ого, какое богатое поле для наблюдений и размышлений! Для одних важны:
ум, честность, увлеченность, глубина знаний, мастерство, доброта, бескорыстность,
верность, своеобразие личности. А для других: влиятельность,
связи, изворотливость, известность, обеспеченность, соответствие моде и
принятому стандарту... Разделение это, разумеется, схематично и неполно,
но не в этом дело. Важно другое: почему одними ценится одно, другими -
другое? И заметно это уже с очень раннего возраста - воспитатели и учителя
это хорошо знают. Ну, конечно, это зависит от того, что ценится в
семье, в которой растет ребенок. Именно семья ориентирует ребенка в жизни
с самого начала. Не словами, разумеется, а общим настроем, семейным
укладом, отношением к людям и их делам, собственным участием в жизни окружающих.
Вот говорят: с кем поведешься, от того и наберешься. А с кем поведешься?
Разве это не зависит от самого человека? Читаю, например: "Мне
отделением... вместе. Она удивленно посмотрела на нас. человеком". Думаю:
не в счастливом случае тут дело, хорошие люди встречаются всем, но
не все их видят. Научить подрастающего человека не пройти мимо настоящего,
не увлечься ложным, недостойным человека - вот задача необычайной
важности!
Мне всю жизнь везет на хороших людей - спасибо отцу за науку.
И вот теперь, когда у меня самой растут дети, я вновь и вновь вспоминаю
его уроки простоты, искренности, безупречной честности и высокой
нравственной требовательности к себе и к людям, даже самым маленьким. Не
послушания он хотел от нас, своих детей, а понимания и верных самостоятельных
решений. Думаю, это во многом определило весь наш дальнейший
жизненный путь.
СПОРЫ НЕ ССОРЫ
Б. П.: Иногда нас спрашивают, послушны ли наши дети, не вступают ли с
нами в пререкания, в споры. Надо сказать, что мы не стремимся к послушанию,
к беспрекословному подчинению. Ребенок должен не бояться быть самим
собой и иметь право высказывать наравне со взрослыми свое мнение.
Когда-то я прочитал о том, что дети в первобытном обществе имели право
присутствовать на общих собраниях племени, и бывало, что по реплике
десятилетнего вносили изменения в какое-то решение. Какое доверие оказывали
там детям! Как это было для нас ни трудно, но мы старались избавляться
от авторитарности и с самого начала пытались строить жизнь семьи
на демократических началах: все, что касается общих дел или проблем, обсуждаем
вместе с детьми, причем первое слово предоставляем младшему, а
затем - по старшинству - очередь доходит до меня или до дедушки.
Иногда наши споры по наиболее острым вопросам мы записываем на магнитофонную
ленту, а спустя какое-то время возвращаемся к ним и продолжаем
"скрещивать шпаги" до тех пор, пока не придем к какому-нибудь общему
мнению. При этом можно доказывать, возражать друг другу, но оскорблять и
"обзываться" считается недопустимым.
Л. А.: Однако это бывает, когда у спорщиков не хватает других аргументов,
и они как петухи начинают наскакивать друг на друга. Тут очень
помогает какая-нибудь добрая шутка - она сразу снимает напряжение и разгорающуюся
неприязнь. Жаль, что не всегда хватает юмора на такую добрую
шутку. Иногда получается что-то столь неуклюжее, что больше напоминает
насмешку, колкость, иронию, а это только подливает масла в огонь. И
страсти разгораются еще больше. Приходится учиться и этому нужнейшему в
жизни искусству - шутить, находить смешное в самых, казалось бы, грустных
ситуациях и безвыходных положениях. Для этого иногда бывает достаточно
просто взглянуть на себя со стороны: надулись друг на друга,
...Закладка в соц.сетях
