Жанр: История
Степан разин книги 1-2.
...одя с
воронежской и царицынской стороны. Уже не стало места в казацких домах, и
пришельцы начали ставить себе ивовые шалаши за околицей. Ватагами бродили
они в окрестностях и по улицам, неизменно встречая поклонами и приветом
Ивана. Несколько раз они засылали к Ивану своих посланцев, прося у него
заступничества перед войсковою старшиной. Оборванные и голодные, с жалким
видом, бродяги шатались под окнами по станицам, выпрашивая хлеба. Иные,
выклянчив старые сети или сплетя из ивы пузатые верши, ловили в Дону рыбу.
Рвали в степях какие-то травы и варили из них похлебку. Наделали луков и
стрел, чтобы бить в камышах и по степям дикую птицу.
К осени, когда в шалашах уже трудно стало укрыться от холода и дождей,
бродяги начали рыть за Зимовейской станицей землянки - "бурдюги", как
называли их на Дону. В станице пришельцев звали "бурдюжными" казаками. Когда
же зимою замерз Дон и нельзя стало ловить рыбу, бурдюжные начали сходиться в
небольшие ватажки, набегать на богатое донское Понизовье и разорять дворы
домовитых казаков, тащить у них хлеб и отгонять скот.
Корнила прислал вестового к Ивану сказать, что если он не уймет
бесчинцев, то войсковая изба вышлет на Зимовейскую станицу казацкое войско.
Иван призвал к себе атамана бурдюжных, беглого посадского астраханца
Федора Шелудяка.
- Слышь, Федька, уйми своих, нам с Понизовьем не воевать за вас.
- А что же нам, с голоду сдохнуть? Мы вас, верховых, не шарпаем - ни
овечки не взяли, а у пузатых в низовьях какой грех добыть себе хлебца?! -
дерзко ответил Федор.
- На Дону без шарпальства. Верхи, низа - одно войско казачье, - сказал
Иван. - За донскою чертой я вам не помеха. Сказывают, в воронежских да в
тамбовских лесах медведей полно. Шли бы туды лесовать, - намекнул Иван.
Федор хитро поглядел на станичного атамана.
- Ружьишка нет, зелья, свинцу, - сказал он. - С пустыми руками ведь как
лесовать!..
- Ружьишка сдобудешь у казаков. Не новое дело!
И набеги на Понизовье Дона вслед за тем прекратились. Зато из Москвы от
царя пришло в войсковую избу письмо с требованием к Корниле унять воровских
казаков, которые грабят дворян и купцов в Воронежском и Тамбовском уездах.
Корнила ответил, что "те воровские людишки - беглые крестьянишки,
гулящие люди, стрельцы, а не казаки, и Войско Донское в их грабежах и татьбе
неповинно".
Жизнь в бурдюгах за Зимовейской станицей кипела. Бурдюжные целыми
ватажками выезжали с Дона и ватажками возвращались с добычей, делили
"дуван", и тут начинался торг: они вывозили в станицы сукна, кожи,
дворянское платье, сбрую, оружие, мясо и сало, меняли добро на хлеб,
несколько дней пировали, шумели, вино разливалось в бурдюжном стане рекой,
зазывали к себе и станичных на пьяные, озорные пирушки и вновь уезжали в
набеги за рубежи казацких земель...
К концу зимы из Воронежа встретила их стрелецкая высылка в целый приказ
стрельцов с пушками. Бурдюжных забили назад на донские земли. Они привезли с
собой множество раненых, но никакой добычей разжиться на этот раз не успели.
В бурдюгах начался голод. Скоро пошел по станице слух, что в бурдюжном стане
валит людей "горячка", больные бредят в жару и умирают. Вновь появились в
станице под окнами отощалые люди, просившие подаяния. Однако им нечего было
дать: к весне поприелся весь хлеб и сами станичные нетерпеливо ждали
хлебного жалованья.
Степан вместе с братом Иваном ездили с кречетами на весеннюю тягу.
Летели гуси. Птицы увлекли за собою охотников далеко в весеннюю степь.
Обвешанные добычей братья выехали из степи к самому Дону и лежавшему возле
берега бурдюжному стану. Они хотели объехать стороною табор пришельцев, но
собравшаяся у берега на пригорке толпа бурдюжных заметила их.
- Давно не бывал, атаман! - закричали Ивану.
- Заезжай, посмотри на житьишко собачье!
Десятка в два человек они приблизились к братьям, которые тоже свернули
навстречу им. Многие из бурдюжных были с железными заступами в руках.
- Чего-то вы рыли? - спросил их Иван, в знак приветствия тронув шапку.
- Дома, последний покой людям строим! - хрипло сказал человек с
красными слезящимися глазами, костлявый и тощий.
- Вишь, целое кладбище нахоронили! - кивнул второй могильщик на три
десятка пригорков, оставшихся у них за спинами.
- А кормить бы нас хлебом - и были бы тоже казаки! - вставил третий. -
Ведь сердце болит смотреть: вон сошел сейчас караван на низовья, вам хлеба
повез от царя... А мы что - не люди?
Угрюмые, испитые, отерханные, мрачной толпой шагали молча остальные по
сторонам всадников, направляясь к бурдюжному стану. Даже от самого вида их
Степану сделалось не по себе. Ему было стыдно ехать рядом с ними с
охотничьей потехи, усталому счастливой усталостью повседневно сытого
человека, у которого есть дом и сад, жена, сыр, коровы, овечки и который
получит из прошедшего на Черкасск каравана на свою долю хлеба, сукна и
денег, а эти будут опять томиться в бурдюгах, ничего не зная о близких,
покинутых там, в Московской земле, не имея ни доброй кровли над головою, ни
одежи, ни хлеба...
- Шли бы порознь в другие станицы, кормились бы кое-как, - сказал им
Иван. - А зимовейским одним как прокормить вас, такую орду?!
- К тебе шли. Ты праведней всех атаманов, людей блюдешь. Может, хлеба
на нас исхлопочешь, как прошлый год.
Они подошли к бурдюжному городку, над которым летал пух. Весенняя тяга
кормила и бурдюжных. Здесь тоже щипали гусей, уток. Увидев Ивана
Тимофеевича, к нему сразу со всех сторон, от костров, шалашей и землянок,
сошлись обитатели стана.
- Не добыть на вас хлеба, братцы. Я с осени вам говорил: не надейтесь,
- сказал Иван. - Идите в другие станицы.
- Гонишь нас от себя, хозяин?! - вызывающе и озлобленно выкрикнул
кто-то из-под самых копыт Ивановой лошади.
Иван взглянул вниз. Из дыры, подобной лисьей норе, вырытой под корнями
дерева, глядело на него молодое рябое лицо, закопченное и вымазанное глиной.
- Чего ты орешь? - спокойно спросил Иван.
- Чем гнать нас назад, в неволю к боярину, велел бы нас лучше тут в
ямах засыпать!.. Мы сами ляжем. Зови с лопатами казаков, - продолжал со
злобой рябой из своей норы.
- Дура! - с обидой за брата остановил эти крики Стенька. - Заткнул бы
глотку, коли умом не взял!
- И то - дура! - напали на рябого бурдюжные. - Ты дядьку Ивана зря
клеплешь: он прошлый год скольким дал хлеба!
- Сбесились вы, дьяволы! Царь не дает - а мне где взять хлеба?! -
отрезал Иван. - Сами видали вы, что прошел на Черкасск караван из Москвы.
Черкасск и делить его станет, я, что ли! Ну с чем ко мне лезете? С чем? Что
я, сею аль хлебом торгую?!
- Нас и бог и царь обижают, и вы, казаки, не жалеете! Чего нас жалеть:
мы - зверье! Под корнями живем. Топчи конем-то меня по башке, топчи, на! -
снова крикнул рябой, высунув голову из норы.
- А нуте вас, идолы! - отмахнулся Иван. - Разума, что ли, нет?! Говорю
как в стену...
Он тронул коня, но высокий, тощий старик в лаптях, в одной руке с
недощипанным гусем, крепко схватил атаманского коня под уздцы.
- Ты, свет Иван Тимофеевич, так-то не езди от нас. Ведь нам во всем
мире ни места, ни доли нет. Ты схлопочи, чтобы нас во казачество взяли.
Гляди, мужики какие! С рогатиной на медведя любой сгодится... Не отступайся,
моли за нас!.. Может, царская милость придет!.. - продолжал старик.
- Да я ведь молил, отец, - возразил Иван.
- А ты пуще моли, безотступно... Ить люди!..
Иван понукнул коня. Старик не держал больше повода, и оба брата
пустились прочь от молчаливой, понуро расступившейся толпы.
Когда отъехали от бурдюжного стана, Иван разразился вдруг страшной
бранью, какой Степан никогда еще от него не слыхал.
- Ты что? - спросил Стенька.
- А то, что подохнут все к черту!.. Чем их кормить? Что я, себя на
куски порежу для них?!
Во главе десятка казаков Иван выехал сам в Черкасск. За ними, как
ежегодно, пустились по Дону порожние насады, на которых привозили с низовьев
жалованье в станицу.
Бурдюжные провожали Ивана по берегу. И опять, несмотря ни на что,
словно не было их последнего разговора с Иваном, кричали напутственные
пожелания доброй удачи, выкрикивали наказы.
Неделю спустя бурдюжные стали сходиться по нескольку человек к пристани
и глядеть вниз по Дону. Их мучило нетерпенье узнать о решении своей судьбы.
От успеха Ивана, от того, сумеет ли он получить на их долю хлеб, зависело -
быть ли им дольше живыми. И хотя им Иван сказал, что не ждет успеха, они
хотели еще на что-то надеяться.
Среди зимовейских пошел шепоток:
- Глянь, бурдюжные возле буя все ходят, зыркают на низовья, как кот на
сметану, ждут нашего хлеба.
- Чай, мыслят пошарпать...
- Отобьем! Куды им там с нами сладить!
- А не худо бы нам у пристани стать своим караулом: как навалятся да
похватают, то поздно уж будет!
Казаки из станицы стали стекаться на берег Дона с оружием.
- На кого-то собрались? - простодушно спросил атаман бурдюжных Федор
Шелудяк. - Ай война? Не чутко ведь было...
- Слыхать, татары из степи прорвались набегом, - не глядя ему в глаза,
пояснили станичные казаки.
На третий день ожидания хлеба казаки покатили к пристани пушку. Услышав
об этом, бурдюжные тоже вышли к Дону, вооруженные самопалами, луками,
пиками, саблями, у кого были ружья с огненным боем - тоже взяли с собой.
- Стой! Стой! Не лезь ближе - станем из пушек палить! - закричали им
зимовейские казаки и дружно навалились, повертывая пушку в сторону
подходивших бурдюжных.
- Пошто, станичники, ладите пушку на нас? Мы не ногайцы! - ответили из
толпы пришельцев.
- А пошто вы с оружием на пристань?
- К вам в подмогу. Вы нас выручали в беде, сколь кусков из окошек
давали. Коли на вас беда, нам и бог велел вас выручать, - сказал атаман
бурдюжных.
- Идите себе подобру. Мы и сами беду одолеем. А станет невмочь - тогда
вас позовем...
- Не доброе дело русскому человеку ждать, пока скличут в подмогу!
- А сказываю - идите к чертям! - закричал зимовейский пушкарь
Седельников. - Не пойдете добром, запалю в вас пушечной дробью.
Размахивая дымящимся фитилем, он подскочил к пушке. Бурдюжные
шарахнулись в сторону и побежали от берега в степь.
Но в это время над берегом Дона в степи показалось несколько всадников,
мчавшихся с низовьев к станице.
- Наши скачут, Иван Тимофеич! - признали в толпе. - Поспешают!..
Иван соскочил с седла, молча кинул повод подбежавшим к нему казакам.
- Как съездил, Иван Тимофеевич?
- Как с хлебушком, атаман? - раздались вопросы из толпы казаков.
- Хлеб на всех сполна, братцы!
- А на нас, на бурдюжных? - несмело спросили в толпе.
- Сполна! - подтвердил Иван.
Он был сам удивлен и, больше того, озадачен тем, как легко войсковая
изба дала ему хлеба на всех прибылых. Весь хлеб не вмещался в насады,
захваченные казаками с верховьев, и Корнила еще разрешил захватить насады с
низовьев.
- На всех? - изумленно переспрашивали казаки.
- И на нас? - по-прежнему добивались бурдюжные.
- На всех, на всех! - весело подтверждал атаман.
Двое суток спустя в станице послышались протяжные выкрики бурлаков,
тащивших с низовьев суда, груженные хлебом.
Тут же у пристани закипела раздача хлебного жалованья. Казаки получали
хлеб на месте и прямо с насадов везли воза по домам.
- За хлебом! За хлебом! - раздался клич по бурдюжному стану, когда
станичные получили свой хлеб и очередь дошла до разгрузки желанного и
нежданного хлеба...
Всегда тотчас после получки царского жалованья в станицы наезжали
торговцы всяческими товарами. Предлагали коней, обужу, одежу. Так же в этот
раз наехали они в бурдюжный стан. Но не поладился торг. В трудные годы
последних войн в Москве были выпущены новые, медные деньги вместо
серебряных. Медными деньгами платили и царское жалованье казакам. Но на
медные деньги никто ничего не хотел продавать. Не много знали толку
бурдюжные в качестве сабель и боевой сбруи, которую им тащили, за это добро
они не жалели бы денег, но продавцы упирались.
- На что мне медны рубли! У меня весь подбор на сбруе из медных блях.
Таких рублев могу сотни три начеканить. Хошь хлеб на товары менять? -
предлагали бурдюжным.
Но изголодавшимся людям полученного хлеба казалось так мало, что они не
решались его отдавать ни за какие богатства.
Зимовейские обучали бурдюжных владеть саблей и пикой, сидеть по-казацки
в седле, объезжать татарских табунных коней.
Федор Шелудяк начал сбирать ватагу для набега на кочевавших за Волгой
ногайцев. Кроме бурдюжного сброда, в ватагу пошло немало из станичной
голытьбы. Кому не хватало оружия, коней или сбруи, выпрашивали их у более
домовитого станичного казачества, договариваясь по возвращении из набега
поделиться с хозяевами своею добычей. Ватага была почти готова к походу,
когда из Черкасска кликнули клич к войсковому кругу.
Вестовые сказали, что войсковая старшина зовет на круг также и вновь
прибылых казаков.
Из всех верховых с наибольшей охотой тронулись в путь на казачий круг
новые пришельцы. Впервые в жизни хотели они испытать, что значит равное с
прочими право на жизнь и на участие в решенье своей судьбы. Набег на
ногайцев был отсрочен до возвращения с войскового круга.
Но перед тем как выехать на люди, надо было стать казаками по
внешности, и бурдюжные поспешили сбросить свои лохмотья. Теперь им казалось
важнее всего обзавестись казацким зипуном, саблей, высокой бараньей шапкой,
конем да пикой, и они уже не жалели на это хлебного жалованья.
В радостном оживлении, с песнями, криками въехали гости с верховьев в
черкасские стены и проскакали на площадь, к войсковой избе.
По установленному чину, на полную казаками широкую, шумную площадь
вышел Корнила Ходнев и с помоста торжественно объявил, что польские паны
вероломно напали опять на украинскую землю, пожогом и грабежами желая
вернуть свое прежнее панство. От имени государя он призывал казаков на войну
и предложил выбирать походного атамана.
Первые прорвались те, кому раньше не было дано право вмешиваться в
казацкие споры и решать донские дела. Закричали вновь прибылые казаки:
- Ивана Тимофеевича Разина волим в походные атаманы!
- Иван Тимофеевич - славный казак! - поддержал Корнила. - Я мыслю, что
вся войсковая старшина вместе со мной за него скажет доброе слово.
- Иван Тимофеевич с батькой еще хожалый. Ему не впервой бить панов! -
согласился и войсковой есаул Самаренин.
- Ивана Разина! Дядьку Ивана!
- Иван Тимофеевича! - закричали со всех сторон.
И поход решился...
Выбранные на кругу верховые станицы под началом своего любимца Ивана
Разина двинулись опять на войну.
Для голытьбы не было лучшего атамана, чем Иван Тимофеевич, а войсковая
старшина вместе с Корнилой рада была отвязаться от беспокойной пришлой
голытьбы и ее "баламутного" заступника.
После избрания Ивана Корнила сам поднес ему серебряный чекан, а есаулы
вручили Ивану кармазинный алый кафтан, медный колонтарь со стальным
нагрудником, саблю, в рукоятку которой был вправлен алмаз, новую шапку,
витую плеть и подвели боевого коня под роскошною сбруей.
Молодой атаман Зимовейской станицы с достоинством принял высокую
войсковую честь: не так много - за тридцать лет он стал атаманом Донского
войска, выступавшего на войну. Избрание Ивана делало честь и всей
Зимовейской станице, которая теперь ехала под войсковым знаменем, и впереди
нее торжественно везли на высоком древке с серебряной пикой пышный
атаманский бунчук - знак походной власти Ивана. Степан ехал в этот поход
есаулом своей Зимовейской станицы. Он снисходительно и доброжелательно
усмехался, поглядывая на безусую казацкую молодежь и на новоприборных
пришельцев, которые в первый раз в жизни ехали на войну. Глядя на новых
бойцов, Степан видел, что беглые мужики будут в битвах не хуже природных
донских казаков, что хватит у них и отваги, и сметки, и сил, а уменье
родится в самой войне. Ему предстояло вести людей в бой, и Степан
присматривался к каждому казаку, угадывая, кто из них каков будет в битве.
Молодые скакали, как на охотничью соколиную потеху, в радостном
возбуждении.
Многим из новых бойцов, недавних помещичьих крестьян и посадской
голытьбы, было под сорок лет и более. Эти ехали на войну, как на пашню, - в
степенном и деловитом благоговении перед величием и важностью дела, которое
собираются делать, собрав все силы, терпенье и мужество.
Старые донские казаки ворчали на то, что в прошлый поход не дали им
добить до конца панов, потому и приходится нынче покинуть дома и хозяйство,
снова идти по чужим землям в драку.
Эти мысли и чувства были Степану ближе других. Он тоже сжился с мирным
домом и без особого вдохновенья покидал теперь Дон и свою семью. Сын
Гришутка подрос, бегал по двору и занимал отца, который любил с ним возиться
и называл его не иначе, как казаком и атаманом.
- Жалко мне тебя и атамана Гришутку покинуть, - говорил Степан перед
разлукой Алене. - Да что тут поделаешь - опять своеволят паны! Мыслю, Алеша,
и года не минет, как мы их расколотим и ворочусь к вам домой!
Первая рана
Год был уже на исходе, а Степан Тимофеевич так и не слал вестей.
Алена Никитична, оставшись одна, без мужа и брата, без стариков, только
с сыном, чувствовала себя сиротливо и одиноко. Нередко замечали соседки, что
глаза ее краснели и опухали от слез.
- Грешишь! - строго говорила ей большуха Аннушка, жена Ивана
Тимофеевича. - Нешто можно так по живому слезой обливаться - беду
накликаешь!
- Сиротно, скушно мне, Аннушка! - признавалась Алена. - Как вечер
придет - не могу: кукушкой плакать готова!
- И все-то казачки как?!
Алена молчала, но про себя разумела, что не так сиротливо Анюте: двое
больших детей у нее, две работницы, конюх, да холостой деверек Фролка живет
с ними вместе. Войдешь к ним в курень - шуму, смеху! А тут как на
кладбище... Гриша заснет - тишина. Слова ни с кем не молвишь...
Алена Никитична не любила часто ходить к Анюте, чтоб не тревожить
Фролку, который каждый раз, как встречался с ней, загорался смущением.
Когда впервые Степан привел в дом стриженую Алешку, Фролка был
восьмилетним. С первых дней ее жизни в доме Иван со Стенькой и с ними Сергей
ушли на войну. Между восьмилетним Фролкой и стриженою Алешкой повелась
неразливная дружба.
Мечтательный и немного ленивый, Фролка с горячностью делал все, что бы
она ему ни велела. Старики добродушно дразнили его женихом Алешки.
- Тили-тили-тилишок - наш Фролушка женишок, тили-тили-тесто - Ленушка
невеста! - шутила Разиха.
Фролка и сам называл Алену своей невестой.
- Пойдешь за меня? - спросил он как-то Алену, когда молодежь из станицы
весело собиралась к венчанью в Царицын, несколько разукрашенных лентами
троек уже гремело колокольчиками на улицах и все от стара до мала высыпали
смотреть молодых.
- За кого ж мне идти за другого! - со смехом сказала она. - Сбирайся
скорее, да едем со всеми к попу в Царицын!
- Нет, как вырасту, вот тогда, - прошептал ей Фролка без тени шутки.
- А как вырастешь, то и вовсе! - бойко смеялась Алешка.
Пришлый приемыш, она почти не знала подруг из казачек, особенно в
первый год своей жизни в станице, стеснялась своей мальчишеской стриженой
головы. В ту пору Фролка был самым первым ее товарищем.
Она росла, хорошела, взрослела.
Когда Степан возвратился с войны и внезапно все повернулось в доме на
свадьбу Стеньки с Аленой, - перед самым весельем Фролка исчез из дому, и
только дня через два нашли его рыбаки на острове за станицей. Он не хотел
поздравить Степана с Аленой и поселился с тех пор у Ивана.
- Что-то он нас невзлюбил! - удивился Степан.
- Ты у него невесту отбил, - усмехнулась мать.
Фрол приручался исподволь и долго. Он вдруг вытянулся нескладным
верзилой, завел себе гусли, забирался на островок и просиживал целый день,
напевая песни.
Уходя на войну, Степан наказывал Фролке в нужде не забыть Алену. И Фрол
выполнял просьбу брата. Он привозил ей дров, приносил с Дона рыбы, занашивал
с поля дичину, косил для скотины траву, но ни разу за год отсутствия брата
не вошел к ней в избу...
Четырехлетний Гришка любил своего дядю Фролушку, почасту бегал во двор
к Ивану. Сидя на куче бревен в углу под деревом, Фролка тешил племянника
гуслями или рассказывал сказки.
Алена занималась хозяйством и знала: придет время - Фрол пересадит
Гришатку прямо через плетень в густую траву.
И вдруг во дворе у Ивана послышались хлопоты, шум, наехали гости. Алена
хотела взять Гришку домой, чтобы он не мешался у тетки, но Фрол сам вошел в
ворота, принаряженный в новую рубаху, в праздничный синий чекмень с
галунами.
- Ну-ка, Никитична, без мешкоты приберись да и к нам. Войсковой атаман
тебя кличет...
- Крестный?! - в каком-то испуге спросила Алена.
- Да не бойся, он сказывал - с доброю вестью.
Но Алена встревожилась еще больше: с какой же он вестью? Откуда? На что
ее может звать сам атаман?!
Она хватала убор за убором, разбрасывая по всему куреню свою женскую
рухлядь, не зная, что лучше надеть, в чем показаться. Щеки ее пылали от
волнения, она смешалась и поминутно теряла что-нибудь такое, что через миг
ей казалось самым необходимым и подходящим к случаю.
Аннушка в нетерпении к ней забежала.
- Да что ты, Алена! Ведь экий великий гость дожидает тебя, а ты
мешкаешь, право! Содом натворила по всей избе, а сама негораздушкой экой
осталась! Давай я тебе пособлю поскорее прибраться! - сердито сказала
большуха.
Возле ворот Иванова двора два десятка заседланных коней кормились
травою по улице. Усатый казак хлопотал, насыпая в торбы овес. В горнице
слышались веселые и слегка хмельные голоса казаков.
- Здравствуйте! - робко поклонилась от порога Алена.
- Здорова бувай. Так вот какова у Стеньки казачка! То-то он, бисов сын,
крестному на показ не привез. Бережлив казак! - приветливо усмехнулся
Корнила.
- От Стеньки меня никому не схитить, Корнила Яковлевич, - отозвалась
Алена и пуще смутилась собственной смелости.
- Шустра на язык! Сергею сестренка? - спросил Корнила.
- Сестра.
- Шустра сестра! - подхватил атаман и сам засмеялся складному слову. -
Скучаешь, красавица, по Степану?
- Все слезы льет, - выдала ее Аннушка.
- Казачке лить слезы в разлуке - глаза проплачешь.
- Тебе бы пойти за купца, все бы в лавочке возле тебя отирался! -
поддразнил один из войсковых есаулов, бывших в свите Корнилы.
- Вестей нет, честной атаман! - возразила Алена.
- А я и с вестями! - воскликнул Корнила и весело подмигнул. - Стенька
наш большого воеводы жизнь спас в сече от вражеской хитрости. Удаль
казацкую, сметку лихую в бою показал. Я ныне ездил на Москву по донским
делам. Государево похвальное слово привез Степану да соболиное царское
жалованье в почет. Приедет с войны - зайдет в войсковую избу и получит.
Тебе-то к лицу соболя придутся, казачка! - добавил Корнила. - И от меня ему
будет гостинец за то, что не посрамил он донского казацкого звания.
Атаман недолго гостил в Зимовейской станице. Покормив коней, он со
свитой тронулся дальше, в Черкасск.
Вся станица сбежалась на двор к Алене. Казачки глядели на нее так,
будто она уже была разнаряжена в соболя. Уговаривали ее сварить пива,
устроить праздник по поводу царской награды. Алена пыталась отговориться, но
Аннушка строго сказала, что соседки примут отказ за спесивое нежелание
знаться с ними.
- Хоть бы мой атаман получил государеву похвалу, то сварила бы пива на
всю станицу. Обычай таков. Фролка песню сыграет, потешит гостей.
- Как Степан воротился бы - вот уж тогда... - заикнулась Алена.
Но атаманша уже не на шутку прикрикнула:
- Срамишь ты не только себя - всю родню!
Алена варила пиво, готовилась к празднику, созывала гостей, как вдруг
чужой, незнакомый казак по-хозяйски вошел во двор; не здороваясь, не
спросясь, широко отворил ворота, и несколько всадников въехали в них,
по-татарски, на лубе, подвешенном между конями, везя Степана.
Раненый лежал в забытьи. В старый шрам в надбровье ударила панская
пуля.
Это было как раз в том бою, за который царь прислал Разину свою
похвалу.
Большой воевода всего русского войска, Юрий Олексич Долгорукий, боярин
и князь, был ненавидим Степаном с той самой ночи, когда он подслушал
разговор Долгорукого с думным дьяком. Но среди казаков воевода слыл
мужественным и умным полководцем. Казаки уважали его за воинский дух.
В эту ночь Иван получил от лазутчиков важные вести о силе противника и
тотчас заторопился послать с ними к воеводе Степана. Кругом стояли глухие
леса. Для безопасности атаман приказал Степану взять с собой в провожатые
два десятка казаков. Отряд пустился в ночную дорогу. Рассветный туман завел
их в болото. Пока выбирались на шлях, наступило утро, и они услыхали пальбу:
битва уже началась...
Выбравшись из лесу, Степан увидал из лощины вершинку холма, а на ней
воеводу с толпою всадников. Поле боя лежало за холмом и не было видно
Степану, зато он разглядел, как на противоположной опушке того же леса
маячат в тылу Долгорукого польские уланы на своих долговязых конях. Степан
вмиг понял опасный план поляков: зная обычай князя стоять во время битвы на
возвышенности, они заранее, с вечера, угадали тот высокий холм, который
выберет воевода, и послали своих улан в обход, чтобы в самом начале боя
убить Долгорукого и обезглавить русское войско. Расстояние от казаков и от
улан до вершины холма было почти одинаково, но, увлеченные ходом боя в
долине, воевода и свита его не замечали ни тех, ни других.
Степан взмахнул саблей и бросился со своими наперерез уланам, которые с
пригнутыми к бою копьями ринулись на воеводу. Казачьи кони летели, пластаясь
над травами. Искоса Разин взглянул на вершину холма. Долгорукий по-прежнему
не видел опасности с тылу. Степан со своими двумя десятками казаков несся в
сшибку на целую сотню вражеской конницы. А вдруг уланы сомнут казаков?..
- Воевода! Поляки! Поляки! Бежи к чертям! - закричал во всю мочь Степан
и выстрелил из мушкета.
В тот же миг конь его грянулся грудью в бок головного коня уланской
сотни. Донские коренастые конники смяли передних улан и расстроили их
стремительный бег... Загремели выстрелы, Степан увидал, как два-три казака,
обронив свои сабли, по
...Закладка в соц.сетях
