Жанр: История
Степан разин книги 1-2.
...ова бессильно закрыл глаза...
Покойник-отец явился ночью в избу и уселся на лавке напротив.
- Наделал дела, сынок! - с укором сказал он, будто живой, шаря за
голенищем табачную трубку. - Сгубил человека без покаянья, а ныне его душа,
проклятая, бродит, вот так-то, как и моя, да мучит меня, собака, - зубами
грызет, пристает: "Твой сын, мол, меня топором тяпнул, а ныне покою мне нет.
И тебе не дам же покою!.."
- Назад не воротишь, - сказал Степан, - чего мне с ним делать!
- Молись за него, окаянного, - возразил Тимофей. - Он сказывает: "За
тебя молиться шел Стенька. Стало, и ты повинен, что я околел без церковного
покаянья!" Пошли мы с ним к ангелу: мол, рассуди нас! И послал нас ангел
назад от ворот...
- Чего же он сказал? - просто спросил Степан, словно говорил не об
ангеле, а о станичном есауле.
- Твой сын, мол, Стенька. Ты сам его сговори молиться. Хоть в монастырь
пусть идет пострижется, а покою проклятой душе добудет! - ответил отец.
Дверь рыбацкой избы распахнулась, вошел убитый монах, по-волчьи щелкнул
зубами, распахнул синий рот, весь в крови...
- Ага-а! Вон куды ты забрался! - накинулся он на старого Разю. -
Печенку свою от меня спасаешь?! - Он страшно завыл, лязгнул клыками.
Тимофей вскочил с лавки...
- Батька! Постой!.. - крикнул Стенька, готовый еще раз убить Афоньку.
Но старый Разя пропал вместе с монахом, как не было их обоих...
Стенька проснулся в холодном поту. Пес заливался лаем за дверью...
Старик рыбак рядом на лавке спал, вытянувшись во всю длину. Глядя на
него, Стенька вспомнил, как, умирая, лежал такой же костлявый и длинный
Разя.
"Вот уж и помер батька, и я не успел дойти в Соловки. А теперь и хуже:
на том свете покою ему не стало! - корил себя Стенька. - Да кабы шел я тихо,
по чину, как надлежит богомольцу, то, может, и дожил бы батька..."
Он вспомнил разом все страшные рассказы своих спутников-богомольцев о
вещих снах, о явлениях душ умерших, о колдунах, о людях, убитых без покаяния
и молитвы...
Приход покойника-отца и убитого монастырского приказчика показался
Степану не сновиденьем, а страшной явью...
Степан вскочил с лавки, схватил хозяина за плечо и изо всех сил начал
трясти.
- Чего ты? Чего, молодой? - пробормотал спросонья старик.
- Далече отсель монастырь? - нетерпеливо спросил Стенька.
- Пошто тебе?
- Свези меня в обитель, отец! Нельзя мне в миру... Не хочу грешить, а
грешу... Православного загубил... Кинусь игумну в ноги, чтобы в монахи
постриг... - бормотал казак, как в горячке.
- Ишь ты какой! - усмешливо удивился старик. - Птица индейская ты -
больше никто... Есть в Индии таки птицы: голову сунет в песок и мыслит, что
схоронилась. Так-то и ты: "В монастырь!" Птица! Вчера мне рыбак встрелся на
море, сказывал, что Афоньку убили. А что ж тут сказать? Туды, говорю, и
дорога. Какой же тут грех?!
Старец глядел на Степана веселыми, молодыми глазами, словно над ним
смеялся:
- Что ж, индейская птица, поедим да поедем. Робкому смелости не
вобьешь. Повезу.
- Отколе ты взял, что я робок? - вспыхнул Степан.
- Мира страшишься, людей страшишься - кто же ты еси? Боязливец,
реченный трус... Страха ради в монахи с таких-то лет!..
- Нравом горяч я, - оправдываясь, пояснил Степан.
- Горяч - не беда, - возразил старик, - и холоден - не беда. Сказано во
откровении Иоанна: "Поелику ты ни холоден, ни горяч, но обуморен еси,
изблевати тя от уст моих имам!" Афонька твой сам сколько душ загубил
нипочем!..
Но Степан был встревожен ночным сновидением и рассказал о нем старику.
Старый рыбак слушал его тепло и с сочувствием. Он поставил перед
Степаном миску с едой.
- Ешь покуда, - сказал он, - а там и рассудим после. Силой тебя держать
не стану. Захочешь - не то в монастырь, хоть в пекло ступай...
Молча Степан принялся за еду.
- Послушь, молодец казак, - снова заговорил старик. - Шли два друга с
рогатинами в лесу. Видят - зверь человека дерет. Пал один на колени, учал
молиться: "Господи, помоги человеку, пошли ему чудо - пусть зверь почует,
кую неправду творит!" А товарищ его не молился - схватил рогатину да всадил
зверю в брюхо. Кто прав? - Старик засмеялся. - Так-то, Стенька! А ты: в
монастырь, молиться!
- Куды ж ты велишь? - растерялся Степан.
- На плечах не кочан, смекай! - заключил старик. - А сонным видениям
веру дают легковеры. Не батька к тебе приходил. Кто помер, тот больше не
ходит. Сам ты себя терзал.
В напряженной задумчивости Степан сдвинул брови, и оттого шрам у него
на лбу, оставшийся после драки за Сережку Кривого, стал еще глубже.
"Сережка вон тоже сгубил человека, не в монастырь ушел небось - в
казаки!" - говорил про себя Стенька.
Старик молча наблюдал напряженное раздумье казака.
- Ну что же, - сказал рыбак, - иди погуляй по бережку, с миром
простись. Вишь, море в ночи разыгралось. Маленько волна упадет, и я тебя в
монастырь отвезу.
Стенька, охваченный смятением и сомнениями, вышел из избы рыбака. Ему
безотчетно хотелось остаться теперь одному. Старик мешал ему думать...
"...хоть правду старый сказал, что молитвой в беде не поможешь, коль
зверь человека дерет... Да что же, Афонька - не лютый ли зверь, пуще
волка!.. И зверя убить али грех?! Да есть ли в таком и душа?!" - продолжал
размышлять Степан.
Море шумело и пенилось. Волны невиданными водяными горами катились из
неоглядной дали, шли на Степана и вдруг, разбившись о берег у самых его ног,
шурша по песку, убегали назад, как белые змеи. Влажный холодный ветер летел
над морем, срывал с гребней брызги и бросал их в лицо Стеньки. С каждой
минутой ему дышалось свободней и легче, словно тяжелый камень сползал с
плеча и будто Степан с убегающею волною сам уплывал в этот морской простор,
который лежал впереди вольней, чем донская степь... И вся эта ширь - море и
небо - вливалось в сердце Степана, и сердце стало само просторным, как
море...
Из бледного неба вдруг глянуло солнце и засияло над всей водяной
далью...
- Вот краса так краса! - невольно шепнул Степан. - Ну и ди-иво!
Стая чаек, откуда-то взявшись, вдруг пронеслась над берегом, низко
спустилась к воде, снова взметнулась, сверкнув под солнцем, будто
подброшенная потоком встречного ветра, и невдалеке от Степана присела на
волны, ныряя в хляби и вновь возносясь на валах...
"Земля-то ведь рай, а они ее пакостят, право! Гадят да гадят вот эки
Афоньки и людям житья не дают! Вон рыба скакнула, вон птахи летят над волной
- и всем воля; а человеку ни в небе, ни в море, ни на земле - нигде воли
нету... Пошто же не задавить того, кто тать людской воли?!"
Казак стоял недвижимо, не в силах отвести глаза от сверкающего чуда.
Оно пьянило его, заворожило, взяло в плен все чувства, напоило восторженным
ощущением жизни, праздника жизни...
Шум волны сливался с безумолчным величавым шумом сосновых вершин за
спиною Степана, и он не слыхал, как рыбак несколько раз окликнул его по
имени.
- Ну что же, индейска птица, волна поутихла малость, пойдем отвезу к
покаянию! - сказал старик с прежней усмешкой, тронув казака за плечо.
Степан обернулся к нему и, ничего не ответив, снова отвел глаза к морю.
- Ты что же? - спросил рыбак.
- Ничего. Не пойду в монастырь. На Дон ворочусь... - буркнул Стенька.
- На До-он?! - весело протянул старик. - Ну, туды я тебя на моем
челночишке, сокол, не свезу. Туды ты и сам доберешься!.. А море по нраву
пришло? - спросил он так, будто сам создал море на радость всем людям.
- Краше зари небесной! - сказал от души молодой казак.
- Вот то-то! - ответил старик, словно он говорил уже раньше Степану об
этой красе.
На другое утро Степан спросил старика, какою дорогой лучше добраться к
Дону.
- Спешишь! Небось тебя по дорогам ищут. Того и гляди, наскочишь на
сыск, - остановил старик.
- Я казак. На Москве казаков не судят, - уверенно возразил Стенька.
- Вишь, как просто-то жить в державе, - с обычной усмешкой заметил
рыбак. - Монах - человек ить церковный, - пояснил он Степану, - за него тебе
сам патриарх не простит. А патриарх - что Москве, что Дону - на всю Русь
один. Поймают тебя да, не спросив, и упекут в монастырь за решетку. Никто на
Дону и ведать не будет, куда казачишка Степанка девался! Сиди-ка покуда тут
у меня. А как шум поуляжется после Афоньки, тогда и домовь..
Старик любил рассказывать "басенки" и говорил их бессчетно много, ко
всякому случаю жизни.
- Слышь, Стенька: где бог сплоховал, там разумному человеку исправить
надо. До всего тебе дело на свете - тогда ты прямой человек! Слушь-ко. Ехали
два товарища. Видят худой мост. Один говорит: "Починим, брат, мост". Другой
говорит: "Не нами, брат, сломано - не нам и чинить! Пошарим, брат, броду".
Один стал броду искать - потонул. Другой потрудился. Глядишь, к нему люди
пристали, работу его скоротили вместе - и всем добро!..
Стариковы речи были в полном разладе с тем, что говорил в Посольском
приказе Алмаз Иванович.
Кто же из них двоих прав? Алмаз - мудрый царский советник. А тут
простой дед, безвестный рыбак! Тот велит не касаться чужого дела: твори, что
положено, в иное не суйся. А сей мудрец говорит: "До всего тебе дело на
свете!"
Степан охотно рассказывал старику обо всем, что успел повидать по пути
на север. О виденных им обидах и бедах простого народа, о том, что
крестьянам осталось либо бежать на Дон в казаки, либо, как "дикой бабе",
уйти в разбой, жечь поместья, грабить и убивать богатых дворян.
- Разбойничать - что комаров шлепать, - поучающе возразил старик. -
Слушь-ко басенку, может, на что сгодится. Шли два товарища по лесу да
присели. Силища мошкары налетела на них, жалит, язвит - беда! Один как учал
супостатов шлепать, всю рожу себе изнелепил - а их все богато, так и
зудят... Другой натащил сучья, костер запалил да так всю их скверность и
выкадил... Вот и суди! - добавил рыбак, подмигнув Степану.
- Где же большого огня взять? - спросил казак.
- А ты сам, молодой, поразмысли! - засмеялся старик. - Сколь узлов
наплетут, сколь советов тебе дадут - и все хороши, а прикинешь по-своему -
лучше! Куды сердце ведет человека, с того ему не свернуть. Не я тебя не
пустил к чернецам, ты сам не схотел, да смелости не хватало от замысла
своего отречься. А тут перед взором море играет, и сердце твое, как море,
взыграло, говорит: "Люблю бури, Стенька, а ты в болото меня волочишь!" Вот
оно, сердце, и дало тебе волю!
Иногда рыбак целыми днями молчал, и Степан оставался с ним, помогая ему
в починке снастей или на море - в ловле. Если же старик говорил, то всегда
так, словно высказывал вслух Стенькины мысли. "И как он узнал, отколь
догадался, что так я думал?!" - про себя удивлялся Степан.
Суровая ширь холодного моря и невольное одиночество научили Степана
искусству думать, а общение со стариком обогатило его великим даром
сомнения: все задачи, доселе имевшие только одно, исстари привычное решенье,
вдруг стали двулики. Даже бесчисленные притчи, которые так любил рыбак, о
двух товарищах, попадавших в различные передряги, скоро стали казаться
Степану слишком простодушными.
- А я, кабы третьим был с ними, не так бы вершил, - возразил Степан,
когда старик рассказал одну из таких побасенок.
- Ишь ты! - одобряюще усмехнулся рыбак. - Коли не так вершил бы, знать,
свой ум в голове завелся... И пора! Не все-то чужим жить! Ты как чинил бы? -
с любопытством спросил он Стеньку.
- Один, вишь, направо пошел: "Хоть коня загублю, да пешим жар-птицы
достигну", другой назад повернул: "Лучше дома останусь - на кой мне
жар-птица, и кур на насесте хватит!" А я бы прямой дорогой обоих повел: коли
нас трое, авось и сладим с бедой - и кони и всадники будут целы! - сказал
Степан.
- А каб не пошли с тобой? - усмешливо подзадорил старик.
- Повел бы чертей собачьих! - с жаром воскликнул Стенька.
- Водить человеков - великое дело, - серьезно заметил рыбак. - Сам
идешь да споткнешься - себе и ответ за свою башку, а людей ведешь - не
споткнись!.. Иван Болотников был таков - ты слыхал? Почитают его на Дону?
Хорошо! Он почета достоин, Иван-то Исаич, за то, что народ возлюбил, а не
власть свою над народом. Правдой горел, как огнем... Молодой я тогда был, в
твоих же годах; любил его, света. Легко за ним было на битву идти, даже
смерть принять было легко за его великую правду... Вот кто, Степан,
комаров-то не шлепал на роже, а на всю Русь костер зажигал... Зрячий вож был
Иван Исаич. И слепым от правды его светло становилось! Ведь все человеки во
мгле ходят: кто не вовсе слеп, и тот тоже бельмаст, как в тумане... А вожом
быть, водить человеков - глаз нужен зоркий!
- Пошто, дед, говоришь, что все люди слепы? Отколь слепота? - задорно
спросил Стенька, привыкнув к тому, что дед говорит как бы притчами.
- От безмыслия, сын: люди по вере ходят, а вера слепа есть.
- Так что же, безверием жить?! Чай, не нехристи русские люди!
Старик усмехнулся.
- Апостол Фома в Исуса Христа не верил, и сам Христос ему дал уверенье:
ребра свои пощупать велел. И я тебе так-то: пощупал - тогда уж и верь на
доброе здравье!..
- Щупать на что, когда бог дал глаза?! Кто слепой, тот щупат! -
возразил Степан.
Старик качнул головой.
- Иной раз и зрячего глаз видит луг, а ступил ногой - топь! Ощупал
ногою - твердо! Тогда человеков веди...
- А есть на свете, чего ни зрети, ни щупать не мочно? - добивался
Степан.
- Люди бают, что в море - русалки. А ты спроси меня: дед, мол, ты море
изведал, - есть в нем бесовски девы? Что ж я скажу? Не видал. Люди бают, что
есть на свете, чего ни зрети, ни щупать. А как они знают?!
Старик без промаха бил стрелою лесную дичь, и Степан удивлялся его
искусству.
- Меток я смолоду был, - сказал старый рыбак. - Для того и держали нас,
вьюношев метких, рядом с самим Иваном Исаичем в битвах. От всякого худа, от
злобы, от пули и от меча берегли мы его... Ан сберечь не сумели! - со
вздохом добавил рыбак.
- Да, может, та пуля была с наговором, какая его достала, - подсказал в
утешение Стенька.
- Нет, пуля его не достала, Степанка. Лжа да нечестье людское его
доконали. Вся правда его была нечестью и лживцам гроза, и он всегда
лицемерье и лжу издалека видел...
- А тут сплоховал? - спросил Стенька с сочувствием.
- И тут тоже видел, да никому не сказал. Сам себя на погибель предал,
чтобы народ упасти от расправы. Такая была в его сердце великая правда...
- Все "правда" да "правда" - а что же за правда его? - перебил старика
Степан.
Лицо старика просветлело. Он отложил челнок для починки сети и поглядел
в сторону моря, словно там, в широком просторе, увидел того, кого так
любил...
- Святая, великая правда была его, малый. Хотел он соделать, чтобы всяк
на земле был всякому равен, чтобы никто не смел воли отнять у другого.
Явился народу Исаич, как витязь божий, в ясном доспехе, собою красив,
отважен, глаза как небесные звезды, а голос его таков, что глухой услышит и
мертвый подымется на призыв того голоса - столь повелителен, и могуч, и
ласков. И шли за ним тучи народу - вся сирая Русь возмелася, тьмы нас было.
Со всех городов и с уездов вставали, бросали жен, матерей, избы, кто - с
вилами, кто - с топором, тот - с косою... и шли... Шли, как гроза, по
боярской Руси, поместья и вотчины дымом спускали, ненавистников воли
народной секли и мечом, и косой, и оглоблей башки мозжили... Глянешь,
бывало, вокруг, на четыре ветра, - и всюду играет зарево в небе - не от
пожаров, костры пылают на стойбищах ратных... Рать сошлася великая нас.
Города полоняли, и дальше все больше нас шло на Москву, за великою правдой,
противу бояр. Устрашились бояры, дворяне да с ними слепцы, подголоски
дворянски - холопья, стрелецкое войско, ударили встречу нам боем. Великие
битвы то были, Степанушка. Никто не хотел никому поддаваться живьем. Наших
три тысячи один раз окружили, не миновать было в руки боярски попасть, и
милость сулили, кто сдастся на волю гонителям правды, Ан никто не схотел:
порох взорвали и сами сгорели - три тысячи душ. Ты помысли, сколь жесточи
было в тех битвах! Легко за ним было идти на смерть и на муки... Да боярская
сила осилила нас. Ружье у них доброе было, не то что у нас - топоры да
косы... Нас в Тулу в стены загнали. Сидим мы, как волки в логове, только
зубами ляскаем. Обложили нас воеводы со всех сторон. Голод пришел, пухнуть
стали... Ан дьявол навел царя на великую хитрость: потоп напустили на город.
Чистый ад сотворился: вода прибывает, люди мятутся, жены плачут, малых
детишек несут ко Ивану Исаичу - мол, погляди, пощади младенцев, спаси их
невинные души! Исаич хотел сам к боярам пойти, отдаться на милость за город,
да народ не пустил его. "Ты, кричат, нас один отстоишь от злодеев. Тебя
заберут, а там уж и нас всех под ноготь задавят". Про тот спор бояре
прознали, и царь присылает сказать, что ни волоса с головы Ивана не упадет,
коли он своей волей отдастся. Исаич на те слова посмехнулся. "Пойду,
говорит, не держите, сам царь обещает милость". Народ отпустил его. Стал
Исаич прощаться с нами, со ближними со своими, да молвит: "Бегите, братва,
куды кто сумеет. Погинуть вам вместе со мною. Обманут бояре народ!" Нам бы
его удержать в те поры, вылазкой выйти, пробиться сквозь царское войско, да,
безмозглые дурни, поверили царскому слову и брата великого, брата святого,
солнце народное загубили!
- Чего же с ним сталось?
- Ослепили его, в кайдалы заковали, а там и совсем задавили, и мы не
погинули от позора того, стыдом, срамники, не сгорели, остались в живых!..
Ныне вспомнишь, и то совесть жжет!..
- Неужто же царь сбрехал?! Как то мыслимо, чтобы царь был обманщик? -
даже понизив голос, спросил пораженный Стенька.
- А он был не истинный царь - подставной, боярский корыстник Васька
Шуйский. За ту свою лживость да за корысть и на престоле не усидел...
- А с вами что сталось?
- Пошли кто куды! - Старик безнадежно махнул рукою.
- А ты? Отплатил за него боярам? - нетерпеливо добивался казак.
- Куды там! Такая отчаянность на меня напала, хоть камень на шею - да в
воду... Невзвидел я света, когда услыхал, что Ивану Исаичу очи повыжгли.
Свет всей Руси ослепили!.. Плюнул я родной матери - русской земле в ее очи и
проклял ее: мол, как же ты лучшего сына не сберегла, на съедение свиньям
покинула?! Какая же ты нам родимая мать?! Сохни ты засухой, дохни от мора,
гори пожаром, в крови истекай от войны - не ворочусь я к тебе, капли крови
не изолью на твою защиту! Околею, так пусть и могилу мне выроют на чужой
земле!.. Так и ушел за рубеж... Чужих королей неправды изведал - все те же
неправды! Чужие народы и их обычаи видел... А нигде нет народа дружнее,
приветней, правдивей, чем наш родной русский народ, и земли нет милее, чем
наша земля. И бедовать со своим народом легче душе, чем чужою радостью жить
на чужбине. И вот сердце мое полетело на муки и на томленье домовь... Десять
лет прошло, ан признали меня и по доводу бездельных корыстников, что был я в
ближних Ивана Исаича и от злодеев его сберегал, вкинули раба божья в
темницу. Потомился я там во железах, в колодах, да изловчился, убег из
тюрьмы - да в разбой... Не по нраву пришлося мне: в ратных был я как камень,
а тут и размяк, не сгодился: иные натешатся, разживутся добычей - да во
пьянство, в гульбу; а я как не свой: ум в смятении и сердце тоскует. Кинул
все да приплелся сюды... - Старый рыбак задумался, помолчал и вдруг
усмехнулся своей обычной, хитроватой и ласковой мягкой усмешкой, от которой
серые суровые глаза его молодели и светились ясной голубизной. - Как с тобой
же, со мной прилучилось, - душевно сказал он, - совсем собрался в монастырь,
ан у моря присел отдохнуть, а море-то, море гуляет, птахи реют над морем,
ветер в соснах шумит, да рыбачки еще тут в лесу заиграли песни - по ягоду в
лес приходили девицы оттоль, из села, - указал старик, - какая там
монастырщина, право! Как из могилы воспрянул я, сын, махнул рукой в
монастырску сторону - да и сызнова в мир! В Запорогах был, у вас, на Дону,
побывал, и по Волге с судами ходил, и в Белокаменной жил; и воевал, и
торговал, и горб натирал, и голодом сох. Едино скажу: душой не кривил и
сирого не обидел. А как старость почуял, душа запросила покоя, и в те поры
меня море назад призвало, и воротился сюды, тут избу срубил, ладью сам
изделал, парусок изладил, сам сети соплел. Мыслил, что больше на свете мне
дела нету - лишь смерти ждать, ан тут ты, свет, прибрался, и тебе я, старый,
сгодился, а в том и мне сызнова радость и непокой... Да, любит, Степанка,
живая душа непокой да заботу - и я как словно назад с того свету к тебе
воротился. Помыслю теперь: вот помру, а ты понесешь меня в сердце на всю
твою жизнь, любить меня станешь. И радошно мне, что не весь помру, что,
может, в тебе я доброе семя посеял и семя то древом взойдет... Чую, Степан,
великое сердце в тебе коренится, разум добрый в тебе, беспокойный,
заботливый разум и чистая совесть - опять же она беспокойная, совесть твоя.
Ан я непокоя тебе прибавил, вьюнош, за то ты меня и люби и помни!.. - Старик
засмеялся и с неожиданным озорством подмигнул: - Будешь помнить?
- На то бог дал память. Куды ж от тебя мне деваться! - застенчиво
буркнул Степан, еще больше развеселив рыбака.
Дотоле не изведанная работа мысли захватила Степана. Смелые, необычные
слова рыбака поднимали в его душе какую-то еще непонятную тревогу. Ему
казалось, что некуда деть накопившиеся силы, словно застоявшаяся кровь
требовала размяться.
Начались холода. Как-то раз, когда старик на три дня ушел за хлебом в
село, Стенька взял топор и принялся вблизи старикова жилища крушить сосны и
ели, тут же разделывая их на дрова. Гора расколотых дров поднялась у крыльца
выше рыбацкой избушки. Старик, возвратясь, долго стоял за спиной работяги и
наблюдал богатырские взмахи его топора.
- Степанка, ты что, ошалел? - спросил наконец рыбак.
Стенька, будто очнувшись, поглядел на него, на осеннее косматое небо,
на избушку, на гору мокрых от дождя наколотых дров, бросил топор и молча
пошел в лес...
Серые облака бесконечными стаями тянулись с холодного моря на полдень,
туда, где катил свои воды родной Дон. Дон в представлении Стеньки остался
таким, каким он видел его в последний раз, - радостным, солнечным и
весенним. А тут Стенька брел между мрачных мокрых стволов бесконечного
черного ельника, между порыжелых кустов можжевеля и мелкорослой березки,
почти сплошь обнаженной и едва трепетавшей по ветру редкими бледно-желтыми
листьями.
Он вернулся к избе старика только к вечеру. Рыбак трудился, выкладывая
невиданную поленницу перед избой. Степан подошел и молча стал помогать ему.
- Куды же ты рубил столько дров? - с усмешкой спросил рыбак, когда
после еды оба они улеглись на горячей печи.
- Ладно, топи до смерти да вспоминай казака Стеньку! - также с усмешкой
ответил Степан.
Поутру, проснувшись, Степан с крыльца увидал на берегу и на черных
лапах сумрачных елей торжественный белый наряд. Падал и падал снег. В
воздухе пахло легким морозцем, и только море, не сдаваясь зиме, шумело
сердитым гулом... Стенька вернулся в избу и молча стал складывать свою
заплечную сумку. Старик, также молча, завернул в тряпицу пару ячменных
лепешек да связку сушеной рыбы и подал ему.
- Иди, иди... Не рыбацкие мрежи - ловля иная тебя ожидает, Степан! -
сказал старый рыбак. - К людям иди. Не веки сидеть тут со мной. Путь
счастливый!..
Дон еще больше, чем прежде, представлялся Степану царством правды и
равенства. Если бы можно было каким колдовством миновать все царские земли и
очутиться в родной станице!..
К Тихому Дону
День за днем сыпал снег.
Степан старался идти не прямой дорогой, а по безлюдным тропам между
безвестных селений, держась только к югу. Он не звался казаком и радовался,
что в этой глуши не спрашивали у него на ночлеге бумагу.
Чтобы кормиться, Степан по дороге рядился внаймы. Он рубил лес на
дрова: в другой раз провожал купеческий обоз для охраны его от разбойников,
и когда в дорогу дали ему самопал, все ему представлялось, что выскочит из
лесу Кузьма - "дикая баба" и нужно будет стрелять в своего знакомца.
Уже после святок Степан порядился в товарищи к бродячему кузнецу, для
которого нес на спине от деревни к деревне горшок для раздувки углей,
наковальню, мех, и раздувал огонь, когда останавливались работать.
Иногда кузнец "гостил" в деревнях несколько дней, и Стенька нетерпеливо
роптал на это, торопя его в путь. Но товарищ успокаивал:
- А куды спешить? Поспеем к пахоте!
Зима показала Стеньке северную деревню в ином облике.
Крестьяне жили спокойной жизнью. Излишков не было. Однако на голод не
жаловались. Сидели в натопленных избах, охотились по лесам на пушного зверя,
на зимнюю птицу. Молодежь вечерами сходилась на посиделки, пела песни,
шутила, слушала сказки, а то заводила веселые, шумные игры.
"Ну чем не вольная жизнь? Не плоше казацкой! - раздумывал Стенька. -
Каб всюду крестьянам жилось так! А то ведь небось за Вологдой, ближе к
Москве, такое творится!.. Небось у них зимой хуже, чем летом..."
И в самом деле, картины нужды, бесправия, своевольства помещиков и
кровопийц-приказчиков вскоре опять перед ним открылись во всей ненавистной
их наготе. Голодные и раздетые люди болели, пухли от голода, а деревенские
обозы везли по дорогам горы мяса и сала, хлеб, масло, мед, хмель, пеньку,
шерсть и кожу - ежегодную мужицкую дань помещикам.
"И за что им везти добро?! Был бы я мужиком - ни в жизнь не повез бы!
Да пусть они сдохнут!" - думал Степан.
- Не свезешь дворянину кормов - батожья не избыть, правежом изведут, -
поясняли крестьяне.
- Огнем их палить, топорами сечь, извергов, мучить кнутьем и железом! -
говорил товарищ Степана кузнец.
- Снова придет Болотников, и вся Русь возметется за ним! - утешались
крестьяне, говоря о дворянских неправдах.
Много раз по дороге в сердце Степана вспыхивала такая жгучая ненависть,
что только воспоминание о монастырском Афоньке удерживало горячую руку от
мгновенной расправы с обидчиками народа.
И все-таки Стенька еще раз не сдержался.
Не доходя Твери, Степан с кузнецом встретили помещичью псовую травлю.
На десятке коней ехали одетые в новенькие нагольн
...Закладка в соц.сетях
