Жанр: История
Степан разин книги 1-2.
...ам братья! - сказал атаман,
обращаясь опять к запорожским посланцам. - Нынче же мы от себя отправим
станицу в Москву к государю. Станем его молить, чтобы послал нас против
поляков, а тем временем будем точить сабли да коней кормить. И как только
придет государев указ...
- Часу нет ждать, атаман! - перебил Корнилу товарищ Бобы, черноглазый
молоденький Наливайко, с едва пробившимся усом и еще по-детски румяным
лицом.
- А нам без того не можно, казак! - твердо сказал Корнила. - Коли мы
сами пойдем на ляхов, то быть нам в раздоре с московским белым царем: у
государя с поляками нынче мирно. Вы польскому королю подлежите, а мы
Российской державе. - Чей хлеб едим - того слушаем!
Речь Корнилы всех словно бы озадачила. Донские молчали. Разя обвел
испытующим взглядом лица и увидал, что понизовые станичные атаманы, потупясь
в пол, согласно кивают головами и лишь верховые гости да старики, случайные
участники тайного круга, смотрят на атамана с недоумением и гневом.
Разя слегка усмехнулся, взглянув на деда Золотого.
"Вот старый дурень! Он думает, что Корнила взаправду к тому ведет! Ай,
хитер кум! Глядите, как все повернет на иной лад..." - заранее забавлялся
Разя, предвкушая атаманскую хитрость и пытаясь ее разгадать.
Красный, словно сейчас из бани, поднялся Боба.
- Не верю! Не верю тому! - гневно воскликнул он. - Слушай, Дон! Не
можем мы без допомоги домой воротиться! Когда не пойдете вы с нами, то
ляжемо все мы на землю тут, биля [Биля - возле, около (укр.)] ваших станиц,
хлеба не прикоснемся, капли воды не возьмем в рот да тут же у вас и умрем...
- Тут и умремо! - твердо повторили за Бобою запорожцы.
- Грех смеяться над бедной, поруганной Украиной! - с прежней страстью
продолжил лихой запорожский полковник. - Братцы донские! Неужто от вас, не
от своей поганой души говорил атаман Корнила?! Как сказать запорожцам, что
вы изменили братству?! - И, обведя в отчаянье взглядом всех бывших в избе,
заметив сочувствие во взорах казачества, услышав глухой ропот, Боба простер
обличающий перст в сторону атамана. - Знать, то велики дары, Корней, принял
ты от польского короля. Ляхи, ляхи купили тебя, твою совесть! - закончил
Боба.
Такой же багровый, как Боба, поднялся с места Корнила.
- Не горячись, братец Боба! - скрывая обиду на дерзкую речь, возразил
атаман. - Скажите гетману Хмелю, что мы ото всей души желаем вам одоления
недругов наших, а сабли поднять без царского изволенья не в силах... Со
слезами пойдем к государю молить, чтобы нас послал. Не так ли, браты
атаманы? Пиши, письменный! - властно обратился Корнила к войсковому писарю.
- Не бреши, собака, за всех казаков! - перебил его дед Золотый. Он
вскочил со скамьи и шагнул к Корниле. - Давно говорят, что ты продался
московским боярам, а те - кумовья панам. Что хочешь пиши со своим
письменным, а донские казаки и без Москвы пойдут воевать на ляхов.
- Старый кобель, в своей псарне свару заводишь! - крикнул войсковой
писарь. - Царская немилость падет на весь Дон. Никто за то спасибо тебе не
скажет!
- Молчи ты, чернильный пачкун! - зашипел на писаря Иван Переяславец.
Старики повскакали с мест, начав перебранку со старшиною, и не слышно
стало внятного слова, пока Корнила в нетерпении не стукнул своим серебряным
молотком по столу.
- Деды! Дед Золотый! Дед Переяславец! Добрые атаманы! Замолчь! -
потребовал Корнила. - Пошто же вы распалились? Кто на Дону не вольный казак!
Ино дело - Войско Донское, ино дело - всякий сам по себе!..
"Так вот же в чем Корнилина хитрость!" - обрадовался Разя. Он решил,
что атаман хочет обелить себя перед царем и, сняв со своих плеч ответ за
войну, развязать казачеству руки.
- Замолчь, братове! Послушаем кума Корнилу! - радостно воскликнул
Тимофей.
Войсковой атаман дружелюбно взглянул на Разю. В глазах его снова было
спокойствие.
- Войско Донское царскому величеству подлежит, и я, атаман, со всей
старшиною ему подлежим и вершим по его указу. А кто хошь - на четыре ветра
ступай, хоть с нечистым деритесь. Мы не Москва - казаков не держим! - сказал
он.
- Зови большой круг, кум Корнило! За круг атаман царю не ответчик! - с
какой-то мальчишеской ухваткой подал свой голос Разя.
Он был уверен, что Корнила этого только и ждет, чтобы откликнуться
согласием на его слова.
Но Корнила сурово взглянул в его сторону.
- Не в Запорожье живешь, кум! - строго сказал он. - Не под латинской
короной, не с польскими сеймами споришь! У нас не какой-нибудь "круль", а
его величество государь Алексей Михайлович! Наша держава в единстве, и мы
тоже русские люди и русской державе все подлежим. Не властен Дон сам собой
затевать войну, - твердо добавил Корнила. - Так пошто же скликать большой
круг?! Зря мутишь казаков!..
- А как же без круга? Мы сами сходку учнем! - крикнул Золотый.
- Что же, мы куренями, без круга, пойдем пособлять запорожцам?! -
воскликнул озадаченный Разя.
- Как хочешь, кум, - отрезал Корнила. - А кто вздумает в войсковой
набат колотить самочинством, тот государю ослушник; в цепи того да в Москву
пошлем на расправу... Пиши, письменный, - внятно продиктовал Корнила: -
"Войско Донское идти на ляхов войною не может и никому донским не велит, а
какой казак собою пойдет, и в то и Войско его величеству не повинно". На том
помиритесь, все атаманы, и тайному кругу конец.
Корнила вдруг повернулся в сторону запорожцев и ласково поклонился.
- А вас, дорогие гости, прошу хлеба-соли кушать в моем дому. За чаркой
лучше прикинем, чем может Дон пособить Запорожью да как государю в письме
писать о вашей войне с королем.
Разя побагровел он напряжения, силясь разгадать, в чем же на этот раз
хитрость Корнилы. И вдруг жар стыда окатил его с головы до ног при мысли,
что хитрости-то тут и нет никакой - Корнила сказал то, что думал.
Разя первым вскочил с места. Он позабыл старость, и давние раны, и
соловецкое богомолье. Желчь закипела в нем. Он не мог простить себе
доверчивости, которая была у него к атаману. Теперь только понял он, как
далеко зашла близость Корнилы с Москвой: старинная казачья воля оказалась
повязанной по рукам и ногам боярской веревкой.
- Тьфу ты, кум! Не кум, а собака поганый! - воскликнул он. - Охвостье
боярское, чертов ты сын! - Разя плюнул Корниле под ноги. - Бога и совесть
забыло старшинство донское... Я полк собираю. Гайда со мной, Боба! Едем со
мной, запорожцы!
И Тимофей, не глядя на атамана, шагнул за порог. "Ах, старый дурак я,
старый дурак! - бранил он себя. - Поверил такой изменной собаке!"
- Кликнем клич по Дону - все возметутся панов колотить! Едем ко мне во
станицу! - как молодой, горячась, кричал Разя уже на крыльце.
Возбужденной, шумной толпой высыпали на площадь казаки.
- Степанка! Коня! - позвал Тимофей на всю площадь.
Стенька верхом бойко и весело подскакал к войсковой избе, ведя в поводу
Каурого.
Он соскочил, чтобы придержать отцу стремя, но распаленный гневом старик
без помощи, по-молодому прянул в седло. В общем гвалте и говоре Стенька не
мог разобрать, что творится. С шумом спорили запорожцы, разбирая от коновязи
своих коней. Толпа любопытных донцов, ожидая от старшины объявления о
решениях тайного круга, тесно сгрудилась у крыльца, иные расспрашивали
выскочивших стариков, а те что-то всем объясняли, надсадно и возмущенно
крича и размахивая руками. Трудно было со стороны в этом гвалте разобрать
хоть единое слово.
На крыльцо вышел сам атаман. Стенька успел разглядеть, что лицо его
побагровело, черные брови сошлись, а глаза сверкают досадой и злостью.
- Орда татарская! Свистуны! Державной заботы не смыслите, побродяги!..
- гневно кричал Корнила. Он встретился взглядом со Стенькой и тотчас отвел
от него глаза. - Не слушайте, запорожцы, старого кобеля! Я добра вам хочу.
Ино тут, в войсковой избе, ино дома беседа вокруг хлеба-соли, - добавил он,
обратясь к запорожским послам.
- Пошли, браты!.. Наплевать на его хлеб-соль! - крикнул Разя, махнув
рукой.
- Батька, куда? - спросил озадаченный Стенька.
- Домой!
Тимофей взмахнул плеткой. Кони запорожцев рванулись вослед Каурому.
Степан растерянно взглянул еще раз на Корнилу, окруженного алыми
кафтанами войсковой старшины, поглядел вслед отцу и, склонясь к луке,
хлестнул по крупу коня. Мелькнула тоскливая мысль: "Пропал мушкет, не будет
мышастого жеребца с атаманской конюшни!"
На помощь Богдану
Во двор к Тимофею Разе, кроме гостей запорожцев, наехала буйная донская
молодежь, жадная до походов и воинской славы, - горячие и отзывчивые сердца,
да и просто те из донцов, кто думал нажиться в походе богатой добычей.
- Чтобы не стыдно мне было вам, запорожцам, в очи глянуть, чтобы не
думали на Украине, что все казаки на Дону продались боярам, поеду я с вами
сам и семя свое с собою возьму, - сказал запорожцам Разя.
Донские казаки, собравшиеся во двор Тимофея, вскочили и загудели.
Перебивая друг друга, они кричали, что тоже поедут биться с панами, обещая,
что тот возьмет сына, тот - брата, а тот сговорит соседа.
Несколько дней в Зимовейской станице длились шумные сборы. Казаки
ездили из станицы в станицу, гурьбой забредали в шинки и громко спорили за
хмельным питьем, за игрой в карты и в кости, сговаривая и товарищей
двинуться в дальний поход.
Стенька вначале таил обиду на всех, кто задевал Корнилу неуважительным
словом. Но день за днем столько дурного было сказано о войсковом атамане и
запорожцами и донцами, что Стенька поверил им. Ему даже стало казаться, что
крестный всю жизнь старался его обмануть, прикидываясь добродушным и щедрым.
"Хитрый, лиса лисович - боярский хвост! - задорно думал Степан. - Не надо
мне от тебя ни коня, ни мушкета! Пойду на войну - не такого коня отобью у
панов!.."
Шумной, хмельной ватагой съезжались казаки под окнами станичного
атамана, выкрикивали бранные речи по адресу Корнилы, московских бояр и
распевали насмешливые, озорные песни.
Молодые казаки до похода спешили нагуляться с невестами, старые
холостые волки озорничали, бродя допоздна вдоль тесных станичных улиц и
поднимая громкий нестройный гогот, когда с пронзительным визгом в разные
стороны разбегалась от них засидевшаяся на завалинке девичья стайка.
У многих казаков не хватало к походу коней, и Разя позволил им выехать
в степи за Дон, в набег на татарские табуны.
Стенька хотел увязаться в набег с Наливайкой, но его не взяли. К утру
казаки вернулись шумною ватагой, пригнали табун лошадей. Один запорожец был
ранен татарской стрелой и, не доехав до станицы, в седле скончался от раны.
Казаки делили угнанных татарских коней, а на серого коника, который
остался после убитого запорожца, кинули жребий. Стенька тоже, как и другие,
выстрогал ивовый жеребьек.
- Давай, давай! - ободрил его Наливайко, подставив свою шапку, в
которую собирал жеребья. - Может, тебе посчастливит!
Но коник достался старому деду Ничипору.
"На что такой старый поедет еще на войну!" - подумал с досадою Стенька.
Когда схоронили убитого казака, то все казаки на кладбище подняли такую
пальбу из мушкетов, будто и в самом деле уже началась битва с панами.
Все дни, пока собирались казаки из верховых станиц, Степан выходил из
себя, чтобы не отстать от других в удальстве. Он разыскал для себя и усердно
отчистил заржавленный старый мушкет, зарядил для пробы, вскинул его ко
глазу, послал пулю вслед пролетавшей чайке и осыпал осеннюю синеву неба
каскадом разбрызганных перьев.
- Вот так и панов станешь бить! - ободрительно сказал ему Боба.
Проезжая Иванова коня, Степан перескакивал высоченный, обмазанный
глиной плетень, а взявшись для Бобы выточить саблю, чтобы испробовать,
сколько остра, он подбросил вверх подаренную крестным свою новую курчавую
шапку с золотым галуном на донце и сгоряча разрубил ее пополам.
- Пропадай атаманский дар! - лихо выкрикнул он.
Возвратясь из набега на табуны, казаки рассказывали, что побили там в
схватке с десяток ногайцев. Слух об этом набеге быстро дошел до ушей атамана
Корнилы. Из Черкасска, из войсковой избы, прискакал к Тимофею посланец
Ходнева, войсковой есаул.
- Чего вы нагайцев задорите воровством? - сказал есаул. - На Дону
нарушаете мир и до самой Москвы шумите. Ехать так ехать! Нечего мешкать. А
не то вот пришлют от царя указ не вступаться в драку - что тогда станете
делать?
И все разом стихло. Так бывает в семье перед дальней дорогой, когда,
нашумев и насуетившись с укладкой, все вдруг присядут и замолчат.
Тимофей объявил своему полку наутро поход.
Рано с вечера казаки полегли спать, чтобы выступить еще до восхода
солнца. Но взволнованный Стенька не мог заснуть.
В эти дни Тимофей был суров, озабочен, и Стенька не смел приступить к
нему со своей заботой о том, что ему для похода не хватает коня. "Неужто мне
ехать на старой Рыжанке!" - раздумывал он. Рыжанка уже года три не ходила
под седлом. Когда-то она была доброй кобылой, но в последние годы ее
впрягали только в телегу; а Дубок, ее сын, был молод еще для объездки. "Каб
месяца на три попозже! Отстанет старуха от всех", - думал Стенька. Он встал
и пошел в конюшню, чтобы подсыпать старой кобыле овса. "Только б до битвы, а
там застрелю пана - и добуду конягу", - решил наконец Стенька.
Когда, возвратясь в курень, юный казак улегся, сквозь полусмеженные
веки он долго еще видел мать, которая не ложилась, а, сгорбившись, молча
сидела с иглой над Каким-то шитьем. В эти последние дни она так осунулась от
безмолвной покорной печали, глаза ее впали, и она то и дело, взглядывая на
трепещущий огонек светца, отирала их подолом. У Стеньки сжималось сердце от
жалости: вот все они покидают ее, и останется мать с одним маленьким
Фролкой.
А может случиться, что Стеньку убьют на войне, - ведь бывает! Хотелось
вскочить и обнять ее, заплакать от жалости к ней и к себе... Но казак
сдержался. Он крепко закрыл глаза и, больше не видя лица опечаленной матери,
быстро уснул...
Разя всех разбудил, когда над Доном еще было туманно и мглисто. Казаки
встали, немногословные, задумчивые. Молчаливы были и женщины, кормившие их
перед походом. И вдруг Тимофей постучал ложкой о край миски.
- Седлай! - сказал он негромко, но повелительно. И все разом повскакали
с мест.
Иван и Стенька, как всегда, за едою сидели рядом. Мать кинулась к
Ивану.
- Дытынка моя! - простонала она, припав к нему на грудь.
Маленький Фролка тоже заскулил, вцепившись в подол матери.
- Не вой, мать, не вой! Пусти казака седлать. Еще двое дытынок тебе
остаются, - сказал жене Тимофей.
И только тут Стенька понял, что батька не возьмет его на войну, как
никто не берет казаков-малолетков. А он, Стенька, уже больше недели
красовался в седле, размахивал саблей, кричал о походе. Теперь все ребята в
станице его засмеют за такое бахвальство.
Он вскочил, кинулся вон из избы и скрылся.
Но Тимофей, как бы ненароком, заглянул в пустое дальнее стойло темной
конюшни и наткнулся на среднего сына...
- В самом углу на шпинке та уздечка, - сказал он, как будто сам послал
Стеньку сюда за уздечкой. А потом добавил: - Уходим с Иваном, а дом на тебя
кидаем, казак. Смотри, не дай бог, нападут крымцы, не посрами Дона! Видел я:
славно ты рубишь саблей, не хуже владаешь мушкетом. Покажи тогда, что ты сын
Тимофея Рази!
"Знает ведь старый, что врет, - не полезет хан, когда Дон казаками
полон!" - подумал Стенька и упрямо вырвался от отца.
Он не вышел их провожать со всеми.
Выйти к Дону, проводить казаков, а потом от плетня воротиться во двор с
женщинами, чтобы вечером мирно лечь спать в привычной, спокойной избе,
пропахшей хлебом да кислой капустой?! И Стеньке вдруг опостылел отцовский
двор, завешанный широкими рыбацкими сетями, садик под окнами с десятком
полуобнажившихся яблонь да вишняком, покрытым красными листьями, и заново
просмоленный челнок, опрокинутый под навесом, который сам Стенька с такой
любовью смолил только две недели назад, собираясь всю осень рыбачить.
В смятении и какой-то растерянности глядел Степан на опустелый двор, на
смешных длиннолапых щенков, игравших у конуры, на допотопную "каменную"
пушку [Каменная пушка - и для того времени старинная, стрелявшая каменными
ядрами. В XVII веке она уже не употреблялась], по кличке "Жаба", стоявшую во
дворе еще с юности Тимофея.
Стенька припоминал рассказ о том, как однажды, во время далекого похода
казаков, прокравшись степью, отряд едисанских ногайцев сел на ладьи и явился
в виду их станицы. В тревоге собрались тогда соседки казачки во двор к
Разихе, а она наскребла по старым пороховницам пороху, всыпала его в лотку
"Жабы", туго забила заряд, зажгла фитиль... И вовремя квакнула "Жаба":
тяжелое ядро угодило каким-то случаем в самую переднюю ладью и проломило ее
днище. Тогда повернули разбойники вниз по Дону и скрылись...
"Нет, не наедут! Брехал мне в утеху батька!" - подумал с обидой Степан.
Он посмотрел на сокола, сидевшего на жерди у крыльца. Не кормленный в
предотъездной суматохе, сокол громко кричал, непрестанно вертя головой,
вытягивая и вбирая шею, глядя круглыми злыми глазами в глубокое синее небо,
в котором, крича, пролетали на юг тяжелые вереницы гусей. В воинственной
тревоге сокол взмахивал крыльями, но короткая серебряная цепочка на
когтистой ноге не пускала его. Даже воробьи, разлетавшиеся от конюшни при
взмахах широких крыльев хищника, то и дело опять собирались в стайку и
беззаботно чирикали, не обращая внимания на скованного пленника.
Степан подошел к соколу, надел рукавицу на руку и отстегнул цепочку. В
воздухе затрепетал звон колокольчиков. Жалобно пискнули, хоронясь кто куда,
воробьи, но Стенька сдержал своего любимца. Не заходя в курень, он задами
ушел со двора...
Он не вернулся в тот день домой. Поймав в степи за станицей соседского
мерина, Стенька взнуздал его и без седла, с соколом на рукавице, в обиде на
всех, уехал на травлю...
Баламута
Никакая беда не нарушала донского мира в отсутствие Тимофея: ни с
кубанской, ни с крымской стороны враги не подходили, и казаки сидели по
своим домам, гуляли по базарам, торговали да пили вино, а то тешились охотой
на кабанов да сайгаков или рыбачили на Дону. Со взрослыми ездили и казачата.
Но Стенька не мог успокоиться никакой потехой. Ратные мечтанья
тревожили его и днем и ночью.
Выезжая с соколом на охоту, взлетев на подросшем Дубке на один из
курганов, Стенька жадно вглядывался в степную даль, втягивая носом сухой
ветер, и ему казалось, что в далеком облаке у заката он видит бьющихся
всадников и ветер доносит до него сабельный лязг, конский топот и грохот
мушкетной пальбы...
Редко и скупо долетали на Дон вести о донских казаках, ввязавшихся в
драку украинцев с панскою Польшей. То говорили в народе, что запорожцы
побили панов, то был слух, что паны побили казаков и сто человек полковников
и атаманов казнили в Варшаве.
"Собрать со станиц молодых казаков - ударить батьке в подмогу! - мечтал
Степан. - Кликнуть клич к молодым - и слетятся, как соколы, биться за
правду".
Минуло уж больше полугода после отъезда Рази. Голос Степана возмужал и
окреп, широкими стали ладони, и он, словно почуяв свою зрелость, нетерпеливо
взялся смазывать салом отцовские ружья, пистоли и сабли, оставшиеся дома,
вычистил пороховницы, боевую сбрую, как будто собрался в поход.
Все неотвязнее и чаще возвращался Степан сердцем к своей мечте о походе
на Украину и наконец поделился ею с друзьями, призывая с собой есаульского
Юрку Писаренка и еще четверых юнцов.
После купанья в Дону, лежа под сенью верб, пересыпая песок между
пальцами, Степан уговаривал их идти на панов.
- Да что за станица - пять казаков?! - воскликнул Юрка. - Сбираться,
так в сто человек, не менее!
- А поехать по всей округе. У каждого есть в соседних станицах дружки.
Сговорим дружков, те - своих, а ден через десять и вздынемся разом!
Все утро сговаривались они, под каким предлогом поехать в соседние
селения.
И вдруг на другое утро Стеньку позвали в станичную избу.
"Али о батьке дурные вести?!" - в тревоге подумал Степан.
Станичный атаман встретил его суровой усмешкой.
- Мыслишь, батьки нет, так ты и велик возрос? Уздечкой некому постегать
по сидельному месту?!
- Какие вины на мне? - задорно спросил Стенька, ожидая, что нагоняй
последует за ловлю рыбы в неуказанный срок.
- Рано затеял, казак, спорить со всем Войском, - неожиданно сказал ему
атаман. - Батька твой сомутил казаков, - ему круг простит ли - увидим, - а
ты, баламута, станешь еще казачьих детей путать, то тебе быть под плетью в
науке. А вздумаешь сам уходить - изловим, на цепь посадим, - пригрозил Юркин
отец.
Стенька выскочил из станичной избы красный от негодования на
предательство товарищей.
Шагая мимо чьего-то двора, он со злостью ткнул сапогом чужой обветшалый
плетень и выдернул из него крепкий, тяжелый кол.
Стенька выбежал на песчаную косу, к постоянному месту их бесед и
купанья. За ивняком, где стояли в воде челны, он услышал ожесточенные крики
и брань. Здесь рослый парень-чужак в лаптях и худом зипунишке яростно
отбивался веслом от пятерых казачат-подростков. Стенька по одежде признал в
нем беглеца из дальних московских краев.
Чувствуя перевес на своей стороне, казачата, окружив чужака, уверенно и
жестоко наносили ему удар за ударом веслами. Стенька и сам беспричинно
недолюбливал пришлых ободранных попрошаек, бродивших от одного куреня к
другому с плаксивыми жалобами и причитаниями.
- Тю-у-у! Стенька! С колом! - крикнул Юрка. - А ну, заходи от реки. Дай
ему по башке, да покрепче!
Вся бывшая до этого злость на предателей разгорелась в Степане.
- Ну-ка, пятеро на двоих! - кинул он вызов в лицо обалдевшим от
неожиданности казачатам и внезапным ударом выбил весло из рук Юрки...
Одним скачком оказался Стенька рядом с московским бродягой и стал с ним
плечом к плечу.
- А-а, ты Дон продавать? Казаков продавать, гадюка! - выкрикнул Юрка.
- Переметна сума! Изменщик! - кричали ребята, кидаясь на Стеньку.
- Колоти переметчика, братцы!..
Но, несмотря на задор, они под натиском ободренного неожиданной помощью
"москаля" и разозленного Стеньки начали уже отступать в кусты ивняка. Как
вдруг, - Степан не успел защититься - кто-то ударил его ребром весла по лбу.
Кровь залила лицо.
- Побе-еда-а! Ур-ра-а! - торжествующе крикнул Юрка, и остальные все
подхватили его клич.
Не замечая ударов и боли, с залитым кровью лицом, Стенька с такой
стремительной яростью кинулся на ребят, в глазах его было столько свирепой
решимости, что те в смятении побежали спасаться на кручу, в кусты.
Стенька рванулся преследовать беглецов, но товарищ схватил его за
рубаху.
- Сигай в чалнок, в чалнок! - крикнул он и подтолкнул к воде Стеньку.
Степан прыгнул в ближайший челн. Бродяга толкнул челн от берега и тоже
вскочил за Степаном... Им вдогонку летели камни, раздавались крики и свист
казачат, оставшихся на берегу и снова почувствовавших себя победителями.
Сильными взмахами весла Стенькин новый товарищ выгнал челн к середине
Дона.
- Как тебя звать? - спросил Стенька, склонясь к воде и обмывая с лица
кровь.
- Сярежка, - отплюнувшись кровью, ответил бродяга.
- Рязанских зямель? - передразнил его Стенька, узнав по говору. - За
что на тебя напали? - спросил он.
- За рыбну снасть. Рыбу хотел покрасти... Не явши два дни, и рыбачить
нечем. Хотел наймоваться в работу - никто не наймует, а христарадничать мочи
нет...
- Греби туды, к острову, - решительно сказал Стенька. - Правей бери, к
вербе, сейчас я тебя накормлю...
Ловко поймав ветку вербы, Степан подтянулся к стволу, за который у
самой воды была привязана им веревка от снасти. Приготовясь тянуть тяжелую,
полную рыбы сеть, он чуть не плюхнулся в воду, когда выдернул куцый конец
обрезанной бечевы. Хмуро и вопрошающе взглянул он на товарища.
Бродяга, поняв по взгляду Степана, в чем дело, и как бы снова готовясь
к драке, покрепче перехватил весло.
- А ты не больно лезь, знаешь! - ощетинился он. - Я в заступу тебя не
кликал. И тебя побью, коли станешь...
Степан ничего ему не ответил и опять наклонился к воде, чтобы смыть с
лица все еще льющуюся кровь.
- Слышь, Стяпанка, я ловок мырять в воде, уж я твою сеть разыщу, -
сказал смущенный Сережка.
Он живо скинул с себя все до нитки.
- Держись! - крикнул он и, наскоро перекрестившись, скакнул с челна в
воду...
Беглец из рязанских земель
Новый товарищ Стеньки был рассудительный и спокойный. Взращенный не на
казачий лад, не знавший гульбы и забав, он не привык есть даром свою
краюшку, не умел лежать на боку без дела, и когда Стенька поселил его у
себя, - на дворе Тимофея начало все приходить в порядок: Сергей почистил
конюшню, нарезал нового дерна для крыши и починил плетень. Ему всегда
хватало работы: то он очищал колодец, спустившись в него на вожжах, то
зашивал изношенную ездовую сбрую, конопатил челн или штопал все-таки
пойманные им в Дону рыбацкие сети.
Соседи Рази, увидев работу Сергея, стали его звать к себе для таких же
дел. И с какой-то угрюмой застенчивостью Сережка принес из своего первого
заработка новые чеботы матери Стеньки и пряничного петуха для Фролки.
- Ты, чем дары-то дарить, прежде лапти сменил бы на сапоги. Ведь срам
товарищем звать: в лаптищи твои все перстами тычут! - сказал ему Стенька.
- И то ведь! А мне и никак не в розум! - воскликнула Разиха.
Она пошла в клеть, порылась в ларе и внесла для Сергея столетней
давности и небывалой крепости громадные сапоги Тимофея.
- Примерь-ка.
- Вот так обу-ужа! - почтительно удивился Сергей, натягивая пудовый
сапог. - Небось с Ильи Муромца, что ли, по плоте дубовых!..
Левый глаз Сергея был покрыт мутно-белесой пленкой и ничего не видел.
За несколько недель Степан только и узнал от нового друга, что у него
под Рязанью остались мать и сестренка. Но однажды, уже осенью, Сергей
обмолвился, невзначай сказав, что вместе с женой косил сено.
- Аль ты женат? - оживился Стенька, польщенный тем, что его лучший
товарищ - уже совсем взрослый и даже женатый парень.
- Была жена, - нехотя ответил Сергей. - Была да вся вышла...
- Куды ж она делась?
- Утопла. Собой в воду кинулась и утопла, - будто выдавил из себя это
признанье
...Закладка в соц.сетях
