Жанр: История
Степан разин книги 1-2.
...в! Что же ты на Дон не воротился? Знать, с
саблей-то веселее в седле, чем в атаманских справах путлякаться? Вот и я
так-то мыслю, что веселей. Тоже саблей махаться приехал. Повоюемо вкупе
теперь с панами! Давно уже я им задолжался, латинцам проклятым, - весело
приговаривал войсковой атаман, обнимая Степана и будто бы не замечая в нем
никакой перемены к себе. - И для тебя есть подарки, Стенька, казачка
прислала.
- Здорово! Здорово, дети! - весело приветствовал Корнила подходивших
казаков.
От атамана так и несло радушием и теплотою родного Дона. Он привез с
собой воза три подарков для казаков, и многие от души ему кланялись за
заботу...
Не было стремительней и бесшабашней в боях войска, чем казаки, и во
многом казачьим станицам были обязаны русские воеводы за то, что панское
войско, неся большие потери, дрогнуло и неудержимо покатилось к Варшаве.
Видя, что никакой союз уже не в силах помочь разбитым польским войскам,
коварные крымцы, пришедшие им на помощь, как десять тысяч разбойников
ринулись по польским же селам и городам, зажигая дома, угоняя скот, увозя
пожитки несчастных жителей и захватывая в неволю крестьян вместе с женами и
детьми...
Только тогда паны сенаторы и комиссары сейма поняли, что они оказались
жертвой шведско-турецкого сговора, что они попались в ловушку. И они
предложили России снова начать мирные посольские съезды.
Ратные трубы с обеих сторон опять затрубили отбой.
Битвы меча опять уступили место "битвам мудрости".
После начала переговоров, когда войска обеих сторон остановились там,
где застало их перемирие, Корнила заехал в гости к Ивану.
Иван, погрозившись бровями брату, принял войскового атамана с почетом,
поставил вина, польского стоялого меда.
- Ну, как там послы? Небось ныне поляки отступятся ото всей Украины?! -
спросил за чаркой Иван.
- А я, Тимофеич, так мыслю, что наши послы правый берег им сами
уступят, - ответил Корнила. - Хлопот с Украиной много. Народ беспокойный:
повсюду вокруг мятежи, беснованье. Все хлопы в казацтво полезли, взялись за
ружье и к волам не хотят ворочаться... И хлеба уже некому стало пахать!..
- Побивают шляхетство? - сказал Иван.
- Расходились! - качнув головою, с неодобрением подтвердил Корнила. - У
них и казацкая шляхта большая. Я слышал, казацкая шляхта сама страшится
большого повстанья да хочет под польского короля.
- За что же мы кровь проливали, когда бояре опять отдадут Украину
панам?! - воскликнул Степан. - Измена в боярах!
- Стенько, язычок пришил бы! Не дома! На войне такие-то речи невместны!
- одернул Корнила.
- Больше бояр вы боярщики, значные казаки, - поддержал захмелевший Иван
Степана. - Вы бы не то что пол-Украины - вы бы и всю Россию испродали
начисто ляхам, лишь бы боярский обычай не нарушать. Он вас кормит, боярский
обычай! Не вы ли, страшась Ивана Болотникова да его мужиков, за Владислава и
Сигизмунда вместо с Заруцким бились?! Вот на Дон воротимся - потолкуем, чей
верх!..
Иван спохватился и прикусил язык, но Корнила уже поймал его
неосторожное слово и спрятал свой взгляд, заставив себя смириться.
- Брось, друг Иван Тимофеевич, - спокойно и рассудительно сказал он. -
Не к месту нам свариться здесь. Дома встретимся - спорить станем, хошь за
чаркой, хошь на кругу. А тут нам негоже!..
Атаман уехал, а Иван Тимофеевич не мог простить себе, что во хмелю
распустил язык и так откровенно высказал свои тайные мысли перед Корнилой...
Вплоть до самого перемирия станицам Ивана Разина давалась удача в боях.
Они бились с войсками польского коронного гетмана Потоцкого.
Свои особые расчеты были с коронным гетманом у семейства Рази: это люди
Потоцкого захватили тогда старого полковника Тимофея Разю и нанесли ему
множество ран, от которых казак захирел да так уже и не оправился больше.
Не зная врагов по именам, казаки замечали приметы самых искусных и злых
противников, давая им свои клички и прозвища.
- Вон в дозоре красуется тот длинный, оглобля, что зарубил Петра
Плошку. Добрался бы я до него! - ворчал Степан, наблюдая с холма за
польскими разъездами, маячившими на опушке небольшого лесочка. - В последнем
бою я чуть было не срубил его, - досадовал он, - ан снова из рук ускочил...
- Вот ведь лихо казацкое - воеводы! - бранились донцы. - Еще бы не боле
двух недель - и пировали бы мы в Варшаве!
- А вон скачет мой на рыжей кобыле! - с сожаленьем вздыхал Сережка
Кривой. - Саблю я вышиб из рук у него, а сам, проклятый, ушел!
- С пером?
- Он. Хитрющий! Саблей не смеет драться, а из мушкета - ловок. Сколь
казаков сгубил: Муху его пуля достигла, Головня от него пропал, Еропка
Костяник застрелен...
- А мне бы гетмана в руки добыть, так иных бы всех вам покинул, -
замечал Иван Черноярец.
Так переговаривались они, лежа за холмом возле отбитого у поляков
хуторка.
- Ныне уж не достать ни панов, ни гетманов. Как стала наша удача, так и
войне конец.
Казаки стояли там, где застало их перемирие, и держали только дозы. Им
было приказано быть наготове к бою, чтобы избегнуть вражеского коварства, но
в битвы самим не вступать.
И вдруг однажды за лесом, впереди хуторка, началась перепалка из ружей.
Казаки встрепенулись и повскакали на ноги, силясь увидеть с пригорка, что
там творится, но лес скрывал происшествие.
Есаул головного дозора Степан не мог допустить мысли о том, что где-то,
совсем недалеко, происходит стычка, а он и не знает, что там такое.
Степан мигом вскочил в седло и выехал за околицу. С ним помчались Иван
Черноярец, Сергей Кривой, Еремеев да еще с десяток ближайших товарищей.
С хуторского пригорка они пустились к недалекому лесу, за которым
стояли поляки. И вдруг навстречу им замелькали красные запорожские шапки и
засвистали польские пули. Степан узнал своих запорожских друзей - Григория
Наливайку и Бобу.
Около сотни конных поляков выскакало из-за леса, преследуя полусотню
запорожцев. Но, увидев донских казаков, поляки вдруг задержались, поворотили
коней и скрылись в лесу...
- Здоровы бувайте, донские! Здоров, Стенько, - крикнул Наливайко.
- Чего вы поцапались, дядько Ондрию? - спросил Степан Бобу, когда они
съехались. - У нас ныне с ляхами мирно. Послы наши с ними сидят.
- Боярские послы нам не заступа! - возразил седой запорожец. - Послы
вражьим ляхам хотят продать Украину. К бисовой матке ваших послов, нехай они
сдохнут вкупе с панами, черти!
- Чей хутор? - спросил Наливайко.
- Хутор наш. Там донские.
- Едемо к вам, там расскажем, - пообещал Боба.
И пока запорожцам перевязывали на хуторе свежие раны, Боба и Наливайко
рассказывали, как украинские казаки, собранные под рукою отважного кошевого
атамана Сирка, прослышав о польских съездах, выбрали полковника Бобу с
товарищами, чтобы донести до панов и бояр голос украинского казачества.
Вначале паны не хотели допустить запорожцев к беседе послов, а когда их
все-таки впустили в посольскую избу, казаки услыхали такое, чему не верили
уши: паны и бояре сговаривались разделить Украину по Днепр между Россией и
Польшей.
В гневе, с шумом повскакивали казаки со своих мест и тут же самым
крепким казацким словом поклялись, что не дадут хозяйничать над собою ни
толстозадым панам, ни бородастым продажникам - царским боярам.
Запорожские посланцы возмутили и бояр и панов. На следующее посольское
сидение запорожцев не позвали, но они все же пришли туда сами. Поляки при
виде их встали и заявили, что возвратятся к беседе только тогда, когда
казацкое "быдло" покинет посольскую избу. С этим поляки ушли.
Думный дьяк предложил запорожцам остаться в посольском стане, обещая,
что русские послы будут рассказывать им обо всем, что творится на съездах, и
держать с ними совет. Но Боба и Наливайко отрезали, что не хотят даже
косвенно быть сообщниками в таком неслыханно постыдном торге.
- Ты сам суди, думный дьяче, да как же совет держать с вами, когда ваш
собачий съезд к тому, чтобы нашу родную мать за хвосты двух коней привязать
ногами да надвое разодрать ее, бедную Украину нашу! О чем же тут с нами
совет?! Не будет тут ни казацкой руки, ни единого казацкого слова приложено
к вашей языческой справе. Вернемся к своим и всех призовем на коней, как при
батьке Богдане. Хай горит до скончания века война, хай льется невинная кровь
наших жен и детей, хай забудут нас белый царь и весь русский народ, - а мы
не дозволим, чтобы наш батька Днипр рассек нашу мать надвое, будто саблей.
Запорожцы вскочили по седлам и пустились назад к своему войску. Но,
должно быть, польские послы успели шепнуть своим воеводам, и те по дороге
выставили засаду, чтобы истребить до единого запорожских послов и не дать им
посеять возмущение на Украине. Вот тут за лесочком поляки и грянули из
засады на запорожцев, возвращавшихся в войско Сирка...
- Все загнием, а все-таки не покоримся! - говорили донским казакам Боба
и Наливайко, а за ними и прочие казаки. - Не стало Богдана, да все же не
сирота Украина. Мы сами ее бороним от боярской и панской неправды!
- Мы подобру пришли к царю в подданство, а не хочет он крепкой рукою
отстаивать нас от врагов, то станем войною и на царя, и на бояр, и на ляхов
с их проклятым крулем! - со слезами обиды в голосе говорил донцам старый
Боба. - Турецкий султан нас хочет забрать под себя - и он не осилит! С самим
Вельзевулом в сабли ударимся за единую мать - Украину! Одни будем биться со
всеми врагами - с панами и с Крымом!..
- Айда, поколотим панов, атаманы! - горячо воскликнул Степан. - Поможем
полковнику Бобе с товарищами пробиться к своим! Не дадим им загинуть в
панских засадах!
Степан сказал то, что думали все, и на его призыв что было донцов возле
хутора - около трехсот человек - все повскакали в седла...
Поляки не ждали такого отпора. Они были готовы напасть лишь на горстку
запорожских послов с их охраной, а нарвались на целую донскую станицу.
Прогнав поляков за дальний лес, донские казаки далеко еще проводили
своих гостей, обнимались, крепко жали им руки и долго стояли у дороги, махая
запорожцам мохнатыми бараньими шапками.
А когда донские возвращались назад на свой хутор, навстречу им из лесу
выехали два польских полковника, думный дьяк Посольского приказа Алмаз
Иванов и окольничий князь Дмитрий Долгорукий, брат воеводы.
- Отколь скачете, казаки? Где гостевали? - строго спросил Долгорукий.
- Гостевать не гостевали, князь, а гостей провожали. Хоть белый день, а
разбойники своеволят, на добрых людей нападают, - ответил Степан Тимофеевич.
- Пшепрашем слухачь, Панове комиссары, как бранят казаки крулевское
войско. Крулевски жолнеры - то для них есть разбойники, а запорожски быдла
есть добры люди! - гневно сказал надутый и важный польский полковник. -
Гонор шляхетский не может того терпеть, чтоб нас поносили таким словом.
- Пошто вы напали на польских гусар? - спросил старый дьяк Степана. - И
вы ли, казаки, напали вперед или на вас напали?
Алмаз хотел помочь казакам, чтобы они могли оправдаться, но Степан не
стерпел.
- Не на нас, так на братьев наших ляхи напали, - ответил Степан. - Не
может донской казак смотреть, как братьев его запорожцев паны катуют. А
когда доведется еще увидеть - и снова дадим свою помощь!
Мрачно усмехнулись в усы польские комиссары. Московские посланцы
нахмурились. Сказав казакам, что послы не могут вершить посольство, когда
казаки нарушают мир, и пригрозив нарушителям наказанием, они отъехали с
хутора.
Поутру на другой день с большой свитой, в которой был и Корнила Ходнев,
прискакал на хутор сам воевода князь Юрий Алексеевич Долгорукий. Черные
брови низко сползли на круглые, немигающие глаза, рука крепко сжимала плеть
и била концом ее по отвороту высокого сапога. Казаков собрали пешими. Пешим
вышел к боярину и походный донской атаман Иван Тимофеевич, которого не было
накануне на хуторе.
- Что же ты, атаман, почитаешь себя выше всех в государстве российском?
- грозно спросил, не сходя с коня, Долгорукий. - Послы государевы за мирное
докончанье хлопочут, а ты со своими шарпальниками войну раздуваешь. Между
державами - свару?! Комар ничтожный, худой мужичишка!..
Ивану было легко оправдаться, но он не хотел.
- Князь Юрий Олексич! Ты не гневись, ты наше казацкое сердце своим
воеводским сердцем почуй. Запорожцы нам братья родные, а их побивают
латинцы. Как стерпишь? - с жаром воскликнул Иван. - Ведь мы и они -
православные люди!
- Терпи, - раздраженно остановил Юрий, - ныне братьев нашел -
мятежников, а завтра скажешь - крымцы тебе кумовья, а там - турки тебе
сваты... Родни многовато!
- Вот ты нас, казаков, шарпальниками назвал, князь-боярин! - настойчиво
продолжал Иван. - Мы разумеем, что во гневе сказал, не возьмем твое слово в
обиду. И ты не возьми в обиду моего противного слова: как ты хочешь, а мы с
запорожцами братья! Не можем глядеть на их беды молча. Спроси у каждого
казака, хоть Корнилу Яковлевича спроси.
- Так, князь-боярин! Верно сказал атаман! - закричали казаки.
Но Корнила смолчал.
Долгорукий, натянув узду, сжал кулаки и метнул на казаков ненавидящий
взгляд. Конь заплясал под боярином, и с удил на сапог Ивана капнула белая
пена. Но Иван не сдвинулся с места. Он встретился взглядом с братом и,
заметив волнение Степана, неприметно и молча погрозил бровями, остерегая его
от вмешательства.
- И еще, уж дозволь мне сказать ото всех донских казаков, князь-боярин
Юрий Олексич! - твердо продолжал он. - Почитаем мы, все казаки, твое
воеводское мужество, ратный ум и искусность. Под началом твоим с врагами
сражаться всегда рады. Никто не хотел бы лучшего воеводы. А ныне нам слышно,
что покоряешься ты Афанасию Ордын-Нащокину, а тот будто совесть латинцам
продал... Всем польским панам он друг и приятель. Страшится, что украинские
хлопы побьют шляхетство, затем и надумал, спасая панов, разодрать Украину.
За то ли весь русский народ обливался кровью?! Затем ли панов мы до самой
Варшавы гнали? За Украину нас звал государь на войну, за братскую правду!
- Что брешешь! - прикрикнул боярин. - Как смеешь ты царских послов
судить, мужичище!
Но Иван не смутился вспышкой боярского гнева. Полный мужественного
достоинства и спокойной уверенности, стоял он перед Долгоруким.
- Ведь как вы ни хороните концы, а все равно слышно в народе, что судят
послы не по-божьи. Ведь слышит народ, что хотят они надвое разодрать
Украину, - решительно продолжал Иван. - Обидно и горько то запорожцам. Никак
они в том не смирятся. А нам стоять тошно, боярин. Не устоим, когда на
глазах у нас казаков терзают...
- Изменничаешь! - прошипел боярин, сжимая плетку в руке. - Твое ли
мужицкое дело судить о посольских спорах?! Когда то бывало?!
- В том нет измены, боярин, - глядя ему в глаза, твердо сказал Иван. -
Пошли нас драться, и головы сложим до одного... А ныне войны нет и свежие
казаки пришли с Дона. Пусть Корнила Яковлич, по обычаю, сменит нас. Ты нас
отпустил бы, князь воевода! А надо будет с ружьем встать - зови, и тотчас
прискочим назад!
- Разбаловал я тебя, атаман: долго слушал, - ответил боярин. - Ни
одного мужика во всю жизнь столь долго не слушал!
- Спасибо, боярин! - с прежним достоинством вставил Иван.
- Теперь помолчи, - оборвал Долгорукий. - Мой воеводский указ - тут
стоять, где стоите! Покуда на вас никто не напал, драки не затевать с
королевским войском. А буде еще затеете драку - и оправданий слушать не
стану, казню! Вы государю холопы и слова без воли моей не смеете молвить, не
то что лезть в битву.
При слове "холопы" среди казаков прошел ропот. Но Долгорукий больше уже
никого не слушал, он считал, что и так оказал им большую честь и унизил
перед ними свое боярство. Сказав последнее слово и повернув коня, он, не
прощаясь, умчался со своей дворянскою свитой. Только Корнила остался и
тяжело соскочил с седла.
- Теперь я скажу, дети! - отечески произнес он. - Срамите вы все
казачество непокорством. Ведь эко наплел боярину слов-то постыдных. Не
атаман - пустобрех! И так я насилу отговорил воевод. Уперлись на том, чтоб
тебя казнить за раздоры с Польшей.
- Не Иван налетел на панов. Я с ними в драку вечор ввязался. Ивана и не
было с нами! - вмешался Степан. - А станут паны сами лезть - и опять никакой
боярин нас не удержит!
- Мятежникам в войске милости нет, - будто не слыша его, продолжал
Корнила. - Еще станете Дону с Москвой раздоры чинить - и забудете к Дону
дорогу. Войско судить вас будет, и Войско Донское само вас казнит.
- В Запороги уйдем! - крикнул Сергей Кривой.
- Ступай от нас, панский заступник, латинец! - подступив к Корниле, со
злостью воскликнул товарищ Стеньки, Митяй Еремеев. - На Дон придем, полетишь
к чертям с атаманства!
- Холопов каких боярам нашли! Корнила - холоп! - слышались крики.
- Уходи, Корней Яковлич, не горячи казаков, - спокойно и резко добавил
Иван. - Много на Дон дорог, и мы ни одной не забудем. Нет над Доном бояр, и
ты не боярин. Хозяева Дона - мы, казаки. Придем домой, то рассудим, кто
прав. Посмотрим, кого казаки оберут в атаманы всего Войска!
- Казаки, сидайте по коням. На Дон! - крикнул кто-то в толпе.
- По коням! - громовым голосом подхватил Степан.
- Крестник, Степанка! Смотри береги башку. Потеряешь - назад не
воротишь! - с угрозой остановил Корнила.
- А вы, казаки, помолчите, коль старшие спорят, - твердо сказал Иван,
обратившись ко всем остальным. - Слышь, Корней Яковлич, - продолжал он, -
нам не стоять тут без дела. Ты понизовских привел казаков, и нечего тебе зря
увиваться боярским хвостом. Сменяй наши станицы, как повелось от дедов, а мы
подадимся к домам. То и сказ!
- Никто без меня отсель не уйдет, и раньше меня на Дону никому не
бывать! Покончим войну - и воротимся вместе! - заключил Корнила, круто
поворотился, тяжко взвалился в седло и ускакал вдогонку воеводам.
Иван Тимофеевич ехал впереди полуторатысячного войска, которое уходило
на Дон. Он понимал, что сделал отчаянный шаг, и теперь или он одолеет, или
будет смят и расплющен... Только бы поспеть да кликнуть клич, разослать еще
с дороги гонцов по станицам, чтобы звали всех поспешить в Черкасск для
избрания новой старшины.
"Нагрянуть, поставить у войсковой избы свое знамя, собрать круг,
свернуть богачевскую понизовую знать, а потом сесть там войсковым атаманом и
наладить во всем прямой старинный казацкий уклад, да чтобы его никто не
посмел нарушить. Соединить воедино всех казаков - от Буга до Яика", - думал
Иван.
Старые донские верховики хорошо понимали, что домовитые легко не
дадутся. Знали, что трудной будет борьба. Но захватить казацкий Дон в свои
руки было давнишней мечтой верховых, не хватало только смелого, сильного
вожака. И вот он нашелся в лице Ивана. Многие из них понимали, что, может
быть, не обойдется даже без крови. Но и к этому они были готовы.
Молодежь не умела видеть так далеко. Она гордилась своим решительным и
смелым атаманом, гордилась собою, своей непокорностью боярскому покрику
Долгорукого и неустрашимостью перед угрозами воеводского подголоска Корнилы.
Удалые и озорные песни молодежи звенели весь день по пути над полями,
лугами, рощами и перелесками.
Казаки не останавливались весь день. Только один час дал им Иван
покормить коней на заливном лугу возле берега какой-то небольшой речки, и
снова пустились они в путь, не уставая возбужденно вспоминать вчерашний
приезд воевод и Корнилы и издеваться над войсковым атаманом и его угрозами.
Пусть-ка теперь он почешется, толстопузый! Куда ему деться, куда уйти! Никто
не отпустит его с последними казаками покинуть воеводскую рать да бежать
Ивану вдогонку!
Но к вечеру уже всем надоело говорить о Корниле. На привале повели
казаки другие беседы, и долго не смолкали в лесу у потухших костров
задушевные речи о заветных рыбных местах на Дону, о звериной ловле, о
молоденьких, пригожих казачках.
"Не разумеют еще того, что увел я их не для тихой жизни, не для
рыбацких сетей да соколиной травли! - думал Иван, прислушиваясь к этим
беседам. - Ох, и шумная жизнь пойдет на Дону! Когда-то, когда еще до конца
одолеем мы домовитых!"
Степан понимал, что брат решился на опасную схватку, но верил в его
победу. Иван представлялся ему таким человеком, который рожден повелевать и
покорять. К тому же за ним правда, народ, - за ним столько людей, сколько
голытьбы на Дону. А где же столь взять богатеям?! Много ли их! Что за сила!
"Кому же, как не Ивану, стать войсковым атаманом! - думал Степан. -
Вовремя замыслил он грянуть на Дон. Вот бы батьке порадоваться на старшего
сына!"
Долго лежал Степан молча, когда все уже заснули, и последняя мысль его
была не о великом смятении Дона: слушая шум листвы под ночным ветром и глядя
на звезды, он задумался о жене, о сыне, да так и уснул... Усталые за день от
дальнего перехода, задремали и сторожа по концам казацкого табора...
Иван Тимофеевич размышлял о предстоящем прибытии на Дон и о борьбе,
которую он затеял. Он был уверен в конечной победе, но как обо многом еще
надо было подумать: ведь не все на Дону захотят пойти за ним. Не одни
домовитые богатей встанут против него. Многие из верховых тоже не захотят
перемены - просто из боязни, что осерчает царь, не будет платить хлебного
жалованья и придется тогда голодать, вздорожает хлеб, одежда и обувь. Не
проще ли, мол, жить, как заведено, не нарушая обычаев!
"Нет, надо хорошенько припомнить донских знакомцев, подумать о каждом,
прежде чем на них положиться в таком великом и неотступном деле".
Погасли костры. Стояла темная ночь. Все стойбище погрузилось в покой.
Изредка крикнет ночная птица, изредка прошелестит ветерок в вершинах
деревьев, и снова тишь... Не слыхали спящие казаки, как послышалось на
дороге тяжелое и стремительное движение большого конного войска, которое,
будто черная грозовая туча, в ночном сумраке облегало всю местность.
Не прост был Корнила Ходнев. После того как Степан не вернулся на Дон,
выслал Корнила с Дона в войско Ивана с оправившимися от ран казаками своих
лазутчиков. Глаз войсковой старшины неотступно следил с тех пор за Иваном
Тимофеевичем Разиным. Когда казаки роптали на воеводу Долгорукого и его
подголоска Корнилу, и атаманские лазутчики роптали со всеми вместе. Когда
казаки вскочили по седлам, измена двигалась с ними в одних рядах. Измена
пела, как прочие, удалую казацкую песню, измена вела задушевные беседы о
рыбных ловлях и молодых казачках. А когда казаки заснули, измена змеей
поползла в кусты, прочь от табора, выползла на дорогу, взметнулась в седло и
пустилась скакать назад по дороге, навстречу погоне...
Конное войско окружило лесок, где стояли ночлегом станицы Ивана. В
темноте раздались негромкие голоса приказов, какая-то перекличка, и снова
все стихло вокруг, только с десяток всадников спешились невдалеке от табора,
посовещались и молча вошли в лесок. Измена вела их к месту ночного походного
атамана. Из-под полы казацкого зипуна скользнул по лицу Ивана свет потайного
фонарика.
- Вот он! - негромко сказал Корнилин лазутчик и, отступив к стороне,
растворился во мраке, как не был...
Несколько человек молча бросились на Ивана и стали его вязать.
Прежде чем он успел крикнуть, кто-то зажал ему рот, и, связанного, его
потащили из лесу. Корнила двинулся за своими помощниками, как вдруг его
крепким ударом сшиб с ног и навалился всей силой на атамана Сережка Кривой.
- Рятуйте, товарищи! Атаманы! Беда! - на весь лес закричал Сергей и,
прижав Корнилу к земле, зарычал: - Попался мне, змей ночной! Удавлю, как
Иуду!
- Убери-ка руки от глотки, Сережка, кабы тебе их не отрубили! - изо
всех сил напружившись, хрипло сказал Корнила.
Казаки проснулись от крика Сергея и окружили их.
- Стой! Кто тут кого волочет? Стой!
- Огня! Что творится?!
- Огня.
Вокруг забряцали огнива. Посыпались искры, и ближние казаки увидали
кучку понизовых донцов, пришедших с Корнилой, связанного Ивана и Сережку
верхом на Корниле, прижатом к земле...
Черноярец, не размышляя, махнул сплеча саблей и повалил казака, который
держал Ивана. Остальные спутники Корнилы отшатнулись под натиском казаков и
без борьбы побросали оружие.
Иван Черноярец тут же саблей разрезал путы на своем атамане.
- Слезь с него! - приказал Сергею Иван Тимофеевич.
- Не слезу, покуда он жив!
- Башку отрубить изменщине! Отойди, Сергей! Дайка саблей махнуться! -
нетерпеливо потребовал есаул Митяй Еремеев.
- Слезь, Серега! Куда он уйдет? Пусти, - повторил Иван.
Жилистый, крепкий Сергей отпустил Корнилу.
- Тихий Дон, на кого клинки подымаешь?! Сабли в ножны! - собрав все
спокойствие, приказал Корнила, вставая с земли.
- И вправду, клинка на тебя, поганого, жаль. Веревкой тебя удавить,
брюхастая падаль! - сказал, подступая к Корниле с арканом, старый
Серебряков, хожалый в походах еще с Тимофеем Разей.
- Нельзя удавить! Ведь я войсковый атаман! Судить меня надо кругом. Вот
и судите. Как будет ваш приговор - так и творите.
- Судить! - согласились казаки.
- Клади атаманский брусь. Будем судить, - покорился Серебряков.
Корнила положил брусь на землю к своим ногам и снял шапку.
- Как смел ты, собачье зелье, ночной тать, напасть на походного атамана
и повязать его? - спросил походный судья Серебряков.
- За измену царю я связал его, донские. Лучше ему одному поехать в
Москву с повинной, как воеводы велят, чем быть всему Дону с государем в
раздоре, а нашим станицам гореть огнем.
- Все мы такие изменщики, как Иван Тимофеевич! Пусть воеводы нас всех
повяжут! - крикнул Иван Черноярец.
- Веревок не хватит в Москве у бояр! - подхватили казаки.
- Слышь, атаманы! Три тысячи конных стрельцов, полк драгун и пятьсот
казаков стоят вокруг леса с пушками, и фитили горят. Куда вам деваться?!
Повесить меня не хитро, ан я вас же спасаю от гибели. Всех вас хотели
побить, а я умолил: обещал привести атамана.
- А ты бы мне честью сказал, Корней, - вмешался Иван Тимофеевич. - Что
же ты напал на меня не атаманским обычаем, будто вор. Я с тобой сам рассудил
бы, как быть.
- Не дадим атамана! Пробьемся к Дону! - воскликнул Митяй Еремеев.
Степан положил на плечо Еремеева руку.
- Постой-ка, - остановил он Митяя и смело шагнул вперед. - Из-за меня
заваруха, кре
...Закладка в соц.сетях
