Жанр: История
Салават юлаев
...была борьба двух
столкнувшихся воль - кто кого сломит...
Пугачев тоже понял, что уступи он сейчас - и его окончательно подчинят.
"Яицка сволочь! Где вам против донского орла! - подумал Пугачев. - У
нас на Дону Степан Разин - почетное имя, а тут у них будто брань какая!.. Со
Степаном не шли, а тут..."
- Чаете, что сковали?! Сковали меня?! - с угрозой спросил Пугачев. - А
чем сковали? - Он стоял прямо, уперев руку в бок, говорил спокойно. - Именем
царским в неволю взяли - словно уж откупили?! Да подняли не по себе,
голубчики вы мои, килу наживете! Народу - не вы одни - набралось: татары,
чуваши, бегла заводчина, помещичьи мужики, а вы к чему подбиваете?! Бросить
их всех да бежать на Яик... Там уж я ваш?! Уж там буду точный невольник! От
солнышка и от звезд хотите затмить!.. Якимка Давилин от вас, как пес, надо
мной приставлен, к родному царю народ не пускает!.. - со злостью сказал
Пугачев.
- Я пес?! Что ты, государь?! - вставил с упреком Давилин, все время
хранивший молчание. Он был "дежурный", все время бывал с Пугачевым и, чем бы
ни кончилась эта борьба, не хотел потерять доверия своего "государя".
- По шерсти кличка - Давилин! - продолжал Пугачев. - Давить, давить,
задавить!.. До сына теперь добрались... Не отдам! Не отдам Трофима! Отрешусь
от царского званья... Вот тут оно мне, на горбу, как гора лежит... Падаль,
немец удавленный... Имя в могиле стухло, черви его сглодали, а я носи для
вашей корысти кусок мертвеца в живом сердце?!
- Ваше величество, погоди, - примирительно вступил Коновалов, желая
утихомирить вспышку.
- Про Степана Разина слышал, Василий? - повернулся к нему внезапно
утихнувший Пугачев.
- Ну?!
- В царя Степан не игрался. Ломил медведем - в том сила была... Алтари
топтал...
- Ну?! - поощрил Коновалов.
Пугачев словно забыл о ссоре и сказал просто, как бы давно решенное для
себя:
- К народу от вас уйду. Народ меня не Петром - Емельяном примет. Не
царь - Емельян Пугачев, всей голутьбы атаман... Вот сейчас пойду крикну
народу...
- А мы тебя свяжем! - степенно и полушутя сказал Коновалов. - Мы-то
присягу Петру принимали, не Емельяну.
- Народ не даст. Народ вас самих разорвет! - снова повысив голос,
выкрикнул Емельян.
- Потише ори! - одернул его Лысов. - Кто разорвет нас, кто? Что за
народ? - насмешливо спросил он. - Яицкие казаки - народ! Нами ты и силен, а
не сволочью крепостной, не башкирцами, не киргизом... Нам ты надобен, а без
нас ты каторжник, тень от вчерашнего дня. Тьфу!.. В рот - кляп, руки - за
спину, увезем на Яик, да и шабаш! Уж карета вашего величества запряжена
стоит...
Емельян стукнул по столу кулаком.
- Молчи, собака! Сами призвали меня, так слушать!
Он выхватил из-за пояса заряженный пистолет. Лысов отступил. Круглые,
как у совы, наглые глаза его хищно сузились и налились кровью.
- Яким! - крикнул он, обернувшись к Давилину. - Веревку! Емельку
вязать, Пугачева!
Трушка схватил со стены саблю, с лязгом вырвал ее из ножен и, весь
дрожа от волнения, стал рядом с отцом...
Дикая, тупая злоба на взбунтовавшегося "царя" и его сынишку закипела в
Лысове.
- А-а... змееныш! - процедил он сквозь зубы, рванув из-за пояса
пистолет.
- Лысов, стой! - в испуге выкрикнул молодой Почиталин.
- Митька!! - крикнул, кидаясь к нему же, Чика Зарубин, желая схватить
его за руку, но он не успел: сам Пугачев шагнул и выстрелил в грудь
Лысова...
Казак повалился, выронив свой пистолет.
Чика Зарубин с двумя пистолетами в руках заслонил собой Пугачева.
- Назад все, собаки! - крикнул он, поднимая стволы на атаманов
коллегии. - Я что с правой, что с левой - без промаха бью... На колени!..
Еще в ушах у всех стоял звон от выстрела и лиц не было видно сквозь
желтый пороховой дым, когда внезапно дверь распахнулась и в горницу ворвался
писарь Максимка Горшков.
- Башкирцы валят! Башкирцы прорвались! - выкрикнул он.
И только тут все услышали шум, крики, топот многих копыт, ржание,
раздавшиеся на улице. Увлеченные схваткой в доме, казаки не прислушивались
до этого к уличному шуму.
Все в горнице оцепенели в ожидании, когда за спиной Максима явился
Андрей Овчинников, с ним Салават, а за ними Кинзя, на веревке ведущий
войскового судью Творогова.
Атаманы военной коллегии переглянулись между собой и все разом поняли:
Овчинников изменил им, привел к Пугачеву башкир. Они не сообразили еще, что
означает связанный Творогов, но им стало ясно, что вся затея с уходом на Яик
не удалась...
Яким Давилин первым нашелся и кинул тулуп на мертвое тело Митьки
Лысова.
Пугачев отступил шаг назад и опустился в кресло.
- Кто таковы? Почему без докладу? - строго спросил Пугачев.
- Победа, ваше величество, без доклада влазит, - сказал Овчинников. -
Генерал Кар конфузию потерпел от нас и убег с баталии. А сей батыр две
тысячи человек привел под руку твою.
- Как звать, молодец? - спросил Пугачев Салавата. - Иди-ка поближе...
Но тот обалдело глядел на царя, словно не понимал по-русски. Он стоял у
порога, не в силах сойти с места от удивления. Он узнал в царе чернобородого
знакомца-купца, которого встретил на постоялом дворе Ереминой Курицы.
- Слышь, государь зовет ближе, спрошает, как звать, - подтолкнув
Салавата, шепнул Овчинников.
- Башкирского войска начальник я, государ, Салават Юлай-углы, две
тысячи человек я привел. Два дня нас к тебе не пускают...
- Башкирцев ко мне привел? Башкирцев? - переспросил Пугачев.
- Ты сам ведь звал, государ...
Пугачев грозно повел глазами на атаманов.
- Набрехали, собаки?! Пошто про башкирцев брехали?!
Казаки потупились.
- А как же ты мог, богатыр, судью моего войскового связать? - строго
спросил Пугачев, указав на связанного Творогова.
- Судья ведь изменку делал. Пушки домой таскал, на Яик бежал.
- Проходной бумаги не кажет, ваше величество, а пушки тащит - на Яик
собрался, и с бабой... Народ повязал его, государь, - сказал воротный казак,
пришедший вместе с башкирами.
- Стало, будем судью, судить за измену, - заключил Пугачев.
Творогов упал на колени.
- Смилуйся, государь-надежда! С пьяных глаз я. И сам-то не помню, что
было! Совсем одурел от винища. Очнулся - глядь, связан!..
- Так, стало, ты пушки пьяным из Берды волок? - нахмурясь, спросил
Пугачев. - Ведь как же так можно, Иваныч? Мы с тобой на войне. Я указ пишу,
что за пьянство казнить, а ты, войсковой судья, пьяным-пьян, да и душки из
крепости тащишь?!
- Смилуйся, государь-надежа! - плаксиво повторил Творогов и ударил
земным поклоном под ноги Пугачеву.
- Сказываешь, Андрей Афанасьич, ты генерала Кара побил? - обратился
вдруг Пугачев к Овчинникову, словно забыл, что в ногах у него валяется
Творогов.
- Оконфузили мы генерала, - усмехнулся Овчинников. - Офицеров и
гренадер в плен забрали, а сам генерал лататы! С Хлопушей вдвоем одолели
его.
- А что ж вы его живьем не тащили сюда?
- Да, вишь, государь, картузов не хватило. А без пороху что за баталия!
- ответил Овчинников.
- Ну, коль так, спасибо, полковник. Утешил меня. Стало, Хлопуша жив, не
побит? - спросил Пугачев.
- Хлопуша в заводы пошел - пушки лить, государь.
- И тут набрехали! - значительно произнес Пугачев, взглянув в сторону
атаманов военной коллегии.
И снова потупились казаки.
Пугачев всех обвел живым и веселым взглядом.
- Для радости о разбитии Кара вставай-ка, Иваныч, милую. Да боле
хмельного не брать до указа, - произнес он.
Давилин, встав на одно колено, привычно подставил Пугачеву руку в
желтой перчатке.
Пугачев торжественно положил на нее свою тяжелую кисть. Творогов
подполз на коленках и поцеловал руку Пугачева.
- Развяжите судью войскового, - велел Пугачев.
Он словно нашел вдруг предлог освободиться от всех.
- Тебя, Иван Чика, за верность и смелость прощаю я в том, что
промахнулся ты с Корфом, - добавил Пугачев.
Чика поцеловал его руку.
- И вы... военной коллегии... брехуны, идите все... до утра... -
заключил Емельян. - Салавату-батыру тайный наш ауденц дадим...
Казаки растерянно переглянулись. Коновалов подошел к руке Пугачева и
тяжело склонился.
Овчинников и Почиталин один за другим поцеловали руку Пугачева.
- Падаль вон из избы! - скомандовал Пугачев, кивнув на прикрытый
тулупом труп.
Горшков и Давилин подняли тело Лысова и понесли к выходу.
Пугачев устало приподнял потускневшие глаза, глубоко вдохнул воздух,
словно хотел что-то крикнуть, и вдруг, со вздохом, без слов, тихо махнул
рукой.
Салават остался один с Пугачевым.
Потрескивая, мигали длинные коптящие пламешки двух свечей. Пугачев
сидел в кресле, тяжело дыша, потупив глаза в дорогую скатерть и положив на
стол широкие локти. Желтый огонь тусклым блеском отсвечивал в золотой
бумаге, которой были обклеены стены горницы.
Трушка стоял, прижавшись к стене, затаясь, стараясь не дышать.
Двойственность отца его раскрылась перед ним со всей полнотой, и, сбитый с
толку, напуганный только что происшедшим, он исподлобья рассматривал на
стене за спиной отца две одинаковые тени его взлохмаченной головы. Две тени,
словно одна - тень головы царя, другая - голова казака Емельяна.
Салават глядел в лицо Пугачева, стараясь прочесть на нем, можно ли
верить этому человеку, тайну которого он услыхал случайно, подойдя с
Овчинниковым под окно "дворца", но не посмев идти дальше, когда до них
донеслись возбужденные голоса из горницы... Можно ли верить этому человеку?
И вся только что происшедшая сцена встала перед взором Салавата...
"Смелый он! - оценил Салават. - Ишь, сколько их было - и всех
сломил..."
Сочувствие Салавата обратилось сразу на сторону того, кто был окружен
целой сворой врагов и не сдался... Овчинников кинулся в избу, когда грянул
выстрел, чтобы помешать расправе над самозванцем толпы заговорщиков. Салават
шагнул следом за ним с замиранием сердца, но увидал, что Пугачев справился
без посторонней помощи, и оттого еще больше почувствовал к нему уважение.
Салават в удивлении глядел на помрачневшего и опустившегося "царя".
Юноше Салавату была непонятна усталость после победы, упадок сил,
безразличие, которые иногда одолевают зрелого и уже утомленного жизнью
человека. В нем самом победа вызывала всегда лишь больший подъем сил, веру в
себя, в свою правоту и укрепляла упорство... Для Салавата было непостижимо,
чтобы такой герой, смелый, решительный человек, вдруг обессилел, когда уже
все враги ему подчинились и целовали его руку, только что покаравшую их
вожака.
Трушка вышел из оцепенения. Только теперь ощутив, что опасности больше
нет, он вдруг с лязгом вложил в ножны саблю и, приподнявшись на цыпочки,
потянулся повесить ее на место. Емельян оглянулся на него и ласково
усмехнулся.
- Дай-кось, Трушка, - он потянул руку за саблей. Мальчик подал саблю, и
Пугачев сам привесил ее к его кушаку. - Носи, казак. Ты ее в трудный час
заслужил своею рукой.
Трушка смутился и просиял. Емельян приветливо посмотрел на улыбающегося
Салавата.
- Что ж стоишь-то? Садись, батыр, - сказал он, обратясь к Салавату.
Но, вместо того чтобы сесть, Салават шагнул ближе к царю и страстно
сказал:
- Казаки свое добро на возы сложили. Измену творят, государ!
- В Яицкий город хотят идти, - подтвердил Пугачев.
- Держать их надо, - сказал Салават.
- Как удержишь! Их много, а я один, - устало и просто возразил Пугачев.
- Не всех пострелять, - слышь, воза заскрипели - идут... Их тыщи... Как их
держать одному!.. - с горькой усмешкой добавил "царь".
Салават решительным, быстрым движением придвинул скамью к креслу
Пугачева и зашептал.
- Судар-государ, ты один?! - страстно спросил он. - Нынче я к тебе две
тысячи человек привел... Айда, идем завтра вместе... Сто тысяч можно
башкирцев поднять... Башкирский народ, - с гордостью подчеркнул Салават, -
наш народ не быват изменщик.
- Ваши пойдут? - спросил с сомнением Пугачев. - Верят они, что я
государь точной?
Этот вопрос для него был самым важным. Он решал. Пугачев и сам понимал,
что вспышка его против царского имени не имеет почвы. Доверие к
"царю-избавителю", справедливому мученику и бродяге-царю, исходившему землю,
изведавшему неправды, знавшему все несчастья своих народов, их чаяния и
мечты, почет его имени был высок, вера в него была горяча. Прекрасный и
поэтический образ его был согрет слезами и вздохами миллионов, и сказка о
нем сложилась в сердцах самого народа... Что рядом с ним самозванец Емелька,
беглый казак с Зимовейской донской станицы!..
Пугачев хорошо помнил, как сам он вместе с другими твердил тайную
сказку о бродяге-царе, разнося ее по земле от литовских окраин до самой
Кубани, от Дона до Яика, разглашая ее по тюрьмам, уметам и сборищам
голытьбы, шепча в староверческих скитах и повторяя себе самому в утешение в
самые горькие дни своей беспокойной жизни...
Емельян перешел черту и отдал себя во власть сказки...
Сами собой зароились вокруг него люди, как пчелы; его одели, окружили
охраной, знамена везли впереди него; его встречали с хлебом и солью, ему
целовали руку... Кто узнавал в нем прежнего казака-бродягу - и те молчали об
этом. Он был тот самый царь, которого ждал народ!
Уж он-то знал все народные нужды! Гарун аль-Рашид, никогда не
видавший дворца, рожденный в казачьей землянке, изведавший ратную жизнь,
походы, побеги, плети, тюрьму и поденщину, исходивший и изъездивший многие
тысячи верст по родной стране, он знал, чего хочет казак, чего хочет
чувашин, татарин, русский мужик, запряженный боярским ярмом, чего хочет
солдат, купец и чего хотят горожане...
Но, стиснутый тесным кругом яицкого кулачья, желавшего из царя сделать
только свое орудие, Емельян не мог развернуться во всю ширь. Когда он
пытался делать по-своему, кое-кто из старых знакомцев ему намекал, что
помнят его издавна. Старые знакомцы возле него встали стеной, которая
отделила его от народа.
Они держали его в плену угрозой разоблачить его самозванство. Сегодня,
когда дошло до открытой стычки, он бросил свое самозванство и сам растоптал
его перед их глазами, чтобы стать независимым и свободным от них... Он видел
- они испугались его разоблачения.
Но сам Пугачев все же понимал, что народ идет не к нему, а к тому, чье
имя он принял. Он понимал, что признание в самозванстве отшатнет от него
простые и преданные сердца многих тысяч людей, устремившихся на призыв
гонимого и отверженного царя, чье имя вызывало в народе надежды на
облегчение жизни.
Он знал, что к башкирам, как и в другие края, из Петербурга послано
увещание, провозглашающее его обманщиком своего народа. Участник прусских
походов, Пугачев знал башкир как отважный и дерзкий народ. Известие, что
царица посылает их против него, встревожило Пугачева. Прибытие Салавата в
его лагерь было победой, но все ли башкиры за ним?
- Верят, что я точной царь? - спросил он.
Салават торжественно встал со скамьи. Он поднял палец и произнес
почтительно, с ударением на каждом слоге:
- Ваше величество, Петра Федорыч, тощный Пугач-царь!..
В первый миг Пугачев прояснел, но тут же осунулся снова, и борозда
легла на его лоб.
- Эх, брат, не то! - сокрушенно качнув головой, пояснил он. - Пугач-то
не царь. Петра - царь!..
Салават со страстной досадой встряхнул его за плечо.
- Ай, царь! Нам твой царский пашпорт не надо. Ты письма писал!.. -
Салават вынул из шапки смятый и бережно расправленный манифест. - Чего я у
Ереминой Курицы говорил, ты все тут писал... Вот твой и пашпорт царский!.. -
решительно заключил он.
- У Ереминой Курицы?! - удивленно переспросил Пугачев.
Он не узнал Салавата. Столько лиц и имен перед глазами его протекло в
последнее время, что он потерял им счет, хотя отличался способностью
запоминать людей.
- Хлопушу знаешь? Я с ним был... - напомнил Салават.
- Ты был тогда?! - воскликнул обрадованный Пугачев, и Салават показался
ему ближе и больше заслуживающим доверия. - Вишь, так и писали в письме, как
ты говорил. Чего народ хочет, того царь дает... Верно, батыр... как бишь
звать-то тебя?..
- Салават...
- Ну вот, Салават... Хлопуша-то нынче не дома. Рад был бы... Любит
тебя... Ты садись, садись, - дружелюбно захлопотал Пугачев, - сказывай, как
там у вас, в башкирцах?..
- Нельзя, судар-государ, казаков пускать в Яицкий городок. Тебя народ
ждет. Ваше величество народ звал? Куда теперь сам уйдешь? Нельзя народ
бросать... - не отвечая на расспросы, горячо говорил Салават. - Казаки тебя
обижают - айда в нашу землю. Последний малайка ружье берет, воевать будет...
Старик воевать пойдет... Бабушка воевать будет...
Осмелевший Трушка подошел к Салавату. Любопытно потрогал лук за его
плечом.
- Жян, - ласково пояснил ему Салават, - башкирский ружье такой, палкам
стрелят... Судар-государ башкирцам другое ружье даст... Нельзя на Яик ходит!
- заключил Салават, обратясь опять к Пугачеву. - Айда, едем держать казаков.
Он почувствовал сам, что говорит смело и хорошо. Понял, что теперь уже
не в шутку, не по мальчишеской песне про зеленую шапку, а в самом деле
становится батыром и вождем.
Пугачев молчал.
Он не мог ничего возразить. Он понимал, что не время бросать осаду,
когда через несколько дней в Оренбургской крепости будет стеснение в
провианте и голод. Но что мог он сделать?
В наступившем молчании с улицы слышались крики большой толпы. Мелькали
факелы, шла возня...
- Слышишь, батыр! - сказал Пугачев. - Теперь не унять, не воротишь...
Поднялись все...
- Нельзя уходить, - твердо сказал Салават. - Какая тебе вера будет?
Скажет народ: "Царица, царь - все равно плохо!.."
В сенях пугачевской избы послышался крик, возня, словно кого-то били.
Встревоженный, вскочил Пугачев с кресла, торопливо заряжая пистолет.
Трушка глядел растерянно и робко.
Салават шагнул к двери, распахнул ее, выглянул в сени.
- Кто там? - громко окликнул он.
- Государя видеть хочу, не пущают! - отозвался голос.
- Семка! - радостно воскликнул, узнав его, Салават.
- Дежурный, впустить! - громко и повелительно приказал Пугачев, и Семка
тотчас же бомбой влетел в дверь.
- Измена, ваше величество! - крикнул он, падая на колени. - Атаманы
народ смущают, сами на Яик идут, а прочим по старым домам велят... Куда по
домам, когда люди встали?! По домам не ласка ждет - петля да плаха, а кому
бог помогает, тому плети да кнут!.. - бойко заговорил Семка. - Неужто, ваше
величество...
- Помолчи, сорока, - остановил его Пугачев. - Яким! - властно позвал
он, вдруг снова преобразившись. Усталости как не бывало. Он опять распрямил
плечи, глаза его сверкнули волей и твердостью.
Давилин вошел в горницу, остановился у порога, не смея поднять глаз, по
голосу Пугачева почуяв приближение грозы.
- Кто народу велит по домам идти? - строго спросил Пугачев. - Ведь я
никому не велел до указа!
Яицкие главари так легко отступили и сдались под натиском Пугачева
только по внешности. Они рассчитывали на то, что страх, посеянный ими в
массе казачества, уже совершил свое дело, что, хочешь не хочешь, бегство на
Яик теперь не сдержать никакой силой. Изъявив покорность "царю" и потеряв в
столкновении с ним Дмитрия Лысова, они рассчитывали на то, что через
три-четыре часа Пугачев им сдастся. Не оставаться же ему в покинутой Берде!
Они посадят его в карету и увезут под своим надежным конвоем.
Им не нужна была Русь, освобожденная от помещичьего ярма. Что им в том,
что крепостные пахари пухнут от голода, что им в том, что в заводах и шахтах
жизнь хуже каторги!..
Забраться на Яик, предъявить Петербургу свои требования: отдать
казачеству реку Яик с верховьев до устья, сохранить выборную по воле
казачества старшину, отказаться от присылки на Яик атаманов из Петербурга,
освободить казаков от службы в регулярных войсках... За половину уступок со
стороны царицы они головою выдали б самозванца, уверив "матушку императрицу"
в том, что Емелька их обманул "воровством" по их неразумению и темноте...
Оставшись один после ухода атаманов военной коллегии, Емельян тоже
понял, что весь его спор был бесполезен. По скрипу возов, по гулу на улицах
в непривычный ночной час он понял, что яицкие главари все-таки победили его,
хотя и ушли с видимым смирением и внешней покорностью...
Он смотрел бы на все сквозь пальцы, предоставив событиям совершаться и
отдавшись на волю течения. Но настойчивые речи Салавата, а вслед за тем
требовательный голос "тайного государева поручика" Семки всколыхнули в душе
Емельяна новый порыв к борьбе.
- Народ уже потек, надежа. Ведь как его остановишь! - развел руками
Давилин.
- Твоя голова в ответе. Созвать коллегию в сей же час, - приказал
Пугачев.
Под окнами раздались громкие споры и крики.
- Узнай, что там, доложи, - вдогонку "дежурному" крикнул Пугачев.
- Я узнаю, - сказал Салават.
Он вышел на высокое "дворцовое" крыльцо.
Лавина народа текла по улице к "царскому" жилищу.
Перед крыльцом суетливо метались казаки.
Денис Шигаев, Коновалов, Овчинников торопливо вполголоса совещались с
Давилиным.
- Скажи - башкирцы да тептяри бунтуют, грозятся на государя... - сказал
Коновалов Давилину, не заметив Салавата.
Давилин стал ему что-то шептать.
Пара коней рысцой из-за угла вывезла пушку, поставила возле крыльца,
пушкарь с дымящимся фитилем совещался с помощником. Из темноты молча
пробежали стеной казаки, в соседнем дворе послышался топот коней...
команда...
Салават понял все, что творится... Вбегающий на крыльцо Давилин грудь с
грудью столкнулся с ним.
- Башкирцы бунтуют, - сказал он на ходу Салавату, не узнав его в
темноте.
Салават вместе с ним вошел к Пугачеву.
- Государь, измена! Башкирцы бунтуют, грозят на ваше величество... -
крикнул Давилин.
- Судар-государ, - прервал его Салават, - Коновалка велел из пушки в
башкирцев палить! Коновалка измену делат! Пушкарь у царского крыльца пушку
ладит... Айда, вместе идем, ты башкирским людям свое слово скажешь!
- Идем, - решительно обронил Пугачев, надевая шапку. - Трушко, ты
останься дома. Сема, ты с ним, с Пугачонком...
- Государь, головы своей пожалел бы, нужна народу! - воскликнул Давилин
с мольбой.
- Идем, Салават, - словно не слыша его, сказал Пугачев. - Дежурный,
коня!
Спокойствие овладело им. Он умел говорить с толпой. Терявшийся до
истерики перед кучкой людей, с которыми приходилось хитрить и искать лазеек,
Пучагев был твердо уверен в себе, когда выходил к тысячным толпам народа.
Для них он был желанный и жданный их государь, повелитель и вождь. Перед
народом он не лукавил ни в чем, сердцем был с ним, и голос его был тверд и
спокоен, когда говорил он с народом.
Салават восхищенно взглянул на высокую грудь царя, на уверенно поднятую
голову в казачьей шапке, сдвинутой набекрень, на тяжелую, твердую поступь.
Давилин накинул ему на широкие плечи богатую, крытую темно-вишневым сукном
шубу. Трофим подал саблю...
- Пушку убрать! - громко скомандовал Пугачев с крыльца. - Изменник ты,
Коновалов, в кого хошь налить?!
И, обратясь к Давилину, резко напомнил:
- Сказано - дать коня!
Пушка, стуча колесами, мгновенно скрылась за поворотом.
Из темноты подвели под уздцы двух коней.
Пугачеву всегда подавали двух лошадей под седлом. Ширококостный и
мускулистый, хотя и не отличавшийся полнотой, он быстро утомлял лошадей. На
этот раз не предстояло дальней езды, и Пугачев кивнул Салавату.
- Садись.
- Царский ведь жеребец, - почтительно возразил Салават.
- Садись! - настойчиво произнес Пугачев.
Четверо казаков с оружием в руках окружили их, пятым вскочил на седло
"дежурный" Давилин. У двоих казаков в руках закачались зажженные фонари.
Отблеск огней сверкнул на лезвиях сабель, на стволах ружей, на бляшках
сбруи.
В конце улицы стоял глухой гул: казаки оттесняли толпу в темноту ночи
между двумя рядами домов и длинных заборов. Толпа волновалась. Пугачев
услыхал гортанные звуки невнятной и чужеродной речи.
- Ваши? - спросил он, склоняясь к Салавату.
- Наши.
Они подскакали вплотную к толпе. Здесь шла молчаливая давка. Казаки
древками пик преградили улицу поперек. Толпа рвалась, но не могла сломить
крепкой казачьей стены. Озлобление толпы накалялось задорными криками,
долетавшими из далеких задних рядов. Вот-вот заварится жаркая свара...
- Кто не пущает народ к своему государю?! - выкрикнул Пугачев, подъехав
к толпе.
- Бунтуют башкирцы, ваше величество, - четко отрапортовал хорунжий. -
На вашу персону грозятся...
- Врешь, собачий ты сын, не одни башкирцы - и заводские на вас,
изменников. Ты царю не клепи! - откликнулись из толпы.
- Пики убрать! - приказал Пугачев.
- Яшагин* царь Петра Федорыч! - выкрикнул Салават. - Яшагин!
______________
* Яшагин! - Да живет! Да здравствует!
- Яшагин! - подхватила толпа и хлынула в улицу, заливая ее и смешав
ряды казаков, по приказу царя убравших свои пики.
Салават выхватил горящий фонарь из рук казака и поднял его, освещая
лицо Пугачева.
- Жягетляр! - крикнул он и обратился к толпе по-башкирски: - Здесь
перед вами великий царь, знающий все сердца, славный, милостивый и отважный.
Я, Салават, начальник башкирских войск, говорю вам: слушать во всем царя.
Он, как отец, хочет для всех народов мира и счастья.
- Яшагин цар Петра! - крикнул рядом толстый Кинзя.
Толпа подхватила его клич.
- Многие лета царю Петру Федорычу! - раздался из толпы голос того, кто
кричал о заводских рабочих.
- Ур-ра-а! - подхватили русские.
- Ур-ра-а! - закричали и казаки, и простой этот клич передался башкирам
и тептярям и прокатился по всей толпе.
Пугачев снял шапку перед народом.
- С чем пришли, дети? - спросил он толпу.
- Наста киряк, балалар'м? - перевел Салават вопрос.
И тогда прорвалась разом из всех грудей тысячеустая, пестроголосая
жалоба:
- Измену затеяли казаки.
- Пошто на Яик собираются? Нас покинуть!..
- Сами звали вставать, да пятки подмазали салом!
- Негоже тебе так, Петра Федорыч, наш ты царь, не боярский - пошто
допущаешь измен от казаков?! - внятно сказал длиннобородый седой старик,
вытолкнутый толпою вперед.
- Ты кто, батюшка? - спросил Пугачев.
- Рудоплавщик, надежа-царь. Ходоком от заводу прислан к тебе. В поклон
пушку да десять ядер привез. Заводские мужики повелели тебе сказать, что
животы за тебя положат. Иди, хочешь, к нам - не дадим в обиду. Пушки сол
...Закладка в соц.сетях
