Жанр: История
Салават юлаев
... человек; из них было двести с ружьями.
Мы сели на коней и еще до заката, обогнав изменников по самым трудным
дорогам, хотя погубили в пути лошадей, заняли ущелье, где лежал их путь. Мы
поступили с ними, как раньше с войсками старшины Булара; разница была в том,
что из них мы ни одного не оставили живым, мы убили также бывших с ними
семнадцать женщин и много детей. Мы добили всех раненых, и никто не узнал от
изменников, что среди нас есть несогласие.
Когда я сказал обо всем хану, он вздохнул.
- Мы поступили неверно, Юлай! - ответил он. - Разве можно завтра убить
тысячу человек, если они захотят нас оставить? Ворона клюет живую крысу, а
блохи, которые жили в ее шерсти, боятся и убегают!
На нас напали в первую же ночь после этого русские начальники Арсеньев
и Языков. Мы бежали так поспешно, что оставили наши коши и едва успели уйти
за Кызыл-елгу.
Татарин Торбей шел с тысячью казаков против нас из Верхнеозерной
крепости. Гяурский князь Урусов, большой начальник, шел с полдня от
Сакмарска.
Хан был прав. Прошло три дня после первой измены, и снова от нас бежали
многие, но, боясь, что их постигнет та же судьба, бежали ночами, тайно,
чтобы никто не знал, и предавались гяурам.
И вот пришел день: гяуры соединили силы.
Аждага, сестра шайтана, крепко сжала кольцо. Хан говорил с воинами. Он
сказал:
- Аллах поможет нам победить. Будьте смелы. Если же видно будет, что не
устоять, то бегите за Яик; там ждет мое войско - восемьдесят тысяч воинов.
Тогда один башкирин громко засмеялся и многие закричали:
- Обманщик!
- Надо тебя выдать русским!
- Мы будем сражаться только потому, что все равно теперь нас казнят!
- Изменник!.. Убьем его!..
В этот же миг из леса раздались выстрелы: гяуры опередили нас и напали
первыми.
Они были страшны громом ружей. Многие наши кони были только что взяты
из табунов, и они пугались стрельбы. Нужно было сойтись врукопашную, и тогда
еще неизвестно, кто победил бы. Хан бросился первым навстречу выстрелам и
прокричал, как призыв, имя аллаха.
Мы ринулись за ним сквозь деревья. Кони наши спотыкались о корни и
раздирали груди ветвями кустарника. В безумии отваги мы не заметили хитрости
гяуров, мы не поняли их обмана: никто не отступал перед нами, никто не шел
нам навстречу; мы сами отдали себя во власть врага! Солдаты были на
деревьях. И, думая, что мы идем навстречу врагу, мы оказались под дождем
пуль, хлынувших на наши головы с вершин леса. Для того чтобы стрелять вверх,
мы должны были подымать головы и получать заряды в лицо или в горло, не
прикрытое булат-саутом.
Аллах отступился от нас. Хитрый командир батыр Павлуцкий поймал нас в
сети.
Гяуры спрыгнули с деревьев и оказались внезапно со всех сторон вокруг
нас. Их конница подходила из речной долины с двух сторон. Перед нами лежал
путь в горы или в степь.
Убегать всегда хочется под гору, и мы под выстрелами бросились вплавь
через Яик в степи.
Несколько дней в беспорядке, смятенные, мы уходили от воинов
Павлуцкого. Солдаты и казаки преследовали нас до реки Тобол, не давая нам
передышки. Усталые воины наши становились слабы сердцем, как женщины, и,
покидая войско, сдавались в плен гяурам или разбегались по степи, чтобы
отдаться кайсакам.
Имя аллаха славно! Сам пророк бежал от своих врагов, и год бегства его
из Мекки свят. От него же ведется исчисление лет правоверными.
Мы бежали.
Начальник гяуров послал кайсакам грамоту, чтобы нас поймали, и обещал
им за то подарки и милости.
И вот, когда уже солдаты из-за усталости лошадей не могли гнаться за
нами, когда мы считали себя в безопасности и спокойствии и стали на ночлег
на реке у подножия Улькиям-Бен-тау, ночью напали на нас, сонных, кайсаки
Букенбай-батыра и, связав нас, взяли, а многих убили.
Салтан-Гирей, отбиваясь, вонзил в грудь одного кайсака свой кинжал, а
кайсак ударил его ножом в плечо и ранил. Я тоже был ранен. Мы ожидали, что
нас выдадут русским и те нас казнят, но Кара-Сакала выкрали ночью его
кунаки, а нас, оставшихся, кайсаки продали в рабство хивинским купцам,
которые пришли с караваном.
Я год жил в плену у хивинского купца. Я был рабом. Рабство тяжело
башкирину, но нельзя рассказать все муки сразу, Я не стану говорить об этом
сегодня.
Через год я с караваном шелков пришел в Ногайскую орду, бежал от своего
хозяина и стал пробираться на Урал.
Я шел через джюнгарскую землю. В это время джюнгары воевали с
кайсаками, и меня поймали кайсаки, говоря, что я соглядатай. Я сказал, что
не джюнгарец, но башкирин и бежал из Хивы, однако они не поверили и потащили
меня на пытки.
Меня вели на веревке, привязанного за шею к седлу, когда встретился
богато одетый всадник.
Кайсак, который вел меня, сказал:
- Вот брат джюнгарского хана. Скоро он прогонит его в будет
царствовать, а та собака, теперешний хан джюнгарцев, которому ты служишь,
будет казнен, как и ты.
Я взглянул на будущего хана джюнгар и узнал его: у него не было носа и
одного уха, и у него была большая черная борода.
Я крикнул ему:
- Кара-Сакал! Брат! Я - Юлай! Вели отпустить меня!
Он вздрогнул и оглянулся, сдержал своего коня и сказал, обратясь не ко
мне, а к воинам, которые тащили меня:
- Я не знаю этого человека. Рыжий кобель его брат! Дайте рабу плетей за
такую дерзость!
А когда кайсак ударил меня плетью и рассек мою спину до крови, хан
усмехнулся:
- Хочешь братом быть знатному человеку, ты, придорожная грязь!
- Салтан-Гирей, ты не узнал меня? Я - Юлай! - простонал я с мольбою.
- Мое имя Чогбас - хан Пресветлый, поганый раб, - ответил он мне. -
Бейте раба плетьми за то, что он не знает моего имени, - сказал он воинам.
И они били меня плетьми и заставляли бежать за конем, пока я не упал,
потеряв слух и зрение. Ночью меня подобрал нищий старик, затащил в свой
камышовый шалаш и привел в чувство. Он вывел меня в степь и указал мне тропу
через степи к родному Уралу...
Больше я не видел неверного, лживого хана и не слыхал о нем...
Когда я пришел домой, мой отец готовился к смерти. Он заявил меня
бежавшим из плена от кайсаков. Русский начальник долго выспрашивал меня и
отпустил.
Велик аллах!
Когда у царицы была война с прусским ханом, она позвала башкир на
войну. Я поехал и смело дрался, я получил медаль за войну и стал сам
начальником. Потом я вернулся домой и с тех пор живу спокойно.
Прошли года, и вот я стал старшиною юрта.
Вот я был батыр, а теперь я слуга царицы. И нет больше батыров,
смирился народ.
Лук Ш'гали-Ш'кмана лежит на дне сундука, и кто из вас натянет его?! Кто
избавит народ от беды и неволи?!"
Юлай замолчал. Молчали и окружавшие, словно тяжелым камнем,
придавленные рассказом о жестокой корыстной лжи хана.
Старший сын Юлая, Ракай, вынул курай из рукава, послюнявил камыш у
клапанов и, приложив его в угол рта, загудел медлительную, как мед, и дикую,
как степной табун, бессловесную песню.
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Светало. Из горной теснины, где рвалась и клокотала между камнями
речка, подымался клочьями бородатый туман, цеплялся за скалы, тянулся по
кривым лапам сосен и ползал огромной змеей по долине правого берега.
Лошадей не было видно. Если бы не знать, что по берегу ходит табун, то
их можно было принять за сказочных чудищ, обросших туманом, как шерстью.
В высокой росистой траве нырнула собака. Почуяв знакомый запах,
жеребец, вожак табуна, фыркнул и спокойно сощипнул из-под ног пучок росистой
сочной травы. За собакой появился из тумана человек. Но запах его вожаку
табуна был тоже знаком, как запах собаки, и жеребец, не тревожась больше,
махнул хвостом и густо, бодро заржал. Молодые жеребчики в табуне вторили ему
весело и крикливо. Вожак табуна потянулся мордой к пришедшему человеку,
ожидая привычной подачки.
- Ай ты хитрый какой - догадался! - засмеялся человек, протянув жеребцу
половину лепешки, которую тот осторожно взял из рук одними губами.
Другой половиной лепешки человек подманил молодого гнедка, и как только
тот доверчиво потянулся к приманке, так тотчас тугая петля волосяного аркана
обвила его шею. Жеребчик рванулся, попробовал вскинуться на дыбы, но,
затянув еще крепче петлю, растерянно остановился, и не успел он опомниться,
как тотчас был ловко взнуздан, и всадник, уже вскочив ему на спину,
свистнул... Жеребчик попробовал снова вскочить на дыбы, но, осаженный
крепкой привычной рукой, опустил передние копыта, сделал несколько капризных
скачков и, дрожащий, разгневанный, присмирел...
- Пошел! - крикнул всадник.
И, подчиняясь узде и спокойному, уверенному голосу, жеребец ровно а
глухо забарабанил нековаными копытами, мчась в сторону гор, мимо кочевья,
которое раскинулось по туманной долине возле подножия скалистой горы,
возвышавшейся над рекой. Оставив кочевье позади и поднимаясь крутой
тропинкой в гору, всадник чуть придержал коня и прислушался. Впереди
топотала другая лошадь, скрытая за извилистыми поворотами горной тропы.
- Кинзя-а! - крикнул всадник.
- Эге, Салават! - отозвался его товарищ, ехавший впереди по тропинке.
Над ухом жеребчика повелительно свистнула плеть, он рванулся,
замелькали навстречу кусты, посыпались камни из-под копыт под кручу, и вот
уже всадник нагнал второго. Обоим товарищам было лет по четырнадцать. Они
были почти одинаково одеты, в сермяжные чекмени, обшитые красной тесьмой, в
лисьи шапки и белые с сермяжными голенищами сапоги. За плечами у того и
другого было по луку и по полному колчану стрел, но ехавший впереди Кинзя
был не по-юношески толст и приземист, а Салават строен и не по возрасту
высок и широкоплеч.
- Ты засоня и суслик, а, видно, сон потерял сегодня - так рано вскочил!
- сказал Салават. - Совсем не ложился, что ли?
- Хамит еще раньше вскочил. Я давно уже слышал, как он впереди поет.
- Слишком рано приехать тоже ведь не годится, - возразил Салават. -
Старики орлы увидят опасность да вовсе не вылетят из гнезда.
- Хами-ит! - закричали товарищи.
Третий друг откликнулся сверху пронзительным свистом. И вот вдогонку за
ним поскакали они по извилистой горной тропе.
Туман остался теперь далеко внизу, скрыв от глаз всадников родное
кочевье. Солнце еще не взошло, но утро уже светилось в траве и на листьях
деревьев ожиданием праздничного мгновения, когда на вершины гор брызнет
первый сверкающий луч. Радость грядущего дня, его безмятежное ликование
отражались и в юных взорах друзей. "Какая веселая и хорошая жизнь!"
Скачки на незаседланных лошадях, купание в стремительных горных речках,
охота за барсуками, травля соколом тетеревиных выводков и перепелок по
степям и погоня на лошади за лисицей только с одной плеткой в руках - все
это были их общие забавы. По обычаю, каждый из этих мальчиков в трехлетнем
возрасте посажен был своим отцом на седло, а в семь лет умел уже сам
вскарабкаться на лошадиную спину, без помощи взрослых.
Сегодня задумали мальчики еще неизведанную охотничью потеху, которая в
обычае была только у взрослых жягетов: они отправились охотиться на орлов.
Ребята сами выследили в расселине между скал гнездо хищников, которые
несколько раз в последние дни уносили из стада только что родившихся
барашков, таскали кур и гусей. За убитого ястреба или коршуна удальцу
охотнику с каждого коша давали в подарок яйца. За убитого орла полагалось
давать гусей и барашков. Ребята не раз видали в прошлые годы, как взрослые
юноши, собравшись гурьбой, отправлялись, бывало, на опасную охоту по скалам,
а возвратясь, возили по всем кочевкам добычу и получали за то в награду
барашков, которых тут же кололи, чтобы отпраздновать удачу, сварив бешбармак
на целый аул.
Брат Салавата Сулейман дня два назад намекнул, что он с товарищами
собирается через несколько дней накормить бешбармаком все кочевье. Салават
тотчас решил со своими друзьями опередить старших в этой опасной, но удалой
охоте.
Всем троим друзьям до смерти хотелось, кроме того, добыть живыми орлят,
чтобы смолоду приручить их и сделать охотничьей птицей. То, что орлы так
обнаглели, таская в гнездо ягнят, доказывало, что у них уже подрастают
птенцы, которые сами могут клевать добычу. Это была самая подходящая пора,
чтобы начать приручение дикой птицы, с которой потом можно охотиться не
только на уток, гусей и дроф, но даже на зайцев, на молодых горных козлят,
на куниц и барсуков.
К тому же приближались дни сабантуя, веселого весеннего праздника
"свадьбы плуга", когда устраиваются игры молодежи и взрослых, состязания в
скачках, борьба, джигитовка, стрельба из лука. Принять участие в состязаниях
было мечтой Салавата, а доказать свое право считаться взрослым можно было,
только добившись победы, которая стоит жягета. Такою победой должна была
стать удача в орлиной охоте.
Двое друзей догнали опередившего их товарища.
- Ты чего так рано вскочил, Хамит?! - окликнул толстяк Кинзя. - Опять
муравьиное масло искал? Не нашел?
Хамит раскопал не меньше двухсот муравейников, руки его распухли от
муравьиных укусов, а "муравьиное масло", по поверью - чудесное средство
разбогатеть, скрытое на самом дне некоторых муравейников, все никак не
давалось...
Хамит был щупленький, с острыми скулами, узенькими колючими глазами,
юркий и ловкий. Он и по возрасту был моложе своих товарищей, а дружбой с
ними двоими он был обязан тому, что был сыном лучника, делавшего
превосходные луки и верные стрелы. Одет он был небогато и рядом с товарищами
выглядел оборванцем: ведь Салават был сыном старшины, а Кинзя сыном муллы -
сыновьями самых знатных людей.
- А если бы ты нашел муравьиное масло, то что бы сделал? - спросил
Салават Хамита.
- Купил бы новые красные сапоги, малахай и белый бешмет, купил бы седло
с серебряными стременами, отцу купил бы у русских в Муратовке новый топор и
хороший стальной нож, тетке платье, сестре купил бы в приданое алмизю из
одних золотых и еще... зарезал бы жирного жеребенка и накормил бы всех
мясом.
- А еще?
- А еще я отцу поставил бы кош из нового войлока и купил бы четыре
подушки, четыре кошмы, четыре одеяла...
- А еще? - подзадорил и Кинзя.
- А еще я купил бы... - Хамит задумался. - Да ну вас совсем! Вот
пристали! - воскликнул он. - Как найду, так увидите сами... А ты бы что
сделал? - спросил он Кинзю.
- Я бы купил себе сто табунов лошадей, сто тысяч овец, три красивых
жены, семь бочек меда, триста кошей - на целый юрт, построил бы сто мечетей,
завел бы себе десять шуб - три на соболях, три на белках, три на лисицах,
три на горностаях...
- Двенадцать! - воскликнул Салават.
- Что двенадцать?
- Ты сказал десять шуб, а сам насчитал уже двенадцать. Прибавь три
медвежьих - будет пятнадцать, потом три хорьковых - восемнадцать, три
рысьих...
- Дурак! - перебил Кинзя. - А ты бы что сделал?
- Нет, ты скажи, как бы ты стал носить двадцать одну шубу?! Эх, мулла
Кинзя, тебе надо бы было еще караван верблюдов, чтобы возить за тобою шубы.
- Первым верблюдом я взял бы тебя... А ты нам скажи, ты бы что сделал,
если бы нашел?
- Я бы... - Салават призадумался. - Я бы купил нам всем троим по
арабскому скакуну, брату Сулейману я подарил бы булатный кинжал, брату Ракаю
- самый лучший челн и рыбацкие сети. Кинзе подарил бы двадцать пять шуб,
тебе, Хамит, я купил бы крепкие штаны, новые сапоги, шапку с бархатным
верхом, отцу подарил бы десять халатов, ружье, как у русских солдат на
заводах, кош из верблюжьей шерсти, матери - одеяло из лебяжьего пуха и
десять подушек, себе самому я...
- Тише! - предостерег Хамит.
Они добрались как раз до подножия скалы, у которой в расселине жили
выслеженные ими орлы. Дальше ехать было уже некуда. Мальчики отпустили
лошадей и, связавшись между собою веревками, стали карабкаться вверх:
маленький, ловкий и юркий Хамит впереди, за ним Кинзя, а самый сильный из
них - Салават - позади всех, чтобы удержать, если кто-нибудь из них
поскользнется. Они карабкались молча, цепляясь за выступы камня, за
скрюченные крепкие корни горных кустарников, за их колючие ветви. Путь был
не легок, но вот наконец они добрались до узенькой плоской площадки, которая
находилась как раз над расселиной скалы, где было гнездо орлов. Чтобы
добраться до самого гнезда, отсюда надо было спускаться к нему на веревках.
Ребята бросили жребий. Кинзе досталось остаться тут, наверху, чтобы следить
за возвращением орлов, а Салавату с Хамитом - спускаться в гнездо.
Они опоясались веревками и скрылись внизу под скалой, за камнями.
Только веревки, которые были привязаны к одинокой горной сосне, росшей у
самой вершины, чуть шевелясь, подавали Кинзе знак, что товарищи осторожно
спускаются.
Кинзя остался один. Необъятная ширь открывалась вокруг. Небо было
сверкающе-голубое. Солнце взошло как-то незаметно и теперь уже начинало
палить. Высокие хребты окружающих гор лежали внизу, как будто какие-то
мирные громадные звери спали в зеленых просторах степей... Вон та гора
зовется Медведь. И в самом деле, она так похожа на медведя, который роется в
муравейнике, уткнувшись носом в самую землю, или лакомится черникой. А
дальше Змея-гора - ишь как вьется ее хребет!.. Озера и реки лежат как на
ладони. Табуны похожи на стаи каких-то букашек... Кинзя все это видел сотни
раз и каждый раз был готов заново удивляться на этот необычайный мир,
который становился таким маленьким, если глядеть на него с горной вершины.
Но сегодня некогда было любоваться этим странным, забавным миром. Кинзя
остался охранять безопасность друзей. Веревки больше уже не шевелились.
Кинзя приготовил лук и стрелу, лег на живот и заглянул со скалы вниз.
Ему было видно расселину, где находилось гнездо.
Салават уже достиг гнезда и почти висел на веревке, только одной ногой
упираясь в выступ.
Если упасть - разобьешься, но веревка крепкая, она выдержит даже самого
толстого батыра.
Хамит еще медлил, держась за куст можжевеля, и не решался повиснуть.
Кинзя услыхал, как из гнезда закричал птенец. Хамит заторопился,
скользнул и повис, его веревка повернулась два раза, раскручиваясь. Салават
помог другу укрепиться на высоте гнезда.
Теперь уже оба птенца в гнезде, почуяв опасность, громко кричали.
Охотники совещались. Вот Салават скрылся в трещине и тотчас опять показался,
уже с орленком в руках. Птенец надсадно кричал. Хамит взял его, одной рукой
развязал свой пояс и протянул Салавату.
Салават снова скрылся в трещине. В это время Кинзя поднял глаза и
только тут почти над собою увидел в небе орла...
- Карагуш! - крикнул он.
Старый орел возвращался, неся ягненка. Он, должно быть, увидел врагов у
гнезда, на мгновение застыл в полете и камнем ринулся вниз. Тетива
прозвенела под рукою Кинзи, и стрела вонзилась в ягненка. Хищник бросил
добычу, защитившую его от верной смерти, взмахнул крыльями и с криком мимо
Кинзи устремился к своим птенцам. Навстречу ему прогудела в воздухе стрела
Хамита и потонула где-то в долине.
Орел ударом крыла задел по лицу Салавата, который вынес второго
детеныша. Салават едва удержался над пропастью. Ему некогда было искать в
колчане стрелу. В руке у него заблестел кинжал.
Орел увернулся от удара, взлетел и напал на Хамита. Он ударил мальчика
клювом в плечо.
Хамит покачнулся, испуганно схватился за веревку и выпустил из руки
птенца, который упал на скалу и, связанный, трепыхался. Хамит схватился за
лук.
- Ножом бей, ножом! - закричал ему Салават.
Хамит повис над обрывом, отбиваясь кинжалом от свирепого орла. Салават
с поспешностью выбрал стрелу и только было выглянул из щели, где скрывалось
гнездо, когда услыхал со скалы крик Кинзи. Он понял, что на второго его
товарища напала орлица. Одна из стрел Салавата бесполезно скользнула в
воздухе мимо разъяренной самки. Салават наложил было вторую стрелу, но в это
время птенец, трепыхавшийся у его ног, пронзительно крикнул. Орел
откликнулся детенышу с покровительственной яростью и кинулся на Салавата, но
верная стрела угодила ему в грудь; однако раненая птица все же впилась
когтями в шею стрелка, как железом, терзая тело. Салават бросил лук и по
самую рукоять всадил свой кинжал под крыло орла. Птица упала к его ногам.
Он радостно вскрикнул, но в то же мгновение мимо него мелькнула
ширококрылая тень орлицы. Салават позабыл про свою боль и схватился снова за
лук. Хамит висел теперь на веревке, которая медленно раскручивалась. Ему не
за что было ухватиться, он поворачивался, прикрывая лицо левой рукой от
ударов орлицы, а правой стараясь нанести ей удар ножом. Защищая лицо, он
закрыл глаза, и удары ножа падали в воздух, угрожая веревке. Салават на миг
растерялся. Ноги его скользили по камням, закапанным кровью. Но вдруг
сообразив, он ногою столкнул птенца вниз с обрыва. Птенец, уже падая с
криком, нелепо и неуклюже замахал молодыми крыльями. Но еще не успел он
упасть, как орлица, оставив Хамита, подхватила детеныша на лету.
- На тебе! - крикнул ей Салават, и его стрела вонзилась в спину орлицы,
которая стремительно вместе с детенышем полетела куда-то вниз, под скалу.
Салават ухватил веревку и из последних сил, напрягаясь, втянул Хамита в
трещину, где было гнездо. Оба охотника, взявшись за руки, несмотря на
усталость и боль, весело засмеялись.
- Четыре орла! - сказал Салават.
- Четыре орла, - повторил Хамит. И снова оба они засмеялись, хотя были
так слабы, что не могли без отдыха влезть обратно на вершину скалы.
Отдохнув, оба мальчика, держась за веревки, стали карабкаться наверх,
неся с собой одного птенца и убитого Салаватом орла.
Кинзи не оказалось на верхней площадке. Они испугались.
- Он упал! - прошептал в испуге за друга Хамит.
- Он кричал, - подтвердил Салават, - но ведь он был привязан!
Тут взгляд его скользнул по стволу, к которому были привязаны их
веревки. Веревка Кинзи, ослабевшая и спокойная, змейкой вилась под крутой
обрыв. Салават рванулся туда сквозь кусты боярышника.
За выступом огромного камня, повисшего над пропастью, на сломленном
ветром суку искривленной сосны, зацепившись штанами, неподвижный, как
мертвый, висел Кинзя...
- Кинзя! Ты жив?! - осторожно окликнул его Салават.
- Жив, - отозвался Кинзя, боясь шевельнуться.
- А что же ты так висишь, как летучая мышь? - со смехом спросил
Салават.
- Боюсь, штаны разорвутся - и вниз полечу, - ответил товарищ.
Спустившийся к Салавату Хамит в первый миг тоже не мог удержаться от
смеха при взгляде на толстяка, но тотчас же оба они оборвали веселье и
шутки, оценив тяжелое положение друга.
Товарищи, обмотавшись веревками крепче, чтобы самим не сорваться с
камня, осторожно, с большим трудом, обливаясь потом, втащили друга на
вершину скалы. Он был не на шутку изранен, и оба товарища сразу забыли о
всяких насмешках, поняв, что ему пришлось вынести тут, наверху, нешуточный
бой.
- Смеетесь, как дураки, над бедой человека, - ворчал Кинзя. - А тут на
меня налетела их целая стая, чуть насмерть не заклевали, да крыльями сбили с
камня... Ладно еще, что штанами за сук зацепился... А вы смеетесь!..
- Ну, будет, не злись, - уговаривая друга Хамит. - Будешь злиться -
обратно на сук за штаны повесим. Откуда ты стаю тут взял? Ведь была-то одна
орлица.
- Зря болтаешь, Хамит! - оборвал Салават младшего друга. - Кабы Кинзя
ее не удержал наверху, напали бы на нас сразу двое. Нам плохо тогда пришлось
бы!
- Да, справиться было бы трудно! - признал и Хамит.
Кинзя, повеселев, улыбнулся и тут же простил друзьям их шутки.
Спускаясь с кручи утеса, ребята рассказывали друг другу подробности
приключения, как будто каждый из них не был его участником. Слушая их, можно
было подумать, что они возвращаются не с охоты, а с поля кровавой битвы с
многоглавыми великанами-чудовищами, которых могли одолеть только могучие
богатыри, избавляя народ от коварных врагов...
У подножия утеса, внизу, они изловили своих лошадей, подобрали убитую
орлицу и невдалеке от нее - живого и невредимого птенца, который, еще не
умея взлететь, скачками спасался от них сквозь кусты и, когда его все же
поймали, кричал, щелкал клювом и дрался когтями.
Спускаясь ниже, на тропе они наткнулись на забытого всеми барашка,
пронзенного стрелою Кинзи.
- Вот и твоя птица! - весело воскликнул Салават. - Она сейчас всех
нужнее: можно ее испечь!
- Чего же не испечь! - согласился Кинзя. - На то бог послал человеку
барана!
- Летучего барана! - подхватил Салават. - Никто никогда еще до Кинзи не
стрелял баранов, летающих в небе!
Друзья расположились на открытой горной поляне, с которой виднелось
родное кочевье, а если получше всмотреться, то зорким привычным глазом можно
было узнать и старшину Юлая, Салаватова отца, который перед утренней
молитвой совершал омовение, и муллу, стоявшего у своего коша и
говорившего с пастухом, и скакавшего вдоль реки писаря Бухаира, и женщин,
доивших кобыл невдалеке от своих кошей, и ребятишек, игравших с собаками на
берегу речки.
Кинзя таскал сучья в костер, Хамит потрошил барашка, а Салават копал
яму. Злополучного "летучего барана" уложили на дно ямы, слегка присыпали
сверху землей и на этом месте зажгли костер.
Плененные орлята не желали клевать брошенные им ягнячьи кишки. Ягнячьим
жиром мальчики намазали свои обмытые в горном роднике раны: Хамит и Кинзя
быстро уснули, усталые, разморенные зноем. Дым распугал больно кусающих
оводов и докучную мошкару. Жаркое пламя костра теряло свой блеск в
полуденных солнечных лучах и казалось прозрачным. Раскаленный над костром
воздух струился вверх, как волны чистейшей воды, а видимые за ним леса и
горы дрожали и колебались, как отражение в озере.
У Салавата болела разодранная шея. Раны мешали уснуть, и Салават
подремывал, думая о своем приключении.
Ему представилось, как они возвращаются, как встречает их аул и каждый
несет подарок за избавление от хищников; кто - яйца, кто - лепешки, кто -
гуся, или утку, а богатые - по ягненку. Вот так пир, вот так богатство!..
Салават следил за орлятами. Они сидели нахохленные и злые. Костер их
удивлял и пугал, путы на ногах не давали прыгать. Один из птенцов
непрестанно клевал кушак Хамита, связывающий его ноги. Иногда он подымал
голову и со смешной надменностью оглядывал все вокруг. Вся злость орлиной
породы виднелась в его
...Закладка в соц.сетях
