Жанр: История
Салават юлаев
...дора:
С соболем шапка зеленого цвета -
Вот Салавата-батыра примета.
Спросите: "Скольких же лет Салават?"
Батыру пятнадцати лет еще нету...
Конь, чуя запах медведя, храпел и вздрагивал, мчась по горной тропе;
Салавату его нелегко было сдерживать. Конь курайче тоже дрожал и прядал в
сторону от конька Салавата. Всадники издали перекликались друг с другом.
На пути их лежал железный завод с деревеньками рабочих. Курайче
предложил объехать их стороной, но Салавату хотелось, чтобы все видели его
добычу, и он пустился мимо завода, через деревню.
В русской деревне Салават нарочно сдержал своего жеребца и поехал тише.
Народ останавливался, глядел на шкуру, люди дружелюбно кричали что-то вслед
Салавату, окровавленная одежда которого говорила о том, что именно он
победил зверя.
На окраине деревеньки, возле кузницы, Салават остановил жеребца. Из
кузни слышалась песня.
- Ванька! - крикнул Салават.
Черный и прокопченный, вышел мелкорослый кузнец с кувалдой в руке.
Ванька был единственным в округе кузнецом, который, несмотря на
запретные указы, делал башкирам ножи, топоры и железные наконечники к
стрелам. К нему заезжали башкиры под предлогом ковать лошадей, а уезжали с
оружием. По закону за это он мог попасть под плеть и в тюрьму, но он был
отчаянной головою и ничего не страшился. Говорили, что раз к нему пришли
трое людей в кандалах, убежавшие с шахты, и он всем троим спилил цепи. Он
ковал для башкир из заводского железа превеликой силы капканы на лисиц, на
волков и медведей, и только то спасало его от тюрьмы, что за эти капканы
брали с башкир приношения заводской управитель и двое приказчиков.
Медвежий нож был недавно подарен Салавату отцом. Салават вместе с Юлаем
ездил за этим ножом в кузницу к Ваньке и теперь был доволен, что может
отблагодарить кузнеца.
- Эй! Салаватка! Арума! - по-башкирски приветствовал кузнец, и белые
зубы его весело засверкали.
- Недалеко от большого камня на речке, вон там за горой, остался
медведь. Поезжай возьми, - сказал Салават.
- В капкан угодил зверюга? - радостно удивился кузнец.
- Нет, без капкана, - небрежно отозвался Салават, - знать, нож хороший!
Рахмат! - добавил он и пустил коня.
В полдень подъехали они к кошу Юлая. Возле коша бродили чужие лошади.
Мать Салавата в две молодые жены Юлая хлопотали у очага. В стороне толпились
подростки и юноши. Повсюду по степи ехали ярко к празднично одетые всадники.
С разных сторон от кочевок слышались звуки курая и кобыза.
"Значит, мулла снял запрет", - подумал Салават.
Чем ближе подъезжали они к кочевью Юлая, тем большая гордость
охватывала Салавата.
Все, все увидят его победу - отец, братья, гости, приехавшие на
праздник, писарь и сам Рысабай...
Пусть посмеется теперь Сулейман, пусть Рысабай посмеет назвать его
сопливым малайкой... А как станут завидовать взрослые парни!.. Самый лучший
охотник Мухтар Лукман и тот позавидовать мог такому удару - в самое сердце
зверя!..
Но, подъезжая к кошу отца, Салават оробел: а вдруг отец не простит
обиды, не впустит в дом и прогонит его с кочевки?..
- Я не пойду в кош. Вышли сюда отца, - попросил Салават спутника.
Курайче, войдя в кош, отдал салам и сказал:
- Юлай-ага, тебя спрашивает какой-то молодой батыр. Он убил в поединке
ножом медведя, а тебе привез шкуру на праздник...
Юлай вышел из коша и увидал Салавата. Он нахмурился. Но Салават не дал
ему сказать слова.
- Атам, я привез подарок тебе... - Он указал на шкуру. - Я виноват,
атам... - глухо сказал Салават, опустив голову.
Юлай сурово глянул на сына.
- Надо бы тебя не пускать в дом отца, - ответил он, - да ладно уж...
Праздник сегодня.
Юлай хотел уйти.
- Отец, возьми мой подарок, - повторил Салават, - это тебе.
- Неси в кош, - приказал Юлай и возвратился к гостям.
В душе он был рад. Он был горд сыном. Кто еще в четырнадцать лет
простым казачьим кинжалом убил медведя?! Юлай потому и поторопился уйти,
чтобы Салават, увидав радость на его лице, не перестал думать о своей
вчерашней провинности.
Салават был любимым из трех сыновей от первой жены Юлая. Младший из
трех, в раннем детстве он был странным мальчишкой. Он мог часами сидеть,
глядя на воробьев и трясогузок, любуясь полетом ласточек или следя за
течением речки. Он был нежен, как девочка.
- Жена, кого ты мне родила - мальчика или девчонку? - спрашивал Юлай.
Салават, бегая по степи, усеянной цветами, вечно что-то сам себе
бормотал...
- Девчонка, право, девчонка! - ворчал Юлай, глядя на младшего сына. -
Как я тебя посажу на коня?!
Но пришла пора, и отец посадил Салавата в седло. Он велел ему крепче
держать повод, а сам понукнул коня. И вдруг трехлетний наездник весь
просиял.
- Н-но! - крикнул он со смешным молодечеством, подсмотренным им у лихих
подростков, и изо всех силенок хлестнул коня свободным концом повода.
Конь вздрогнул.
- Тр-р-р! - остановил его испуганный отец.
- Н-но-o! - звонче и веселее прежнего выкрикнул Салават и снова
хлестнул коня.
Юлай протянул было руку, чтобы схватить коня под уздцы, но умное
животное, казалось, поняло и своего юного всадника, и тревогу его отца:
словно играя с ребенком, конь пробежал легкой рысцой с десяток шагов.
Юлай снял с седла разгорячившегося малыша, внес в кош и подал жене.
- Мальчишка! - сказал он. - Нет, не девчонка - мальчишка.
По мере того как сын рос и мужал, все больше привязывался к нему
старшина и прощал ему многое из того, чего не простил бы старшим сыновьям.
Своенравие и горячность мальчика, мечтательная влюбленность в природу,
умение слагать песни - все в нем подкупало отца. Даже когда Салават схватил
Сулеймана за горло - и тогда Юлай был на его стороне, но он не ждал, что
мальчишка бросится на него самого. Этого он не мог простить своему любимцу.
Салават отпустил жеребца и, взвалив на спину тяжелую шкуру, вошел в
кош.
- Салам-алейкум! - сказал он.
Он скинул на землю шкуру и развернул. При этом она заняла почти
половину коша. С гордостью Салават посмотрел на братьев - Ракая и Сулеймана
- и на своих двоюродных братьев, вчера смеявшихся вместе со всеми.
- Где взял? - забыв о вчерашней ссоре, спросил Сулейман, пораженный
добычей брата.
- Это я ободрал барана, - насмешливо ответил ему Салават. - В лесу их
много пасется.
Гости засмеялись.
- Ну, жягет, расскажи, - сказал незнакомый старик.
Салавату и самому не терпелось, он десять раз рассказал бы о своей
победе, но Юлай возразил:
- Не пристало почтенных гостей тревожить мальчишеской болтовней!
Салават еще молод, чтобы разговаривать со старшими. Ему только четырнадцать
лет. Пусть он идет на женскую половину.
Салават залился румянцем унижения и молча, покорно вышел. Ни горячий
жирный бишбармак, ни шурпа, ни чекчак, ни мед, ни кумыс не прельщали его.
Обида заставила его отвернуться даже от самой смачной еды.
Мать Салавата рассказывала женщинам о его ночной победе и, дав ему
переодеться, то и дело подходила и спрашивала, очень ли больно ему. Она
чувствовала обиду сына и жалела его.
Солнце спускалось. Уже скоро должны были начаться скачки, и Ракай, и
Сулейман, и даже младший двоюродный брат - Абдрахман - поедут, а Салават
никуда не поедет и будет, как маленький, тут сидеть с бабами...
В степи у арбы, стоявшей без дела с закинутыми оглоблями, собралась
молодежь.
Тут были братья Салавата, двоюродные братья его и толпа подростков,
приехавших в гости.
Салават затаился один невдалеке от собравшейся молодежи. Он видел отца,
сидевшего на задке высокой арбы, и даже слышал его слова. Отец рассказывал о
чудесном дедовском луке, хранившемся у него в сундуке. Отец рассказывал о
нем так много раз, что Салават, как и братья его, уже знал весь рассказ
наизусть, но все-таки жадно слушал, как и другие, столпившиеся вокруг
старшины, юноши.
- В Самарканде, у хана Аксак-Темира, был одноглазый лучник, монгол. Из
рогов дикого буйвола он делал самые тугие и верные луки. Когда умер хан,
лучник зачах от тоски без дела и понял, что сам он тоже скоро умрет.
Последний свой лук он подарил самому сильному из батыров хана Темира. Этот
батыр был отец наших отцов Ш'гали-Ш'кман. Его стрелы люди всегда узнавали по
птичьему свисту.
Когда Ш'гали-Ш'кман собрался умирать, он отдал свой лук старшему из
своих сыновей. Это был Кильмяк-батыр. И сказал Ш'гали-Ш'кман: "Кто сможет,
как я, владеть моим луком, тот приведет башкирский народ к славе". - Юлай не
добавил к рассказу, что в последний раз знаменитый лук был натянут
Кара-Сакалом.
Юлай достал с пояса ключ и подал Ракаю, чтобы он принес со дна сундука
заветный прадедовский лук.
Когда Ракай принес его, все тесно столпились вокруг, все по очереди
старались, пыхтели над ним, но тетива только тоненько тенькала и срывалась
из-под пальцев.
С завистью глядел Салават на забаву подростков. Он не смел подойти.
Поговорив о том, что прежние батыры были сильнее, Юлай сам понес лук
назад в кош, Салават отвернулся и сделал вид, что ему все равно.
Молодежь направилась к месту, где должны были начаться скачки. Чтобы
никто не видел зависти в его глазах, Салават перевел взгляд на небо. Почти
над самой его головой кружился орел. Глаза Салавата вспыхнули охотничьим
огнем. Он вскочил и в несколько прыжков догнал Юлая.
- Атай, карагуш! - крикнул он, почти вырвал из рук Юлая лук и наложил
стрелу. От напряжения он почувствовал боль в левой лопатке, разодранной
медведем, разозлился и побледнел.
Все замерли на поляне у коша Юлая.
Орел, как бы дразня охотника, на мгновение застыл в воздухе, распластав
крылья, и в тот же миг тетива непокорного дедовского лука тенькнула,
оперенная стрела с резким свистом взвилась в небо и насмерть сразила птицу.
- На! - крикнул стрелок, подавая отцу лук. - На! Я - малайка!
И Салават бросился прочь. Не слыша криков похвал и удивления, он
скрылся в кустарнике возле реки.
Он забрался в ивовую чащу и не вылез даже для того, чтобы взглянуть на
скачки, борьбу и бег. Спина от сильного напряжения разболелась.
Когда кончился день и у кошей в степи горели костры, от которых
слышались пение и музыка, Салават вылез из своего убежища и в сумерках сел у
реки с новым, только что вырезанным из камыша кураем. Отдавшись нежным
звукам курая, Салават не слышал, как за его спиной появился отец. Юлай стоял
недвижно, боясь спугнуть песню. Наконец он присел рядом с сыном.
Заметив отца, Салават прекратил игру.
- Играй, играй - поощрил старшина.
Салават поднес было курай снова к губам, но взглянул на отца и опустил.
- Ну, играй, играй, - настойчиво повторил отец.
- Не пристало почтенного старшину беспокоить мальчишеской пискотней на
дудке! - с насмешливой почтительностью, дерзко сказал Салават.
Но Юлай не обиделся.
- Ты натянул лук Ш'гали-Ш'кмана! - серьезно сказал он.
Удовлетворенный недоговоренным признанием отца, которое для него
прозвучало как просьба об извинении, Салават приложил курай в уголок рта, и
тихий, задумчивый звук опять полился из сухой камышинки. Юлай молча слушал,
дружески сидя плечо к плечу с сыном.
- У кого присмотрел невесту? - душевно спросил он, пользуясь паузой,
когда Салават, окончив один мотив, еще не успел перейти к другому.
- У Рысабая, - буркнул Салават, охваченный снова смущением.
- Сестру Бухаирки? Сказать ведь, неплохо надумал: пора уже нам с
Рысабаем мириться. Сватами станем - и лиха меж нами не будет, - ответил
Юлай, но вдруг спохватился: - Постой, Салават, ведь ее за Юнуса отдать
хотели. Сказали, Юнус уже калым притащил!
- У ханов и то отбивают невест, - запальчиво возразил Салават. - Сам
говоришь, что твой сын натянул богатырский лук!
- Так-то так, да тут уж не мир ведь придет, а вражда... Уж лучше я сам
попытаю дело уладить: пошлем сватов, а Юнусу скажу, что калым с лихвою
заплатим... Добром-то лучше ведь, значит!
Салават промолчал и снова взялся за курай.
Получив разрешение отца на женитьбу, Салават был захвачен этой новой
заботой. Прежде всего рассказал об этом своим друзьям - Кинзе и Хамиту.
Услышав от Салавата, что старшина ему разрешил жениться, друзья
смотрели на него с еще большим почтением.
Кинзя, почасту бывавший вместе с отцом в гостях у Рысабая, уже целый
год в смущении посматривал на озорную, живую сестренку писаря. Амина ему
нравилась, и толстяк часто думал о том, что пройдет год-другой - и мулла
разрешит ему взять ее в жены. Сватовство к Амине Юнуса было внезапно для
Кинзи.
Сорокалетний богатый Юнус, владелец больших табунов и многих тысяч
овец, женатый на двух женах, отец десятка детей, старшие из которых были
сами женаты, Юнус не мог представляться Кинзе соперником: толстый, пузатый,
с красной складчатой шеей, с висячими реденькими усами и ярким румянцем на
лоснящихся щеках, всегда довольный собою, хвастливый Юнус не упускал никогда
случая посмеяться над прожорливостью и преждевременной полнотою Кинзи. Злые
шутки его возбуждали веселый смех окружающих, а Кинзя ненавидел его, пыхтел
и краснел, но не смел огрызаться на взрослого злого насмешника. Зная, что
каждый раз в доме у Рысабая он встретит Юнуса, Кинзя отказался бы от поездок
с отцом к Рысабаю, но мысль о том, что там он увидит смешливую черноглазку,
младшую дочь старика Рысабая, снова влекла Кинзю в гости к отцу юртового
писаря. Сватовство Юнуса было для толстяка такою обидой, словно он уже
просватал Амину за себя, а Юнус ее отнял... Потому, когда он услышал от
Салавата, что тот решил перебить у Юнуса невесту, он так был увлечен этим
планом мести, что позабыл о своей влюбленности и о своих мечтах о женитьбе
на дочери Рысабая.
Дня через три Кинзя прискакал к Салавату, едва верхушки окрестных гор
озолотились утренним блеском зари. Он рассказал, что мулла, по просьбе
старшины, говорил с Рысабаем, но тот ответил, что никогда не обидит верного
друга Юнуса, не предпочтет его никакому малайке; он сказал, что если бы даже
и сам старшина Юлай хотел взять его дочь не для сына, а для себя, и тогда бы
он не нарушил слово, которое дал Юнусу.
- Все равно я ее увезу увозом! - упрямо сказал Салават.
- Мы поможем тебе, - обещали с жаром друзья.
Сестра Хамита была подружкой спорной невесты, и Хамит через сестру
каждый день узнавал, как идут на кочевке у Рысабая приготовления к свадьбе.
Салават, Кинзя и Хамит - все трое вдруг увлеклись охотой. Они пропадали
с кочевки на целые дни - от зари до зари, хотя неизменно возвращались с
пустыми руками, словно какая-то редкая неудача преследовала их в лесах и в
степях.
Заметив мрачность и озабоченность сына, Юлай успокоил его:
- Не беда! Что нам за родня Рысабай! Возьмем для тебя не хуже другую
жену! - утешал он сына.
Салават свирепо взглянул на отца и, не ответив ни слова, выбежал вон из
коша...
Свадьба в таком богатом доме, как дом Рысабая, была веселым событием
для окрестных кочевий. Родственники, свойственники и кунаки съехались из
соседних юртов. Важный и знатный жених со своей стороны тоже созвал иного
гостей; в числе их были даже двое приезжих татар-купцов из самой Уфы,
переводчик провинциальной канцелярии, гостивший в Кигинском юрте у Сеитбая,
и даже один из заводских приказчиков купца Твердышова, владельца железных и
медных заводов.
Рысабай приказал своим пастухам отобрать самых лучших барашков для
бишбармака. В день свадьбы с утра зарезали трех молодых жеребят; хозяйки
готовили душистый пенный кумыс, настоянный на горьких вишневых косточках,
купцы привезли дорогой белой муки. Женщины хлопотливо терли сухой курут для
приправы к жирной шурпе, варили медовые сладости.
Молодежь готовилась к скачкам, к борьбе, музыканты также готовились к
спору за первенство, словно не просто в тот день была назначена свадьба, а
наступал второй сабантуй.
Старшина Юлай не был обойден приглашением Рысабая. Он не засылал к
Рысабаю настоящих сватов, ему никто ни в чем не отказывал, не было никакой
обиды меж ними, и старшина, как всегда, когда ему случалось бывать в доме
Рысабая, был сдержанно весел, приветлив, учтив с хозяином и его гостями.
Юлай заметил, что Салавата с друзьями нет среди веселящейся молодежи, но,
пожалуй, никто другой, кроме него, не обратил на это внимания.
День проходил веселый, знойный и шумный. Под кровом войлочных кошей и у
костров меж кустами в разных местах слышались звуки курая и кобыза, то тут,
то там заводились пляски. Вот завязалась борьба в кружке молодежи, и
зрители, бились за победителя об заклад. Вот пятеро молодцев, споривших о
быстроте своих лошадей, схватились враз за уздечки, а вот уж они и в седлах,
готовые к скачке, и только что боровшиеся жягеты, забытые зрителями, сами
бегут, чтобы глядеть на новое зрелище...
Среди знойного дня налетели вдруг с ветром темные тучи, закружились
сорванные о деревьев листья, хлынул дождь, все попрятались в коши, и тут-то
как раз подоспело вовремя угощение. Из прокопченных котлов, висевших над
многочисленными огнями, от топившихся очагов повалил ароматный пар, и
начался свадебный пир... Потом сытые и полупьяные гости, неподвижно сидя с
отяжелевшими животами, слушали музыкантов и певцов, перебрасывались
дерзкими, веселыми шутками, поддразнивали друг друга, и никто не обижался,
потому что так уж заведено на праздничных пирах, что колючее, острое слово
не принимается за обиду в застольной беседе.
После дождя зелень дышала свежестью.
И вот настало время забавы для женщин. Важный разодетый жених встал от
еды, поклонился хозяину и сказал, что солнце уже село, пора ему ехать домой.
Он потребовал выдать ему невесту.
- Ты калым заплатил без обиды - невеста твоя, - ответил ему, по обычаю,
Рысабай. - Иди и возьми.
Юнус направился к женскому кошу.
- Нету, нету невесты! Не знаем, куда убежала! - заявили женщины,
веселой толпой обступив жениха.
- Она у вас как коза быстроногая - ускочила куда-то!
- Не видали ли, сестрицы, куда она убежала, негодница?! - так же весело
спрашивал их жених.
- Не видели, дядюшка. Мы тут работали, бишбармак варили, кобыл доили,
овец стригли, шерсть пряли, а она, бездельница, убежала куда-то!
- Да на что тебе такую бездельницу?! Из нее все равно доброй жены не
будет! - бранили невесту свахи.
- А я ее плеточкой выучу! - отсмеивался жених. - Ну, сказывайте,
сестрицы, куда ее спрятали?
- Выкуп! Выкуп плати! - по обычаю, кричала женщины.
- Я калым весь сполна привез. Какой еще выкуп! - для виду торговался
жених.
- Подарка давай нам, подарки! - шумели женщины.
- А ну, кунаки, давайте им выкуп. Нечего делать! - сдался жених.
И двое товарищей жениха стали раздавать подружкам и мамкам невесты
подарки - платки, колечки, сережки, бусы...
Старшая жена Рысабая молча взяла жениха за плечо и показала ему в
сторону леса.
- Вон там поищи, - сказала она, довольная вязаной шалью, полученной от
жениха.
Жених, как велел обычай, направился к лесу в сопровождении шумной
веселой толпы женщин, которые шутливо поддразнивали и подзадоривали его.
- Ну и охотник, споткнулся! - кричали ему. - На куст наткнулся!
- Глаз сучком выколол!
- Куда же тебе, кривому, жениться?!
- Подружки, сестрицы, да он слепой, ничего не видит - на пень
наскочил!.. Эй, ноги сломаешь!
- Не найдешь, не найдешь! Куда тебе за молоденькой козочкой гнаться -
поезжай-ка домой к старухе!..
Они закидали его в насмешку еловыми и сосновыми шишками, подняв визг и
хохот в темном ночном лесу.
- Должно, Юнус-бай, ты выкупа мало давал. Прибавь им подарков, - сказал
один из его кунаков, которые сзади вели двух богато заседланных лошадей -
для жениха и для невесты.
- Он от жадности лопнет, а не прибавит!
- Лучше голову сломит, а не прибавит! - поддразнивали женщины.
Жених уже устал спотыкаться в темном и влажной лесу. Отяжелевший от
угощения, он хотел поскорее закончить обряд поисков.
- Прибавьте им, кунаки, - сказал он, пыхтя, отдуваясь и обливаясь
потом.
Товарищи жениха из кожаных мешочков раздавали женщинам и девушкам
припасенные для этого деньги.
- Мало! Жадный! - кричали женщины.
- Все раздайте им сразу! - велел жених. - Теперь говорите, сороки: куда
запрятали девку? - потребовал он.
- Мимо! Мимо прошел! Кривой! Слепой! Не увидел, не заметил! - закричали
женщины.
Юнус вспомнил, что он обошел стороной колючие заросли боярышника, -
значит, подружки и мамки для потехи спрятали невесту в колючках! Эх, злые
насмешницы, будут еще забавляться, когда он исколется весь, издерется в этих
кустах...
Он решительно повернул к кустарнику, поросшему по краю оврага, злясь на
женщин, которые не посчитались с его полнотою и возрастом. Но он молодился и
не хотел показать досады.
В лесу потемнело. Кусты и стволы деревьев сливались в сплошную стену,
сплетаясь с ночною тьмой.
- Подружки, он весь обдерется! Пожалей себя, Юнус-бай, заплати еще
выкуп, мы тебе сами ее приведем! - кричали женщины. - Ой, сестрицы, пропал
Юнус-бай!
- Ага! Вот она! - торжествующе крикнул Юнус, заметив белое пятно во
мраке между кустарников.
Он ринулся на него, не жалея своей одежды, рук и лица, но "невеста"
испуганно метнулась в кусты, забилась и закричала, как показалось ему,
ужасающе диким голосом.
Жених отшатнулся, поняв, что схватил привязанную в боярышнике козу...
Непритворный хохот молоденьких женщин огласил весь окрестный лес. Юнус,
уже не скрывая злости, бранился с женщинами. Свахи постарше, принимавшие
участие в забавном обряде, спохватились, что зашли далеко в своих шутках.
Они уже сами решили помочь незадачливому охотнику и привести его "дичь" к
нему в руки, но вдруг оказалось, что сами они не могут найти Амины. Невеста
пропала.
Первые догадавшиеся об этом подружки невесты, пользуясь темнотою ночи,
ускользнули в кусты и поспешили поодиночке добраться к кочевкам, другие
аукались по лесу. Третьи еще оставались возле гневного жениха и хотя
продолжали поддерживать шутливую перебранку, но уже шептались между собою,
что неспроста оказалась в кустах привязанная коза. Кто-то болтнул, что
колдун превратил невесту в козу, и вдруг всем сделалось жутковато, и, когда
оставленная в лесном одиночестве коза снова жалобно закричала, женщины с
воплями страха толпою бросились из лесу к человеческому жилью...
Когда солнце озолотило вершины соседних гор, Салават разбудил свою
похищенную у Юнуса-бая жену, Амина застыдилась и спрятала покрасневшее лицо
у него на груди...
Потом они оба смеялись.
Чтобы позабавить. Амину, Салават представлял перед нею в лицах все то,
чего оба они не слышали и не видали, но что неминуемо должно было произойти
после того, как Салават из-под носа жениха выкрал ее, оставив в лесу
привязанную козу.
- Ты рада, что не осталась там? - в тысячный раз допрашивал ее Салават,
глядя на маленькую жену как на чудо, упавшее с неба.
И в тысячный раз Амина повторяла ему, что рада.
В коше, куда привез ее Салават, она нашла женское платье. Возле коша
паслось с десяток овец, бродила кобыла - все было как нужно. Маленький
очажок перед кошем курился дымком: Амина и Салават натаскали в него сухих
сучьев. Салават застрелил какую-то синеперую птицу. Амина пекла лепешки.
Кругом нигде не было ни единой живой души. С горы, на которой стоял их
кош, были видны леса, и вершины гор, и леса без конца и края, и змеистая
речка, но не было видно ни табунов, ни кошей.
Почти каждый день к ним наезжали в гости Хамит или Кинзя. Хамит бывал
неизменно весел и без умолку трещал обо всех новостях, представляя то
Рысабая, то его стартую жену, то рассказывал о том, как Юнус со злости
послал уже сватов на кочевки соседнего аула и там получил отказ, потому что
невесту успели просватать кому-то.
Кинзя привозил каждый раз с собой полный тургек кумыса или еще
что-нибудь из съестного, чего Салават не мог бы добыть в лесу на охоте.
Вести, привозимые Хамитом, были все спокойнее. Наконец, как-то раз он
сказал, что поутру кочевка уходит намного дальше и будет уже трудно им
приезжать, чтобы навещать молодоженов.
- Перекочуйте и вы к нам поближе, - сказал он. - Выберем новое место в
лесу, в стороне ото всех, и живите, а то вам совсем-то одним будет скучно.
- Ласточка, скучно тебе со мной? - спросил Салават.
И Амина весело рассмеялась в ответ, словно ее спросили в палящий
полдень, не дать ли ей шубу.
Как раз в эту пору приехал Кинзя. С сопением слез он с седла, уселся,
выпил половину привезенного с собой кумыса и крякнул.
- Старшина приходил, - сказал он.
- Куда? - в один голос спросили все трое.
- К отцу, конечно. Спрашивал, как с вами быть. На тебя сердился, -
сказал он Салавату.
Салават знал, что Юлаю приходится поневоле перед муллою изображать
гнев. Но вслух он спросил с притворной тревогой:
- Что же сказал мулла?
- Велел простить тебя и отдать Рысабаю калым за Амину, а жениху
заплатить убыток...
Салават вскочил, снял уздечку с гвоздя и пошел седлать лошадь.
В первый раз за три недели Салават выезжал из своего убежища. Он
радовался тому, что наконец попросту сможет жить вместе со всеми. Но в
первый раз он хотел приехать в кош Юлая не замеченным чужими людьми, а уж
если встретится с кем-нибудь преждевременно, то не дать понять, с какой
стороны он приехал; поэтому Салават и Кинзя сделали крюк и проехали через
родную деревню, где в эту пору не было никого, потому что все жили на
кочевке.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Из просторных владений Шайтан-Кудейского рода еще отец старшины Юлая
продал часть леса с землей русским купцам Твердышову и Мясникову. На
купленных русскими землях гибли леса: ненасытные рудоплавные печи пожирали
березу, столетние сосны и ель.
Богатства уральских недр - железо и медь - влекли на башкирские земли
все новых купцов. Заводские приказчики приезжали снова и снова к башкирам,
каждый раз уговаривая и понуждая их продать то участок леса, то полосу
степи, годную под пашню или сенные угодья.
Владельцы рудников и заводов целыми селами пригоняли сюда крепостных из
центральных губерний.
Заводы росли, при них разрастались деревни, кругом деревень ложились
полосатые пашни, и по степям, уставленным стогами заводского сена, уже не
бродили табуны башкирских коней. Прежним хозяевам здешних мест приходилось,
кочуя, переходить через чужие владения и - чего не бывало раньше - думать о
то
...Закладка в соц.сетях
