Жанр: История
Салават юлаев
...ки государю на подмогу, - ответил тот же женственный голос.
И, протеснившись сквозь толпу ближе к воротам, Салават увидал, что
впереди отряда в самом деле была женщина, опоясанная саблею, с пикой в руке.
- Ишь ты, казаки?! А ты пошто ж? Ведь ты, похоже, не казак, а девка! -
насмешливо сказал воротный.
- Я казачий ватаман. Отворяй, говорю! - нетерпеливо крикнула
необыкновенная предводительница отряда.
- Вот так ватаман, - равнодушно зубоскаля, подхватил воротный казак с
башни. - Ах ты, вояка с пушкой! Вот мать честная!.. Да ты бы лучше замуж,
что ли!.. Нечистый дух, бедовая!..
- Отколе же вы прибрались? - спросил первый казак.
- Тебе небось с башни видно; где зарево от дворянских домов, оттуда и
мы пришли.
- Отколь, где баре ножками дрыгают на воротах! - поддержали атаманшу
голоса из ее отряда.
- Эх, лапотные души! Да какие же вы казаки? Господска челядь вы...
Казаки! Скажут тоже! Елки-палки - сме-ех!.. - забавлялись воротные, не сходя
с башни и не думая отпирать.
- Да что вы, песьи души, зубы скалите на башне! Народ с дороги
притомился, а вы не пускаете в крепость. Зови к нам главного полковника
государева! - потребовала атаманша.
- И тут вам места хватит, вон поле сколь широко - выбирайте себе! - уже
без шутки ответил казак. - Не велено в крепость чужих пускать.
- Да какие же мы чужие!
- Кто впускать не велел, ах ты, нехристь?! - послышались голоса из
толпы крестьян.
- Не супостоты мы. Как можно к государю не пускать? Ить мы крестьяне
православные.
- По избам тесно в крепости, не продохнешь! - пояснил воротный.
- А что ж, что тесно! - возразили снизу. - Ведь теснота не лихость.
Друг дружку потесним - и всем тепло!
- Да что ты, отец, с нами в спор! - уже сочувственно ответил казак с
башни. - Начальники ведь не велели народ пускать в крепость. А наше дело
малое: стой на воротах да посматривай - береги государево войско. Пождите до
утра. Утром скажут...
Толпа у ворот стояла уныло, не расходясь, не подыскивая себе никакого
места. Да и что им было в месте - не кочевники: с ними не было войлочных
кошей, только вымокшая одежонка на плечах укрывала их от ветра и дождя.
- Видишь, русских тоже не впускают, - утешил Салават Кинзю.
Стоявшие за их спинами башкиры и тептяри шептались о том же.
Наступила ночь. Костры едва тлелись по широкой степи. Опять моросил
дождик. Вновь прибылые крестьяне, не выбирая места в степи, прижались к
самым стенам крепости, стремясь под ними укрыться от дождика... Салават
хотел уже пойти к себе в кош, когда по ту сторону деревянной стены в
крепости послышался топот копыт, скрип колес, голоса людей.
- Эй, воротные! Давай-ка отворяй! - крикнул кто-то снизу.
- Кто едет? - спросил караульный казан.
- Слезь, тогда увидишь! Разуй глаза-то! - раздался повелительный окрик.
- Нам попусту спускаться не указ. Ты сам отзовись! - откликнулся
воротный.
- Да ты что, сатана, оглох?! Ить я государев судья войсковой!
- Алекса-андра Иваныч! - зашумел казак. - Прощенья просим. Ить, право,
я тебя по голосу не признал! Сей миг отворю!
Слышно было, как казак поспешно затопотал сапогами, сбегая по лестнице
с башни.
Второй казак, склонясь с башни, негромко окликнул:
- Эй, ватаманиха! Сам Творогов едет. Он у государя в первых. Проси его.
Укажет, то и в крепость вас впустим...
Салават услыхал эти слова и тоже зашагал к воротам.
Толпа русских крестьян, башкир, тептярей, мишарей сбилась у самых
ворот. Слышны были какие-то переговоры и перекоры, пока отпирали замки на
воротах изнутри крепости, но вот ворота со скрипом растворились, и с
понуканием и хлестом кнутов из ворот потянулись воза.
- Куды-то столько возов? - спросил воротный, которого Салават узнал по
голосу.
- Не твоего ума! Сколько надо, столь и возов! - огрызнулся хозяин
обоза.
- Тпру-у! Но-о, пошла-а!.. Давай, давай влево! Смотри, бес, колесом-то
в яму! Зава-алишь!.. - кричали казаки-возницы, нахлестывая лошадей, выводя
их под уздцы и присвечивая фонарями под колеса возов.
- С дороги! Эй! Что за толпа сошлась?! - грозно прикрикнул рослый
казак, войсковой судья Творогов. - Дайте-ка возам проехать!
Первой осмелилась подступиться к грозному начальнику крестьянская
атаманша:
- Лександр Иваныч, укажи воротным нас в стены пустить.
- Отколь вы пришли, что за люди?
- Из крепостных крестьян мы, по государеву кличу сошлись...
- А мы ведь башкирцы, тептяри, мишари - всяких народов люди, - сказал
Салават, подошедши к Творогову.
- Когда ж государь баб-то кликал? Для бабьей службы у него и казачек
довольно будет! - обратясь к атаманше, насмешливо пошутил Творогов, даже не
глядя на Салавата.
- А ты бы зубы-то не чесал, Лександра Иваныч, - отрезала атаманша. -
Ведь люди дома побросали, семейки покинули, землю, господ побили, на
государеву службу пришли, а ты над судьбой народной и над царским указом
глумишься, как скоморох!
- Я вам без шутки, братцы, скажу - и башкирцам и русским, - серьезно
сказал Творогов, спрыгнув с седла. - Шли бы вы все по домам, откуда
прибрались.
- Как по домам?! Ведь мы к государю! - воскликнул Салават, не веря
ушам.
- Мы к батюшке пресветлому царю. Он нам письмо писал, - подхватили в
толпе крестьян, окружая Творогова.
- Дьячок читал! - раздались голоса.
- Мы всем сходом слушали да сразу и взялись кто за топор, а тот - за
вилы...
- Лихо! - воскликнул Творогов и добавил: - Да, вишь, ныне уж и нужда
миновалась у государя.
- Аль с государыней примирился? - спросил пожилой крестьянин. - Ну,
дело божье, любовь да совет... А крестьянам-то будет ли воля?..
- Да как ведь сказать... - неопределенно начал Творогов.
Но в это время воротный казак подошел к нему.
- Лександра Иваныч, а дозволь-ка спросить тебя не во гнев: куды ты с
собою из крепости пушки повез?
- А ты что за спросчик? - одернул воротного Творогов.
- Я не спросчик, а караульный казак, - не унялся тот. - Я службу знаю!
Пошто с тобой пушки? - настойчиво повторил он.
- Те пушки мои. Я сам их с Яика вез на своих лошадях!
- А я мыслил - царские пушки! - сказал казак. - А где же ты такой закон
взял, что пушки твои?
- Не твоего ума! - остановил его Творогов. - А сказываешь, что службу
знаешь! Стратигия - тайное дело! - поучительно сказал он. - Куды государь
указал, туда и поставлю их, чтобы способней палить. А перед тобой мне ответ
держать не пристало. И недосуг мне с тобой.
- Ан я человек-то досужий и с любопытством тоже! - с дерзкой насмешкой
возразил казак. - Стратигия - тайна, конечно. Не смею пытать, куды пушки
поставишь, а с бабой пошто?
- С какой бабой! Ну-ка, с дороги! - оттолкнув воротного в грудь,
нетерпеливо прикрикнул Творогов.
- А с той бабой, какая сидит на возу-то с тремя сундуками. Картечью ее
заряжаешь, что ли?! - не отступался казак.
- Пусти-ка ты, зубоскал! - в смущении и со злостью воскликнул Творогов
и взялся за луку, ставя ногу в стремя.
Но воротный казак ухватил коня под уздцы, а другою рукой дернул
Творогова за полу полушубка, так что дюжий судья повалился наземь.
- Не пущу! Так-то пушки из крепости не вывозят! - со злостью рыкнул
казак. - Где проходная бумага на пушки?
- А вот тебе проходная! - Творогов живо вскочил, развернулся и ткнул
казака под глаз кулаком.
Казак пошатнулся, схватился за глаз.
Салават решительно надвинулся на Творогова.
- А ведь мы тебя свяжем, казак! - твердо сказал он.
- Меня?! Да я вот велю моим казакам... - заикнулся тот.
- И тебя! - поддержал Салавата воротный казак, хватая за грудь
войскового судью.
- И свяжем! - воскликнула мужицкая атаманша. - Куды от царя пушки
тащишь?!
- Ах вы, нехристи окаянные! Да что вы к нему привязались! Ить он
войсковой судья, ироды! - внезапно раздался бабий визгливый голос. И тучная
казачка, расталкивая толпу, подступила к Салавату. - Не он один пушки тащит!
А через те ворота сколь проехало люду - и пушки и порох увозят... Уж раз
порешила на Яик...
- Молчала бы, дура! - крикнул Творогов.
- Вот ты с женой-то как - "дура"! А сам и умен. Говорила тебе - ну их к
лешему, пушки! Говорила - гляди, попадешься!.. Вот и вправду! - кричала
вовсю Творожиха.
- Распахнула хайло-то! Уймись! - одернул ее муж.
- Не уймусь! Говорила - идем через те ворота! - раскричалась баба.
- Так, стало, судья, ты на Яик собрался? - спросил воротный казак.
Салават не дослушал спора. Он мигнул стоявшим вблизи башкирам. С
десяток сметливых парней отошли с ним в сторону, где, окруженные толпой
народа, стояли атаманские возы и две пушки. Салават решительно подошел к
одной из них, вытащил из-за пояса топорок и мигом срубил постромки.
Ездовые казаки бросились на него, но толпа их мгновенно смяла. Кинзя
отрубил постромки второй пары коней. Их отвели от пушек. Ездовых казаков
повязали. На руках башкиры катили пушки назад к крепости, где продолжалось
еще препирательство с Твороговым.
- Постромки срубили?! Бунт! На царских слуг! - закричал Творогов.
Он выхватил пистолет и направил на Салавата, но прежде выстрела ринулся
на него из толпы один из башкир. Грянул выстрел, и башкирин упал.
Воротный казак и двое-трое крестьян схватили Творогова.
- Вязать его! - сказал Салават.
- Измена! Братцы! Каза-аки! Изме-ена!.. - кричал Творогов, стараясь,
чтобы его услыхали в крепости, но на голову ему накинули шубу, повалили,
скрутили.
Только тут Салават узнал, что его спасителем от пули Творогова был
Абдрахман.
Раненный в плечо из пистолета, пока ему перевязывали рану, он сказал
Салавату, что Овчинников выдал ему проходную, велел поскорее вести ко дворцу
башкир. Он сказал, что царю угрожает измена, и велел торопиться.
- Ей, дядька! Ты видел измену? - спросил Салават воротного казака. -
Изменщики не велели пускать нас в крепость. Нынче давай мы скорее пойдем, а
девка тут с вами станет беречь ворота. Никого из ворот не пускать. Кто с
возами будет - возы вываливать тут прямо на дорогу.
Казак кивнул.
- Гасить костры! - приказал Салават башкирам.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Еще до прибытия Салавата с башкирами к Берде яицкие главари сошлись на
тайный совет в избе казачьего полковника Лысова.
Им нечего было таить друг от друга: общие интересы во всем связывали
их, и речи их были прямы и откровенны.
- Куды ни кинь, а все клин! - сказал старик Почиталин. - Мы тут
осадничать будем, стоять, Оренбурх караулить, а в ту пору дома наши все
разорят.
- Вставали за дело казачье, - начал Яким Давилин, - а стоим...
- ...за собачье! - перебив, подсказал Лысов.
- "Царь-батюшка", вишь, орлом в облаках летит: мало ему почета от
яицких - он всю Расею хочет подмять под себя, - ворчал Коновалов.
- Крылышки надо орлу подстричь! - опять перебил Лысов. - Губим
казачество за чужую нужду. Мужиков он, вишь, ублажает, чувашам пособить
сулит, солдатам беглым он тоже отец родной.
- Да всем, окромя одних казаков, - подхватил старик Почиталин. -
Заводским рубашки сулит раздать, рудничные беглецы да колодники с каторги
ему дети родные...
- А чьи хутора пожгут? Чье хозяйство на дым сойдет?! - выкрикнул
Дмитрий Лысов. - Я так сужу, атаманы: вечор Перфильева хутор сгорел от
Корфа, сколь других горят, мы не ведаем, а надо идти к домам. Так и скажем
царю: "Военной коллегией приговорили: больше осаде не быть. На Яик идем, да
и все!.."
- Верно! Ладно сказал! Не удумать лучше! - разом заговорили собравшиеся
казаки.
- Так-то так, - вдруг всех охладил Коновалов, - а кто же скажет ему?
Казаки быстро и воровато переглянулись.
- Ты старший у нас! - нарушив неловкую заминку, бойко сказал Лысов
Коновалову.
- И то!
- Кому же больше! - обрадованно подхватили остальные.
Коновалов синим платком отер со лба вдруг выступивший каплями пот.
- Говорить я красно не искусник, - забормотал он. - Вот, может,
Давилин... Ближе ему... Он дежурный при государе...
- Яким?! Ась?! - спросил Почиталин.
- Нашли дурака! - усмехнулся Давилин. - Аль мне голова не мила!
- Андрей! - воскликнул Лысов, увидав в окно проезжавшего улицей
Овчинникова, который, только что оставив в избе Салавата, скакал к царю.
Лысов застучал в стекло, торопливо поднял раму окошка и крикнул: - Андрей
Афанасьевич!
Овчинников оглянулся. Лысов поманил его, и минуту спустя, бросив коня
без привязи у крыльца, полковник вошел в избу.
- Куда? - спросил Коновалов.
- К государю.
- С чем?
- Башкирцы переметнулись к нам! Привел больше тысячи, - довольный
удачей, радостно сообщил Овчинников.
- Помолчи! - резко остановил Лысов.
- Как бы "сам" не прознал, - поддержал Почиталин, понизив голос.
- Куды ж медведя в мешок?! - шепотом воскликнул Овчинников.
- К государю не допускать - пусть за стенами табором станут, - указал
Коновалов, - а мы...
Он не успел закончить: крики на улице привлекли внимание всех главарей
казачества - это промчался обстрелянный из Оренбурга разъезд казаков.
Яицкие казачьи вожаки, пошатнувшись при первом же смелом выпаде
осажденных, начали подстрекать казацкую массу к тому, чтобы, снявшись из
Берды, оставив осаду Оренбурга, идти всем полчищем в Яицкий городок. Они
говорили, что к рассвету от государя будет указ, что войско снимется быстро
и, кто отстанет, тот может попасть в руки солдат Корфа.
Боясь за участь свою и своих семей, которых низовое казачество немало
свезло в Берду, казаки начали с вечера по дворам готовить к отъезду добро,
делая это втайне от скопища крепостных крестьян, заводских повстанцев и от
нерусских воинов. Среди казаков шептались о том, что при переходе Оренбурга
к наступательным действиям казаки окажутся отрезанными от яицкого понизовья,
откуда большинство из них было родом и где оставили они дома и имущество.
Между тем сам Пугачев, человек большой личной отваги и незаурядного
воинского удальства, и не думал о том, чтобы покинуть Берду. Он знал, что
легко забитый обратно в Оренбург гарнизон не отважится скоро на новую
вылазку.
Привычный к походам и боевой обстановке, умеющий мыслить как воин, он
рассчитывал, что прибытие Корфа в город хотя на сегодня и усилило гарнизон,
но через несколько дней станет худшей обузой для осажденных, когда истощатся
привезенные Корфом в обозе фураж и провиант.
В то время, когда по всей Берде слышался шепот напуганных обывателей, а
казаки тихомолком вязали возы, Пугачев, ничего не зная об этом, довольный
удачей дня, победой над вылазкой Корфа, которую справедливо считал
наполовину лично своей удачей, сидел вдвоем с сыном Трушкой.
При свете двух оплывающих свечей любовно вглядывался он в задорное
личико одиннадцатилетнего Пугачонка, как называл его сам.
Трушка только вчера прибыл к отцу с надежным человеком, сумевшим спасти
его от врагов.
Сквозь свое бродяжное прошлое, через походы, скитания, тюрьму и
мятежные замыслы Емельян Иванович Пугачев пронес нежность к сыну. И даже
теперь, когда, отрекаясь от имени Пугачева, он доказывал всем, что он
"точной", единственный подлинный царь, - он не мог удержаться от сладостного
соблазна держать при себе Трушку...
Пугачев был довольно умен, рассудителен и дальновиден, чтобы не
противопоставлять малолетнего казачонка великому князю Павлу Петровичу.
Он не называл его своим сыном, но предоставить сыну лучшую участь, чем
беспокойная жизнь небогатого казака, было великим прельщением. Держа его при
себе, Пугачев хотел для него использовать все возможности, представляемые
судьбой.
- Есть у меня офицер. Третьеводни его в плен привели - Шванович.
Грамоте он искусен на разные языки, - говорил Пугачев Трушке, - велю тебя
обучать, по-прусски и по-французски. Бог даст, одолеешь...
- Чего же не одолеть! - бойко сверкнув глазенками, перебил Трушка. -
Дьякон сказал - я вострый на грамоту. Во как перейму.
- Завтра начнешь, - ласково усмехнувшись, сказал Пугачев. Он погладил
мальчишку по голове. - Только слышь, Трушко, - осторожно понизил он голос, -
станет он тебя обучать - и ты полюбишь его. Станет тебе офицер тот как свой,
как родня... А вдруг он и спросит: "Трушко, чей ты сын?" Как скажешь ему по
правде?
- Государя Петра Федоровича, - напыщенно, с гордостью произнес Трушка,
довольный своей догадкой и хитростью.
- Ой, врешь! Емельяна Иваныча Пугачева ты сын!.. "А где же твой
батька?" - тоном воображаемого офицера опять спросил Пугачев.
- Да вот, на скамье! - бойко брякнул мальчишка, обрадованный тем, что
однажды, хоть одному человеку, он скажет великую тайную правду...
- Опять врешь, - с укором, тихо сказал Емельян. - Я государь Петр
Третий...
- А Емельян где же? - в тон ему шепотом переспросил казачонок и
опасливо оглянулся, словно ища по комнате двойника.
- Царство небесное! Засечен плетьми за имя мое, - сказал Пугачев и
истово перекрестился.
Трушка растерянно перекрестился, глядя на него. Пугачев наклонился к
сыну, желая что-то еще пояснить ему, но распахнулась дверь, и он отшатнулся
от Трушки, словно его застали за преступлением. В горницу вошел "дежурный"
при Пугачеве, казак Яким Давилин. Он почтительно поклонился, не глядя
Пугачеву в глаза.
- К вам казаки, ваше величество, - произнес он.
И Пугачев еще не успел ответить, как в избу целой толпой ввалились
казаки. Это были Василий Коновалов, степенный и положительный, весом в
двенадцать пудов, с бородой по пояс; молодой писарь, румяный, кудрявый Иван
Почиталин; старик Яков Почиталин - отец Ивана, лукавый, с бегающими
слезящимися глазенками; тут был и не раз битый плетьми забубенный пьяница,
смелый Иван Чика; Иван Бурнов, Михаила Кожевников и дерзкий, нахальный
Дмитрий Лысов, о рыжей бородкой, без ресниц и бровей.
Все эти люди знали, что Пугачев - самозванец. Иные из них, как Чика,
слыхали от него самого, другие знали друг от друга - близкий круг людей,
связанных прежде интересами своего казачьего войска, а теперь скрепленных
общей великой тайной.
По тому, что почти ни один из них не глядел в глаза, перешагивая порог,
по тому, что не выполняли они заведенного ими самими обычая - входить
церемонно, и по докладу, и по их суровой молчаливости Пугачев понял, что
предстоит не обычное совещание с военной коллегией, членами которой
являлись пришедшие казаки.
- К тебе, государь-надежа! - сняв шапку, первый сказал Коновалов, и
общим гулом вздохнули за ним остальные, словно невнятное эхо: "К тебе...
надежа..."
- Депутацией целой! - недовольно встретил их Пугачев. - Садитесь,
гостями будете, - попробовал пошутить он, но шутка не вышла, и он ее сам
оборвал со злостью: - Зачем пожаловали, господа атаманы?
Уже раза два приходили к нему атаманы такой же толпой, в такое же
позднее время, и оба раза он вел с ними споры и вынужден был уступать их
давлению. В таком составе, в такую пору они приходили к нему для того, чтобы
напомнить, что знают, кто он таков, и угрозой принудить все делать по их
желанию и в их интересах...
На этот раз казаки так же, как и тогда, мялись, подталкивая друг друга.
- Скажи, Иван, - вслух шепнул старик Почиталин Бурнову.
- Ты постарше, тебе говорить, - отозвался вполголоса тот.
- Говори, Яков Васильич, - громко поддержал Бурнова Лысов. - Чего там
бояться, люди свои!
- Мнетесь чего? - нетерпеливо и резво понукнул Пугачев.
- Страшатся вас, ваше величество, то и мнутся, - пояснил Коновалов,
шагнул вперед, и под ним со скрипом погнулась половица.
- А ты не страшишься, Василий? - спросил Пугачев.
- Я смелой, скажу за всех, - махнув рукой, ответил Коновалов. Он вдруг
принял деланую позу и заговорил не своим голосом, словно самый склад
заявления, его предмет и общность мнений товарищей заставляли отречься от
самого себя ради защиты общего интереса. - Докладывает военная вашего
величества коллегия, что пора на зимовку в Яицкий городок и по Яику
становиться вниз до Гурьева и до самого моря. Судит коллегия, что Оренбурха
не взять - силен, а зимовать тут, по рассуждению атаманов коллегии, голодно,
да и войска с Питербурха нагрянут - укрыться было бы где! - Коновалов
побагровел и, вынув синий платок, вытер с лица пот. - Хлопуша в заводах
побит - значит, пушек не будет, а без них, знаешь сам, Оренбурха не взять...
- Коновалов огляделся по сторонам, встретил взгляд Кожевникова и, припомнив,
добавил: - Да инородческий корпус башкирцев супруга ваша, анпиратрица,
призвала наши станицы грабить. Башкирская кавалерия рыщет уже недалече. Сам
знаешь - башкирцы каков народ в драке! С той стороны марширует на нас
Декалонг, с той башкирцы, тут Корф в Оренбурхе - мы как куры в котел
попадем!..
Коновалов замолк. Молчали и остальные...
- Испужались? - спросил Пугачев. Молодые глаза его блеснули насмешкой.
- Корф страху задал? А вы бы Чике сказали не воровать - пропил казачество!
Кабы не он, мы б и Корфа отбили, не впустили бы в Оренбурх.
- Теперь не воротишь! - отозвался Лысов.
- Ладно, - остановил его Пугачев, которому был всегда неприятен этот
наглый, как жирный кот, атаман. - Яйца курицу не учат. Как время придет,
велю на Яик сбираться...
- Коновалов не все сказал, - прервал Пугачева Лысов, и в "голых" глазах
его сверкнула упорная решимость бороться.
- Еще чего?! - грубо спросил Пугачев, взглянув на Коновалова.
- Еще, ваше величество... - запнувшись, заговорил Коновалов, - судит
военная ваша коллегия... что... государю... мол... что непристойно, мол,
государю казачонка за сына держать... От того народу сумленье...
Трушка, робко взглянув на отца, придвинулся ближе к нему.
- Чего-о?! - грозно привстав с места, спросил Пугачев, словно
загораживая собой сына.
- Отпустите, ваше величество, Трофима Емельяновича к матери, - сказал
до того молчавший старший Почиталин.
- Во-он до кого добрались?! - еле сдержавшись, произнес Пугачев.
- К матери ж, не к кому! - вмешался Лысов. - Видано ль дело - дитя на
войне держать! Ненароком и пуля сгубить его может, - добавил он с каким-то
особым значением.
- Грозишь? - спросил Пугачев.
- Голова моя с плеч! Чем грозить?! Все в вашей воле ходим! - нахально
сказал Лысов. - Да что тебе за корысть, государь-надежа, от казачонка?!
- Пустили бы, - поддержал Кожевников. - Сами бы его проводили,
надежного человека пошлем.
Казаки наступали со всех сторон. Пугачев удивился. О большом деле, о
снятии с Оренбурга осады, они не спорили, а о Трушке вдруг завели спор,
словно то был большой военный вопрос... Пугачев поглядел на них. Они
напоминали ему стаю волков, окружившую однажды его в пустой, безлюдной
степи... Их было одиннадцать штук, и он справился с ними, а этих меньше
десятка... "Ужель не справлюсь?" - подумал он про себя.
- Чем в вашем стаде Трушку держать - и пустил бы, рад бы, - сказал
Пугачев. - Да боюсь. Любовь я ему оказал, а вы злы: кого люблю, на того у
вас зубы...
- Напраслину говоришь, государь-надежа! Кто тебе люб, того мы все
любим, - возразил Коновалов с поклоном.
- Сержанта Кармицкого вы полюбили, да с камнем и в воду! - прямо сказал
Пугачев. - Я вам про то смолчал. А Лизу, Лизу Харлову за что убили?
- Что комендантская дочка на ласку к дворянам тебя склоняла, -
вступился Лысов.
Пугачев шагнул на него. Всегда растрепанный, вызывающий, Лысов был
особенно дерзок сегодня.
- Врешь! Не за то! Любовь мою к ней увидали!.. - выкрикнул Пугачев,
брызжа слюной Лысову в лицо.
- Что ты, надежа! Да ты оженись. Гляди, как мы все государыню
новую станем любить, - сладенько сказал старик Почиталин, льстиво и
вкрадчиво кланяясь.
- Слыхал и про то! - оборвал его Пугачев. - С царем породниться хотите.
Невесту смотрите из своих... Ан я женат! Не татарин - в двубрачье
вступать!.. И Трушка вам оттого противен, что про семью свою лучше с ним
помню... Не уступлю!
- Воля царская! - заметил Кожевников.
- Во-оля, во-оля! - передразнил Пугачев. - Ванька Зарубин пьян пролежал
и войско впустил в Оренбурх. Проспал... Повесить за то! Да ваш он, ваш, ваш,
собака!.. Вот воля моя!.. - в исступлении рычал Пугачев.
Чика Зарубин, испуганный, побледнел. Он понимал лучше Пугачева, в чем
дело: он знал, что коллегия пришла к Пугачеву с торгом, что дело было вовсе
не в Трушке, а в том, чтобы противопоставить свою уступку уступке со стороны
"царя" и порешить дело миром. Если Пугачев станет настаивать на оставлении
Трушки - сдать ему эту позицию, выиграв стратегический ход и добившись его
согласия на снятие с Оренбурга осады и отступление на Яик.
- Помилуй, надежа-царь, с кем не бывает, что пьян! - взмолился Чика
Зарубин.
- Время для пьянства знай! - неумолимо сказал Пугачев. - За такое -
вешать!
- Эдак нас всех повесишь! - неожиданно для Чики вступился Лысов. Он
тоже не стал бы бороться против Пугачева за Чику Зарубина, но Чика, как и
Овчинников, спорил с казаками об уходе на Яик... Надо было ему доказать, что
казацкие интересы едины, что Чике ради спасения шкуры надо держаться вместе
со всеми, да к тому же следовало одернуть и своевольного Пугачева, который
почувствовал себя вправду царем.
- Ты, государь, казаков не трожь! - поддержал Кожевников.
- Ты казаками силен, помни! - сказал старик Почиталин.
Они все снова пошли в наступление, ощерились:
- Мы на горбах тебя носим, да ты же и чванишься! - выкрикнул первый
Лысов, перестав притворяться и разыгрывать верноподданного.
- Чем ты был?! Ведь на Яик пришел - и рубахи не было в бане сменить, -
подтвердил Кожевников.
- Голяк! - заговорили все разом, кроме Чики и младшего Почиталина,
стоявших с опущенными головами.
- Голяк голяком! Тебе что терять? Всей скотины - блоха на аркане да
вошь на цепи, а у нас, вишь, дворы, деньжонки...
- Был голяк, да себе хозяин, не крепостной, - дрогнувшим голосом сказал
Пугачев. - А теперь вы меня...
- Да что тебе надо?! - нетерпеливо перебил его Лысов. - Сладко кушай да
мягко спи, принимай земные поклоны да ручку жалуй для целованья.
Пугачев усмехнулся.
- А вы будете войском владеть?! - спросил он. - Пустая башка! Мыслишь,
что для того я встал, чтобы жрать, да жиреть, да спать на пуху?! Пень ты
гнилой! Я всему народу добра хочу, об народе пекусь, а вы для себя - все за
пазуху, все за пазуху. Живодавы, воры!..
- Ну, ну, потише!.. Ты!.. Ваше величество! - резко остановил Лысов,
отступая.
Для Лысова, как и для всех окружающих казаков, в этот час Пугачев
перестал быть царем. Отношения обнажились... Это
...Закладка в соц.сетях
