Жанр: История
Самодержец пустыни
...взять даже ближайших соратников
барона,
пришедших с ним из Забайкалья, то один раньше был его денщиком, второй - не
нюхавшим
пороху палачом семеновской контрразведки, третий - бывшим извозчиком, четвертый
-
содержателем трактира, пятый - полицейским, а среди колчаковцев много было
настоящих
фронтовиков, кадровых военных вплоть до генштабистов, бывших учителей, студентов
и т. д.
Те и другие на происходящее вокруг смотрели, естественно, по-разному.
Рибо, в прошлом личный врач атамана Дутова, попал в Монголию из Синьцзяна,
где были
интернированы части Оренбургской армии, служил в ургинском госпитале, затем
возглавил
походный госпиталь Азиатской дивизии. Унгерна он считал маньяком и садистом, его
приближенных - бандитами, но в монгольских делах разбирался плохо, не особенно
ими
интересовался и писал лишь о том, что видел собственными глазами. Его рассказ
прост, иногда
печален и почти всегда очень точен в деталях.
Совершенно другим человеком был есаул Макеев. Адъютант и мимолетный любимец
Унгерна, затем каратель и помощник главного палача Сипайло, в 1934 году в Шанхае
он издал
книгу под названием "Бог Войны - барон Унгерн", написанную от третьего лица
(автор
прозрачно зашифровал себя под именем есаула М., храбреца и человека чести). Это
неумелое и
наивное, но с претензией на завлекательность повествование с изрядной долей
хвастовства и
присущего жанру застольного рассказа бесхитростного камуфляжа. Монгольскую
эпопею,
совпавшую с юностью, ставшую самым ярким эпизодом в его жизни, Макеев вспоминал
с
умилением и прямо признавался, что несмотря на все "до сих пор хранит теплую
память о
своем жестоком, иногда бешено-свирепом начальнике". В рассказанных им историях
все
перемешано, все изложено с одинаковой легкостью - отвратительные подробности
убийств и
экзекуций, походы и сражения, бегство в Китай и коронация Богдо-гэгена. Это
взгляд человека,
подхваченного стихией, которая сама по себе не знает ни добра, ни зла и
оставляет в живых
лишь тех, кто тоже утратил способность к их различению.
Пятый голос принадлежит сорокатрехлетнему петербургскому журналисту,
экономисту,
химику и литератору Антонию Фердинанду Оссендовскому. Одно время он преподавал
химию
в Томском политехникуме, и поэтому, видимо, в Урге его называли "профессором".
Возможно,
он и сам так представлялся, хотя на самом деле был приват-доцентом. Автор
сентиментальных
повестей, путевых записок и пропагандистских брошюр, в годы Гражданской войны
Оссендовский служил в Осведомительном отделе при Ставке Верховного Правителя,
жил в
Омске, а после падения Колчака из Красноярска бежал в Монголию. С группой
спутников он
пытался проникнуть в Тибет, чтобы оттуда попасть в Индию, но не сумел, вернулся
на север и
поселился в Улясутае, где со свойственной ему ловкостью смог всех убедить в
своей
незаменимости - и русских беженцев, и китайцев, и монголов, и, наконец, самого
Унгерна,
которого в итоге обманул, как и всех прочих.
После того как барон выступил в свой последний поход, Оссендовский уехал из
Урги в
Китай, затем в Америку. Там он выпустил книгу "Люди, звери и боги", переведенную
вскоре на
все европейские языки. Ее цитировали на заседаниях британского парламента, и с
ней же,
обвиняя автора в недобросовестности и подтасовках, спорил знаменитый шведский
путешественник по Центральной Азии Свен Гедин. В Париже был устроен публичный
диспут,
на нем Оссендовский с успехом отражал нападки оппонентов, в том числе
корреспондентов
советских газет.
Но и русские эмигранты не разделяли восторгов европейской публики: в книге
Оссендовского они увидели не более чем "новую Шахерезаду". Автора прямо обвиняли
в
сознательной лжи, хотя при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что придумывал
он не
так уж и много. Во всяком случае, практически все рассказанное им об Унгерне
подтверждается
или протоколами допросов самого барона, или другими мемуаристами. То, что
современниками
воспринималось как фантастика, оказалось правдой. Если Оссендовский что и
сочинял, так это
собственные приключения. В остальном он лишь приукрашивал и облагораживал свою
роль в
действительных событиях, делал упор на восточную экзотику, заставлял героев
излагать
информацию в развернутых монологах и до неузнаваемости беллетризировал реальные
факты.
В голосе Оссендовского всегда чувствуется оттенок фальши, но таков уж его
природный
тембр. Это голос человека, знающего цену всему, в том числе и Унгерну, которого
он тоже
сделал ходовым товаром, поданным в соответствующей упаковке.
Оссендовский рассказывал, что, узнав о его дневнике, Унгерн попросил дать
ему прочесть
записи о нем. Прочитав, он написал на тетради: "Печатать - после моей смерти".
Надо
полагать, собственный образ показался ему приемлемым. Загадочный, никем не
понятый
одинокий пророк, грозный, но справедливый мститель, потомок крестоносцев в
костюме
азиатского владыки - таким он видел себя сам и таким его изобразил Оссендовский.
Одобрение первого читателя предвосхитило успех у последующих, воспитанных на тех
литературных образцах, которые в жизни копировал Унгерн.
ГРАД ОБРЕЧЕННЫЙ
Столица Халхи протянулась вдоль реки Толы, чья прибрежная долина одному
путешественнику прошлого столетия напомнила "роскошные долины Ломбардии".
Русское
название города - Урга (от "орго"ставка) - в самой Монголии знали немногие.
Обычно
монголы свою столицу называли Их-Хурэ, т. е. "большой монастырь"; в 1911 году
она
получила официальное название Нийслэл-Хурэ - "монастырь-столица", а еще
тринадцать лет
спустя была переименована в Улан-Батор.
Город состоял из пяти-шести примыкавших один к другому поселков и имел
форму
неправильной подковы, разомкнутой на юг, в сторону Толы, на противоположном
берегу
которой поднимались величественные кряжи Богдо-ула. Такой столица представала
при взгляде
на нее с окрестных гор. Внизу она казалась беспорядочным скопищем юрт, русских
изб,
китайских глиняных фанз, хотя во всем имелся определенный порядок, не доступный
взгляду
заезжего наблюдателя. Над сплошной серо-черной, деревянно-войлочной массой всюду
возвышались ярко раскрашенные или позолоченные крыши бесчисленных кумирен и
храмов.
Русские путешественники, въезжавшие в Ургу с севера, по Кяхтинскому тракту,
перед
самым городом должны были спуститься с пологой горы, весь склон которой занимал
крупнейший из столичных монастырей - Гандан, город богословов, Афины северного
буддизма. Его полное название - Гандан-Тэгчинлин, что значит "Большая Колесница
Совершенной Радости". Только Гандан за пределами Тибета имел право присуждать
ученые
степени теологам, но кроме них здесь обучались и врачи, и те, кого особо отличал
Унгерн -
астрологи и гадатели-изрухайчи. Здесь хранились высушенные, покрытые золотой
краской и
превращенные в статуи тела двух предшественников нынешнего Богдо-гэгена, бывших
пятым и
седьмым перерождением тибетского подвижника Даранаты. В 1904 году из Лхассы,
занятой
англичанами, сюда бежал Далай-лама XIII, и для встречи с ним в Гандан специально
приезжал
из Петербурга крупнейший русский буддолог Федор Щербатской: они беседовали о
законах
древнеиндийской логики. Впрочем, интересы божественного изгнанника этим не
ограничивались. Если бы, как позднее надеялся Унгерн, ему удалось встретиться с
духовным и
светским владыкой Тибета, у них нашлись бы и другие, более земные темы для
разговора.
Ближе к вершине холма, на котором располагался Гандан, стояли ослепительнобелые
субурганы восьми канонических разновидностей, тянулись ряды молитвенных мельницхурдэ
под изящными навесами; дальше поднимались каменные ограды, за ними гладкие стены
и
нарядные многоярусные воздушные кровли храмов, построенных в китайском стиле. Их
венчали сияющие на солнце ганжиры - цилиндры-шпили, заполненные "мани", т. е.
листками,
на которых писался начальный иероглиф мистической молитвы-заклинания: "Ом мани
падме
хум". Эти загадочные, по-разному толкуемые, слова хорошо знал и любил повторять
Унгерн.
Над их смыслом он вряд ли сильно задумывался, как не задумываются над словами
военного
пароля.
На самой вершине вздымалось видное из любой точки города мощное,
башнеобразной
формы белое здание, самое высокое в столице - храм Мижид Жанрайсиг, посвященный
Авалокитешваре Великомилосердному, чьим земным воплощением считался Далай-лама.
Внутри стояло изображение Авалоки-тешвары из позолоченной меди высотой в 80
локтей
(более 25 метров). Статуя была так велика, что снизу можно было разглядеть лишь
укутанные
шелком колени этого исполина. Его окружали десять тысяч бурханов Будды Аюши,
покровителя долгоденствия, которые все оптом были отлиты на одной из варшавских
фабрик.
Склоны холма вокруг храмов занимали квадратные дворики с заплотами из
жердей. За
ними, в юртах - кельях, жили хувараки - послушники и ламы всех степеней. Русские
старожилы Урги умели различать монахов разных школ и рангов по форме ворота
монашеской
курмы, по обшлагам на рукавах, по шапкам, напоминающим то огромные желтые грибы,
то
бордовые фригийские колпаки, то шлемы древнегреческих воинов. От других
столичных
монастырей Гандан отличался строгостью нравов. Женщинам предписывалось обходить
его по
окружной дороге, иноверцам вход сюда тоже был запрещен.
От подножия холма, где расположен Гандан, к самому ложу Толы одна над
другой шли
две широких террасы. Верхняя почти сплошь была застроена домами русского типа:
здесь
селились выходцы из России. На нижней террасе обитали тибетцы. Восточное лежал
большой
захламленный пустырь с лавками, складами, торговыми рядами, вечно заполненный
шумной и
пестрой толпой. Это так называемый Захадыр - центральный базар, самое оживленное
место в
городе. Здесь торговали всем чем можно, и здесь же обсуждались политические
дела. Сюда
стекались за информацией китайские и унгерновские шпионы: о важнейших событиях
тут
узнавали раньше и знали больше, нежели в резиденции наместника или во дворце
Богдо-гэгена.
На Захадыре бился пульс ургинской розничной торговли, но местом заключения
крупных
оптовых сделок были четыре-пять китайских улиц между Ганданом и вторым по
величине
монастырем Урги - Дзун-хурэ. Хотя по ламаистским законам никакая торговля не
должна
производиться вблизи храмов - ближе, чем слышен удар храмового колокола, -
китайцы
сюда втиснулись вопреки яростному сопротивлению ламства и удержались благодаря
поддержке Пекина. Впрочем, храмы с колоколами были везде, до любой лавки долетал
звон
какого-нибудь из них, так что в конце концов на это соседство стали смотреть
сквозь пальцы.
Если въезжать в город с севера, то Гандан оставался справа от дороги, а
слева, за оврагом
с речкой Сельбой, над массивом юрт и двориков царили два ориентира: круглый,
обитый
листовой медью, купол Майдари-сум - главного храма столицы, и золоченая крыша
Шара-Ордо - Желтого, или Златоверхого дворца Богдо-гэгена, где проходили все
торжественные церемонии. Два других его дворца, Зимний и Летний, изолированно
стояли на
самом берегу Толы. Строиться и разбивать юрты возле них было запрещено.
Отсюда, через плоскую прибрежную долину, дорога вела к центру города, к
громадной,
пустынной, но в праздники заполняемой тысячами паломников, прямо в пыли
отбивающих
земные поклоны, площади Поклонений. Перед въездом на нее стояла деревянная арка
с
причудливыми черепичными кровлями, воздвигнутая последним китайским императором
в
честь последнего Богдо-гэгена. Лишь он один имел право проезжать в носилках под
ее сводами.
Не считая множества мелких кумирен, на площадь Поклонений так или иначе
выходили
все главные святыни столицы: пережившая три столетия и считавшаяся священной
исполинская юрта Абатай-хана, Майдари-сум и, наконец, тантрийский Тэгчин-Калбынсум
-
храм Великого Спокойствия Калбы, личный храм Богдо-гэгена, примыкавший к его
Златоверхому дворцу. Он тоже имел позолоченную двухъярусную крышу в китайском
стиле,
под карнизами которой висело множество звенящих на ветру колокольчиков.
Особняком стоял
Цогчин - первый соборный храм Урги, громадный деревянный шатер, поддерживаемый
ста
восемью колоннами и способный вместить в себя две с половиной тысячи человек.
Ежегодно на
площади Поклонений проходил Цам - грандиозная мистерия, представлявшая борьбу
грозных
буддийских божеств с врагами "желтой веры"; весной отсюда начиналось праздничное
шествие
в честь грядущего воцарения Майдари, когда растянувшаяся на несколько верст
многотысячная
процессия под звуки труб и раковин обходила Ургу от Кяхтинского тракта, ведущего
на север,
в Россию, до Калганского, который шел на юго-восток и связывал столицу с Китаем.
Оба они,
как все дороги в Монголии, усеянные костями лошадей, верблюдов, овец, быков и
людей,
смутно белели даже в темноте.
В южной части площади группировались все правительственные учреждения -
ямыни.
Важнейшие из них, в том числе таможня, были обнесены высоким бревенчатым тыном с
красными воротами. Еще южнее, ближе к Толе, располагалась огражденная кирпичной
стеной
резиденция Чойджин-ламы - государственного оракула, родного брата последнего
Богдо-гэгена. Монгольские юрты стояли к западу и северу, между площадью
Поклонений и
монастырем Дамбадоржин-хийд, а восточнее вновь начинались китайские кварталы с
их
лавочками, харчевнями, цирюльнями, шорными и скорняжными мастерскими. Весь этот
район
русские называли "Половинкой".
"От Половинки, - пишет Першин, - далее на восток дорога поднимается на
безотрадное
полугорье, голое и каменистое, занимаемое Консульским поселком". Здесь в начале
столетия
был выстроен целый комплекс зданий русского консульства. Поселок состоял из
единственной
улицы, вдоль нее версты на полторы протянулись дворы консульских служащих,
торговцев,
ямщиков, казаков, солдат и т. д. На западной половине этой улицы выделялся
двухэтажный
каменный дом, принадлежавший русско-бельгийской золотопромышленной компании
"Монголор"; в годы Гражданской войны его занимал дипломатический агент Орлов со
своим
штатом. Русская колония имела выборные органы управления, церковь, школу и
больницу.
Накануне революции она (колония) насчитывала до трех тысяч человек, но после
разгрома
Колчака, когда в Монголию хлынули беженцы из Сибири, это число если не
утроилось, то
удвоилось наверняка.
От Консульского поселка по береговой террасе Толы дорога вела к Маймачену.
Практически это был отдельный город примерно в четырех верстах к востоку от
Урги. Здесь
жили почти исключительно китайцы, стояли китайские молельни и храмы.
Все население столицы оценивалось не то в шестьдесят, не то в восемьдесят
тысяч, из них
не менее одной десятой составляли ламы. Их желто-красные одеяния сразу бросались
в глаза
среди пестрых монгольских дэли и синих китайских. Но в уличной толпе синий цвет
заметно
преобладал: китайцы составляли едва ли не большую часть населения Урги.
Монголов, живших
здесь круглый год, было относительно немного. Торговлей они почти не занимались,
хотя их
ближайшие родичи - буряты, держали в своих руках весомую долю ургинской
коммерции.
Среди выходцев из России немало было евреев и татар. Росла японская колония.
Время от
времени появлялись европейские и американские коммерсанты, инженеры, миссионеры
и
просто искатели приключений.
На узких, кривых и невероятно грязных улицах, стиснутых глухими заборами из
неошкуренных лиственниц, в районе Захадыра и Половинки всегда было многолюдно. В
толчее
проходили обозы и верблюжьи караваны, проезжали всадники, но не такой уж
редкостью
считался и автомобиль. Кое-где в домах по вечерам зажигалось электричество,
телефонная
станция имела до сотни абонентов. Существовал китайский театр, издавались газеты
на трех
языках. Из России привозили и фильмы, хотя постоянного кинематографа не было.
Русские считали Ургу типично азиатским городом, однако японцы утверждали,
что такого
города нет больше нигде в Азии. Лестный титул "северной Лхассы"определял суть
монгольской столицы не многим точнее, чем эпитет "северная Венеция"в применении
к
Санкт-Петербургу. Священная, через свои святыни и обитающего в ней "живого
Будду"связанная с сакральными силами, но несравненно шире открытая миру, нежели
Лхасса
настоящая, где даже швейные машинки находились под запретом, Урга действительно
являла
собой уникальное сочетание монастыря, рынка и ханской ставки, дворца и кочевья,
Востока и
Запада, современности и не только средневековья, но самой темной архаики,
таинственно
примиренной с учением о восьмеричном пути и четырех благородных истинах.
Характерной, к примеру, и жутковатой деталью столичного быта, на которую в
первую
очередь обращали внимание иностранцы, были собаки-трупоеды. В зависимости от
того, в год
какого животного и под каким знаком родился покойный, ламы определяли, в какой
из четырех
стихий должно быть погребено тело - водной, воздушной, земляной или огненной.
Иными
словами, его могли бросить в реку, оставить на поверхности земли или на дереве,
зарыть и
сжечь, причем один из этих способов для каждого считался наиболее подходящим,
еще один -
терпимым, остальные два исключались. Но на практике простые монголы либо чуть
прикрывали мертвеца слоем земли, либо просто оставляли в степи на съедение
волкам.
Считалось, что душе легче выйти из тела, если плоть разрушена, поэтому если труп
в течение
долгого времени оставался несъеденным, родственники покойного начинали
беспокоиться о его
посмертной судьбе. В Урге вместо волков роль могильщиков исполняли собаки. Эти
черные
лохматые псы за ночь оставляли от вынесенного в степь тела один скелет, но
обилие
человеческих костей в окрестностях столицы никого не смущало: в ламаизме скелет
символизирует не смерть, а очередное перерождение, начало новой жизни. Собачьи
стаи
рыскали по городским окраинам, и одинокому путнику небезопасно было
повстречаться с ними
в темноте. Иногда они, нападали и на живых. Европейцы, называя их "санитарами
Урги", тем
не менее относились к ним со страхом и отвращением, сами же монголы - абсолютно
спокойно.
Перебили их через несколько лет после Унгерна. Монгольское правительство
особым
указом запретило относить мертвецов в степь, но революционный указ, естественно,
игнорировался, и тогда, как с восторгом сообщает заезжий московский журналист,
"в
назначенный день на улицы вышли все ревсомольцы, все партийцы, все передовые
монголы, и
это была собачья Варфоломеевская ночь".
Но в месяцы, когда здесь царил Унгерн, эти псы, необычайно размножившиеся,
разжиревшие, обнаглевшие, тучами собирались на свалке у берега Сельбы, куда
свозили трупы
убитых евреев и китайских солдат. Древний погребальный обычай превратился в
омерзительный шабаш, традиция обернулась чем-то чудовищным и
противоестественным.
Дикий разгул четвероногих могильщиков словно бы предвещал их гибель, а то и
другое вместе
знаменовало собой конец старого мирного Их-Хурэ. Унгерн и те, кто пришел ему на
смену,
сделали этот город иным, не похожим на прежний.
Еще осенью 1919 года, когда падение Колчака стало делом ближайших недель,
монголы
обратились за советом к Орлову, который представлял в Урге Омское правительство.
Они
спросили, кого им теперь следует предпочесть в качестве сюзерена: красную Москву
или
Пекин? Орлов, разумеется, посоветовал идти лучше под китайцев. Но и без его
подсказки к
этому варианту склонялись многие князья и высшие ламы, группировавшиеся вокруг
министра
иностранных дел Цэрен-Доржи. Вскоре генерал Сюй Шичен ("маленький Сюй") вошел в
Ургу
с 12-тысячной армией и целым штатом чиновников. Как пекинский наместник он
заставил
Богдо-гэгена отречься от престола, причем для вящей символичности предложил ему
подписать
отречение в тот самый день по календарю, который восемь лет назад стал днем его
восшествия
на престол.
Сюй Шичен искал популярности у монголов, устраивал зрелища и народные
гулянья.
Перед русскими он щеголял европейскими манерами и даже у себя дома по вечерам
бренчал на
рояле. Его чиновники устроили что-то наподобие клуба для столичного бомонда всех
национальностей и старательно разыскивали по городу бильярд, который казался им
непременной принадлежностью такого рода клубов.
Одновременно Сюй Шичен ввел гарнизоны во все крупные центры Халхи, а затем
восстановил и прежнюю маньчжурскую систему управления, разве что чиновники были
теперь
без кос, без шапочек с коралловыми шариками, и назывались не фудуцюнями, как при
Цинях, а
политическими комиссарами. В Пекине аннулировали все прежние договоры с Россией.
Тысячи
переселенцев из охваченных неурожаем внутренних районов Китая вновь двинулись в
пределы
Халхи, китайские купцы и ростовщики извлекли на свет старые долговые расписки.
Необходимость платить долги, да еще с набежавшими за восемь лет дикими
ростовщическими
процентами, вызвала панику. Монгольские князья, сами же и пригласившие китайцев
для
защиты от Семенова и большевиков, были разочарованы, возмущены и напуганы. Они
покидали столицу и разъезжались по своим кочевьям, но там их поджидали
правительственные
эмиссары с отрядами солдат. Богдо-гэген по сути дела находился под домашним
арестом в
своем дворце, в Урге становилось все неспокойнее. В Пекин потоком шли жалобы,
наконец
Сюй Шичен, заслуживший всеобщую ненависть, был отозван. Наместником назначили
Чен И,
известного дипломата (одно время при Цинях он уже служил в Монголии), а до его
прибытия
всеми делами заправлял кавалерийский генерал Го Сунлин. По словам Першина, это
был
"ражий детина с замашками хунхуза". Он "являлся на обеды, устраиваемые русской
колонией,
в полной форме, в кепи с белым султаном и в перчатках на два-три размера больше,
чем нужно,
сидел, обливаясь потом, не умея пользоваться ножом и вилкой, зато в конце обеда
яростно
накидывался на кофе и ликеры".
Но человек он был решительный и сумел отбить первые две попытки Унгерна
штурмом
взять Ургу. Теперь обеды с участием китайских генералов стали прекрасным
воспоминанием;
бывших подданных Российской Империи подозревали в сочувствии барону. Десятки, а
то и
сотни русских были арестованы.
"В отношении "хабары", - пишет Першин, сам побывавший под арестом, -
китайские
военачальники народ опытный и практичный. Они судили о заключенных по способу их
питания. Если человек пропитывался своим коштом, то, значит, с него можно было
содрать
хоть что-нибудь. Тех же, кто кормился за счет благотворительности и подаяния,
выпускали,
всыпав полсотни "бамбуков". Были брошены в тюрьму и некоторые влиятельные
монголы,
известные как враги Пекина. Поддержавшие Унгерна пригородные монастыри
подверглись
разграблению. Ожесточение дошло до того, что убивали даже лам. Солдаты врывались
в храмы
во время богослужения и открывали пальбу. В окрестностях столицы сожгли все
заимки, все
загоны для скота - якобы для того, чтобы они не стали опорой Унгерну. В самой
Урге
солдатня Го Сунлина мародерствовала почти открыто. Объясняя это, китайцы из
числа
"фирмовых служащих"говорили Першину: "Из хорошего железа гвозди не делают,
делают из
худого. Доброго человека в солдаты не берут, берут худого..."
Стоял бесснежный холодный ноябрь с резкими ветрами. Исчезли недавно еще
окружавшие город юрты, монголы откочевывали подальше от столицы и угоняли стада.
На
западе, в Кобдоском округе, войну китайцам объявил неукротимый Джа-лама,
очередной раз
вернувшийся в Монголию, на севере были красные, на востоке - Унгерн, к югу
простиралась
необозримая, непроходимая Гоби. Урга оказалась отрезана от всего мира. Опустел
Захадыр,
ламы не выходили из монастырей. Среди русских царила растерянность, жили по
принципу:
день прошел, и слава Богу. Уехать в Китай было невозможно, караулы никого не
выпускали из
Урги и не впускали в нее. Все въезды в город охранялись войсками, жизнь замерла,
торговля
прекратилась.
Уже к концу ноября Го Сунлин провел мобилизацию китайского населения. Под
ружье
было поставлено до трех тысяч мелких торговцев, огородников, ремесленников.
Оружия
имелось достаточно, снарядов и патронов - тоже. По обезлюдевшим улицам, с
которых
пропали даже старухи с корзинами и деревянными вилами, собиравшие сухой навоз
для очага,
в разных направлениях проходили солдаты, разъезжали конные патрули. У
присутственных
мест на площади Поклонений целыми днями маршировали новобранцы. Однажды здесь же
устроили маневры. Артиллеристы ловко отцепляли маленькие горные пушечки,
выкатывали их
на позиции, заряжали, целились. Проходивший мимо Першин отметил, что вся
амуниция,
седла, механизмы были в прекрасном состоянии, "франтоватая кожа приборов и
чехлов
блистала новизной". Но если раньше посмотреть маневры собралось бы множество
зрителей,
особенно монголов с их обычным для кочевников простодушным любопытством, то
сейчас
вокруг не было ни души. Все прятались по домам, город затаился в ожидании какихто
близких
и грозных перемен .
"Лишь изредка, - вспоминает Першин, - из монастырских храмов доносились
ревущие
протяжные звуки священных труб, зловеще раздававшиеся в морозном воздухе. Но
скоро и
трубы умолкли. Военные власти запретили ламам совершать моления в храмах по той
причине,
что громкие и стонущие трубные звуки наводят ужас и смущают солдат. Солдаты
говорили, что
ламы своими молениями накликают всякие беды и несчастья на гарнизон, ибо им
послушны
злые духи и демоны, покровители этих мест. Как ни поясняли ламы, что они молятся
добрым
божествам, пришлось подчиниться".
Китайские колонисты, пробиравшиеся в Ургу под защиту гарнизона,
рассказывали, что
войско Унгерна растет, монголы поддерживают его, а он их не обижает, за все
расплачивается
золотом. Никто не верил, что барон действует на свой страх и риск, ползли самые
невероятные
слухи о его покровителях. В их числе называли даже Врангеля, и после первого
штурма Урги
генерал Чу Лицзян, соперничавший за власть с Го Сунлином, просил подкреплений у
Пекина на
том основании, что будто бы Врангель в помощь Унгерну отправил армию в 15 тысяч
штыков.
Видимо, поводом для этих страхов стали не то сообщения об эвакуации Крыма, не то
мнимые
намерения каппелевцев, которые считали себя частью Русской армии Врангеля, из
Забайкалья
идти в Монголи
...Закладка в соц.сетях
