Жанр: История
Самодержец пустыни
...вский.
В начале февраля он подошел к Иркутску, предъявил ультиматум с требованием
освободить Колчака и, получив отказ, двумя колоннами повел наступление на город.
Первая,
трехтысячная, была ударной; вторая, вчетверо большая, состояла из женщин, детей,
раненых,
больных, обмороженных.
В ночь на 7 февраля 1920 года Колчак был расстрелян перепуганными хозяевами
Иркутска , а Войцеховский, остановленный в боях под Олонками и Усть-Кудой,
обойдя город
с востока, вывел остатки армии к берегам Байкала.
Казалось, над озером гремит артиллерийская канонада, идет бой, но это
трещал
непрочный еще лед. Осень была теплая, Байкал встал поздно. Впереди шли
байкальские рыбаки
с шестами, нащупывая трещины, за ними - саперы. Через проломы перебирались по
доскам,
по сходням. Лошади, кованные на обычные подковы без шипов, скользили и падали.
Поднимать их не было сил. Переправлялись ночью, а утром, оглянувшись, увидели,
что
байкальский лед от берега до берега чернеет конскими трупами.
Отсюда после недолгого отдыха Войцеховский направился к Верхнеудинску, со
всех
сторон охваченному пламенем крестьянской войны, и туда же, через истоки Лены и
северную
оконечность Байкала, вышла другая крупная группа отступающих из Западной Сибири
колчаковцев. Остальные, более мелкие, прибывали еще в течение двух месяцев .
В Забайкалье генералы Войцеховский, Вержбицкий, Сахаров, Молчанов и другие,
возглавлявшие этот героический поход, впоследствии названный "Ледовым"или
"Ледяным", не
без удивления узнали, что, пока они с боями прорывались по тайге на восток, у
них появился
новый верховный вождь, который все это время спокойно отсиживался в тылу.
Оказывается,
незадолго до ареста, особым приказом от 4 января 1920 года Колчак произвел
Семенова в
генерал-лейтенанты и впредь до соединения с Деникиным назначил его
"главнокомандующим
всеми вооруженными силами и походным атаманом всех российских восточных окраин".
Этот
приказ многие восприняли с недоумением, а то и с возмущением, но подчинились ему
как
последней воле покойного адмирала.
В марте к Чите начинают стягиваться эшелоны и пешие колонны "каппелевцев",
как
теперь называли себя все участники Ледового похода, а не только те, кто служил
непосредственно под началом Каппеля. Для Семенова это было настоящим подарком
судьбы
среди сплошных неудач. Японцы лишь охраняли железнодорожную магистраль, без
крайней
нужды в боевые действия не ввязываясь, и не будь каппелевцев, атаман вряд ли
сумел бы
отбить наступление на Читу войск Эйхе. Дважды - в начале и конце апреля, части
Народно-Революционной армии достигали предместий атаманской столицы, но взять ее
не
смогли и под мощными контрударами Войцеховского откатились обратно к
Верхнеудинску,
над которым развевался красный, с квадратной синей заплаткой в верхнем углу у
древка, флаг
буферной Дальне-Восточной республики. Партизанам тоже пришлось отступить туда,
где
находилась опорная база повстанческого движения - в треугольник между линиями
Амурской
и Забайкальской железных дорог и китайской границей.
Разными путями в Восточном Забайкалье оказалось от 25 до 30 тысяч бывших
солдат и
офицеров Колчака. Это была серьезная сила. Закаленные, озлобленные,
сцементированные
легендарным походом и общей судьбой, они считали себя обломком истинной России,
последними носителями ее былой славы, и атаману подчинялись лишь скрепя сердце.
С первых
же дней начались их столкновения с семеновцами, доходило до массовых драк и даже
до
стрельбы. Среди каппелевцев было много студенчества, интеллигенции; почти в
полном
составе пробились в Читу полки ижевских и воткинских рабочих, которые вплоть до
весны
1919 года отказывались признавать трехцветное знамя своим и в бой против красных
шли под
красным флагом, с пением "Смело, товарищи, в ногу!". Для семеновских офицеров
эти люди
были если не большевиками, то с сильным "демократическим душком"; каппелевцы же
видели
в Семенове и его окружении просто бандитов, чья тупая жестокость заставляла
крестьян
целыми селами уходить в сопки. Они не могли простить атаману, что он интриговал
против
Колчака, что не послал на фронт ни одного солдата, когда сибирские армии
истекали кровью на
Урале и под Тобольском. Местные жители усиливали эту ненависть рассказами о
кровавых
карательных экспедициях, о зверствах Унгерна и Тирбаха, об амурных похождениях
Семенова
и его связях с монголами.
Ненависть вызывалась и причинами чисто житейскими. Возмущало всесилие
японцев, их
наглость и одновременно холуйский тон читинских газет, умиленно писавших,
например, о
том, что в Чите мало осталось детей, у которых не было бы японских игрушек.
Раздражала
полная небоеспособность семеновских частей при их прекрасной амуниции.
Атамановцы, не
нюхав пороху иначе как в боях с мужиками, делавшими пушки из водопроводных труб,
имели
отличные сапоги, летом щеголяли в галунных погонах при полевой форме, зимой
носили
валенки, полушубки, меховые шапки, а ижевцы и воткинцы, пройдя с боями от Камы
до
Байкала, зябли в ветхих шинелях, в гимнастерках из мешковины. Недаром, как
записал в своем
дневнике редактор дивизионной газеты "Уфимец"Петр Савинцев, одну из своих речей
перед
героями "Ледяного похода"Семенов "начал с высоких материй, а кончил теплыми
штанами,
которые пообещал выдать". Высокое жалованье семеновских солдат тоже вызывало
зависть,
зато применяемые к ним телесные наказания - презрение. У каппелевцев такого не
было и в
помине.
К весне в Забайкалье была создана так называемая Дальне-Восточная Русская
армия. Два
из трех ее корпусов составили каппелевцы, третий - семеновцы. Командующим стал
Войцеховский, а главнокомандование оставил за собой Семенов. Но уже летом
собственно
атамановские части, не считая Азиатской дивизии, или перешли к партизанам или
разбежались,
или настолько были деморализованы, что боялись выходить из казарм. Тем не менее
даже в
этой ситуации Семенов упрямо отказывался заявить о своем подчинении Врангелю, на
чем
настаивали каппелевцы.
В июне Войцеховский слагает с себя командование и уезжает за границу. Сотни
солдат и
офицеров уходят вслед за ним. Армию бьет лихорадка генеральских назначений,
смещений и
перемещений. Командующим становится Лохвицкий, но ненадолго - вскоре его сменит
Вержбицкий. А пока перед Лохвицким встает та же трудновыполнимая задача, которая
оказалась не по плечу его предшественнику - сместить Унгерна как наиболее
одиозную
фигуру семеновского режима.
В октябре 1920 года, когда Унгерн уже стоял на склонах Богдо-ула и
обстреливал Ургу,
китайская полиция в Харбине внезапно совершила налет на квартиры трех
каппелевских
генералов, незадолго до того покинувших Забайкалье - Акинтиевского, Филатьева и
Бренделя,
и арестовала их по какому-то вздорному обвинению. Наутро все трое были
освобождены,
однако изъятые у них при обыске бумаги бесследно пропали. Никто, впрочем, не
сомневался,
что свою добычу китайцы переправили к Семенову, что харбинская полиция им
подкуплена и
целью всей операции являлось похищение компрометирующих атамана документов.
В интервью одной из газет Акинтиевский подробно перечислил, что именно у
него
украли: это докладные записки о расстреле рабочих в Чите, о хищении золота и
тому подобное.
Несколько документов касались непосредственно Унгерна: "Доклад об убийствах,
расстрелах и
других преступлениях, чинимых в Даурии генералом Унгерном и его подчиненными",
"Жалоба
г-жи Теребейниной об убийстве ее мужа, поручика Теребейнина, по приказу
Унгерна", а также
ряд материалов, необходимых для предания его военно-полевому суду. Поначалу,
видимо,
намерения Лохвицкого были самые серьезные. Многие потом сожалели, что хозяин
Даурии,
бросивший столь зловещую тень на Белую идею, сумел избежать казни. Один
каппелевский
офицер прямо писал: "Знаменитый Унгерн, сумасшедший барон, давно был бы повешен,
если
бы не японцы".
Разговоры о том, что он заслуживает петли, пошли еще в июне, когда по
распоряжению
Лохвицкого производилась инспекция забайкальских тюрем. В Нерчинске генерал
Молчанов
освободил почти всех заключенных, а в Даурии - вообще всех. Камеры опустели,
страшная
даурская гауптвахта прекратила свое существование. Но то, что каппелевцы там
увидели и
услышали, привело их в ужас. Очевидно, в это время, опасаясь ареста и суда,
Унгерн стал
склоняться к мысли все бросить, уехать, поселиться "на родине"в Австрии. Так он
говорил в
плену, не уточняя, когда именно явилась ему эта мысль. Империя Габсбургов
исчезла с
географической карты, но Унгерн готов был смириться и с Австрийской республикой.
То ли
ему казалось, что там он будет принят и натурализован по праву рождения, то ли
его звал туда
Лауренц-Дауренц, но получить визу почему-то не удалось. Вероятно, попытки не
были очень
уж настойчивыми. Они прекратились, как только, благодаря стараниям Семенова и
японцев,
тревога миновала. Документы, позволявшие начать судебный процесс над бароном,
легли под
сукно.
Правда, подчинить Азиатскую дивизию Лохвицкому на общих основаниях Унгерн
отказался наотрез. Один из его офицеров, капитан Никитин, рассказывает, что
вернувшись из
командировки в Читу, он около 10 августа сошел с поезда в Даурии и с удивлением
обнаружил,
что в военном городке никого нет, казармы пусты. Но сам Унгерн был на месте. Он
подвел
Никитина к окну в своем кабинете и, указывая на видневшуюся вдали вершину одной
из сопок,
сказал: "Вот вам направление, догоняйте дивизию. Когда она придет в Акшу, я
приеду туда..."
МЕЖ ДВУХ ОГНЕЙ - К ТРЕТЬЕМУ
Акша - маленький пыльный степной городок в верховьях Онона, примерно в трех
сотнях
верст к западу от Даурии, в пятидесяти - от монгольской границы. К исходу
августа Унгерн
сосредоточил здесь все свои силы и сделал это, безусловно, по договоренности с
Семеновым.
Как уже бывало и раньше, очутившись на краю пропасти, атаман вспомнил о
восточном
варианте собственной судьбы и вновь расчехлил выцветшее, но еще не окончательно
истлевшее
знамя панмонгольского движения. Правда, на этот раз все обстояло принципиально
иначе. В
предвидении близкого конца он сделал правительству Советской России предложение,
которое
русские фашисты, обвинявшие его в масонстве, спустя много лет определили как
попытку
"обращения в лоно Авраама, Исаака и Иакова".
А именно: 7 августа 1920 года, на бланке своей походной канцелярии, но без
регистрационного номера и печати, не прибегая к услугам секретаря и машинистки,
дабы
обеспечить абсолютную тайну, Семенов собственноручно пишет письмо, не имеющее
конкретного адресата, - каким-то образом оно должно было найти дорогу к одному
из тех, чье
мнение существенно для хозяев Московского Кремля . Главный смысл письма таков:
атаман
обязуется с верными ему частями покинуть Забайкалье и уйти в Монголию и
Маньчжурию для
их завоевания. Он предлагает Москве финансировать всю его деятельность на
Востоке (в
течение первого полугодия - до 100 миллионов иен), а также оказывать помощь всем
необходимым "включительно до вооруженной силы", если эта деятельность будет
совпадать с
интересами Кремля. В свою очередь, Семенов берет на себя обязательство не более
не менее
как полного "вышиба Японии с материка"и создания независимых Маньчжурии и Кореи.
Взамен он скромно просит лишь предоставить право "свободного проезда в
торжественной
обстановке поезда атамана с маньчжуро-монгольской делегацией"по всем железным
дорогам
Сибири и России.
К концу лета 1920 года ни для кого уже не секрет, что могущество клуба
"Аньфу", в числе
прочих провинций контролировавшего и Внешнюю Монголию, клонится к закату.
Аньфуисты
вступили в борьбу с чжилийским генералитетом, и сила не на их стороне. К тому же
Чжан
Цзолин, генерал-инспектор Маньчжурии, поддержал чжилийцев. Вынужденные выбирать
между ним и своими старыми союзниками - аньфуистами, японцы делают выбор в
пользу
Чжан Цзолина. Тот мечтал создать самостоятельное государство из Маньчжурии и
обеих
Монголии под номинальной властью наследника Циней, а в Токио надеялись утвердить
свое
влияние на этом обломке Поднебесной Империи.
Нетрудно заметить, что Семенов предложил большевикам осуществить проект
Чжан
Цзолина, только на его место поставил себя, а Токио заменил Москвой. В новом
всплеске
гражданской войны в Китае он увидел свой последний шанс избежать печальной
участи
изгнанника. В Маньчжурию атаман, скорее всего, идти не собирался и планировал
лишь
завоевание Халхи. Цель оставалась прежней - власть над Монголией, причем в
случае успеха
Семенов едва ли бы согласился быть послушным вассалом Кремля. Лавируя между
японцами,
красными, Чжан Цзолином, аньфуистами и восставшими против них монгольскими
князьями,
используя всех, он в то же время, видимо, рассчитывал в итоге не зависеть ни от
кого.
Но в любом случае все предприятие должно было начаться походом на Ургу. Не
случайно
вместе с отправлением письма в Москву дивизия Унгерна выдвигается в район Акши,
откуда
открывался прямой путь к монгольской столице. О том, что предполагается идти в
Монголию,
Унгерн знал и даже перед выходом из Даурии объявил некоторым офицерам конечную
цель
экспедиции, но ему, разумеется, и в голову не приходило, что знамя, осеняющее
этот
долгожданный поход, может быть и красным.
Первые недели Азиатская дивизия стоит в Акше без своего начальника и тает
на глазах.
Дезертирство принимает угрожающие размеры. Воевать никто не хочет, все устали,
сам Унгерн
колеблется, не имея ни четких указаний от Семенова, ни собственных планов. То он
объявляет
оставшимся в Даурии артиллеристам, что силой никого не держит, готов хоть сейчас
распустить желающих по домам, и действительно, без всяких препятствий отпускает
пол-батареи, но затем вдруг приходит в бешенство и приказывает расстрелять двоих
офицеров,
обвинив их в том, будто они подбивали солдат к дезертирству. Один из них, штабскапитан
Рухлядев, перед смертью сумел передать друзьям свое обручальное кольцо, чтобы те
отослали
его жене. Кольцо было завернуто в записку со словами: "Погибаю ни за что".
В эти недели Унгерн мечется между Даурией, станцией Маньчжурия и соседними
селами,
где стоят части дивизии, еще не ушедшие в Акшу. Семеновский режим агонизирует,
везде
барона подстерегают враги, жаждущие его крови. В самой Даурии уже расположились
каппелевцы, которые с удовольствием повесили бы ее прежнего хозяина, в
окрестностях
действует крупный партизанский отряд Лебедева. В Харбине тоже появляться
небезопасно.
Одни возмущены его "ставкой на бурятскую силу, вылившейся в даурские зверства",
другие
требуют возмещения убытков от реквизиций, да и китайские власти, встревоженные
упорными
слухами о готовящемся вторжении семеновских войск в Монголию, не без оснований
связывают эти планы с именем Унгерна.
Он пытается наладить снабжение дивизии патронами, плетет сеть агентуры,
вербует
офицеров. Впоследствии все свои военные неудачи Унгерн объяснял тем, что у него
"плохие
офицеры". Но найти хороших было нелегко. У Семенова таковых не имелось, а
осевшие в
Китае колчаковские капитаны и поручики ни на какую войну идти больше не желали,
под
началом Унгерна - тем более. Да он им не очень-то и доверял. И правильно делал,
замечает
один из позднейших поклонников барона: в конце концов колчаковцы его и предали.
Как с
сочувствием писал агент Унгерна в Маньчжурии, есаул Никитин, взявший себе поюнкерски
шикарный псевдоним "Де Микитон", барон "мечтал о создании летучего офицерского
отряда
из рыцарей без страха и упрека", но ему пришлось довольствоваться наличным
материалом.
Наконец, по сообщениям харбинских газет, проверить которые невозможно,
Унгерн
выезжает на встречу с монгольскими князьями вблизи озера Долон-Нор. Пока он
ведет
переговоры, его свита развлекается охотой и рыбалкой. В сентябре, информируют те
же газеты,
утки уже взматерели, есть вечерний и утренний слеты. Много фазанов, ибо зима
была
малоснежной, и весенний паводок не угрожал фазаньим гнездам. Над степью
появляются
передовые стаи летящих с севера гусей, и автор фенологической заметки с особым
чувством,
понятным русским беженцам в Маньчжурии, напоминает слова слышного в гусином
крике
прощального привета: "Прощай, матушка Русь, к теплу потащусь!"В монгольских и
бурятских
улусах, как велит обычай, женщины брызгают молоком вслед птичьим караванам,
выстилая им
счастливую "белую дорогу", по которой они весной легко вернутся обратно. Затем
на газетной
полосе в этом царстве пернатых возникает аэроплан, ведомый японским летчиком. Он
садится
на берегах Долон-Нора, после чего летит обратно на север. Связь между атаманом и
бароном
поддерживается по воздуху, но о чем они пишут друг другу, неизвестно.
От Долон-Нора Унгерн отправляется в Акшу. К тому времени Семенов, на
станциях
Гонгота и Хабибулак подписав мирные соглашения с правительством ДВР и передав
Народному Собранию гражданскую власть над Забайкальем, переносит свою ставку из
Читы в
Даурию. Унгерн, видимо, ждет, что теперь атаман по-настоящему займется
подготовкой
монгольской экспедиции, но Семенов со свойственной ему осторожностью вновь
меняет
планы.
Москва его предложение или отвергла, или не соизволила ответить, а ситуация
в Китае
была настолько запутанной, что он счел за лучшее не рисковать. Во всяком случае,
ему ясно
было, что после того как Чжан Цзолин предательским ударом в спину добил
аньфуистов,
разгромленных чжилийским генералом У Пейфу, поход на Ургу будет означать войну
не со
слабеющим клубом "Аньфу", а со всем Китаем. В Даурии по инерции еще шумит
последняя
волна пропагандистской кампании за независимость Монголии , атаман еще выжидает
и
поглядывает в сторону Токио, но в глубине души уже сознает, что восточный
вариант его
судьбы должен быть забыт навсегда.
Опасным сигналом для Унгерна могло стать известие о свадьбе Семенова. Если
его
собственный брак был акцией сугубо политической, то атаман женится как частное
лицо.
Отставлена знаменитая Машка, сумевшая сохранить его привязанность на протяжении
почти
трех лет. Красота и опытность зрелой авантюристки отступают перед прелестью
некоей
Терсицкой. Ей семнадцать лет, она служит в походной канцелярии атамана.
Очевидно, Семенов
и в самом деле влюблен, ибо никакими расчетами этот брак объяснить невозможно.
Терсицкая пришла в Читу вместе со своим двоюродным братом, каппелевским
офицером.
Она уроженка Оренбургской губернии; ходят слухи, будто вместо свадебного подарка
она
попросила жениха послать крупную сумму денег интернированному в Синьцзяне
атаману
Дутову. Согласно другой, еще более романтичной версии, это было предварительным
условием, лишь при исполнении которого она отдаст атаману руку и сердце.
Утверждают, что
никогда не отличавшийся щедростью Семенов выполнил просьбу невесты и отправил
Дутову
100 тысяч рублей золотом . Внезапная страсть вспыхивает в нем как нельзя более
вовремя:
прекрасная ремингтонистка помогает ему смириться и с утратой власти над
Забайкальем, и с
крушением монгольских планов. Кажется, что в зените славы он и внимания бы не
обратил на
эту девушку и, уж наверняка, не подумал бы связать с ней свою судьбу.
Свадьбу отпраздновали в конце августа или в начале сентября, а в середине
месяца
Унгерн из Акши выезжает на свидание с атаманом. Оно происходит не в Даурии, а
западнее по
линии Забайкальской железной дороги, на станции Оловянная. Это их последняя в
жизни
встреча. О чем они говорили, можно лишь гадать, но по возвращении в лагерь под
Акшей барон
трубит общий сбор, переходит, говоря языком военных сводок, демаркационную
линию,
определенную Гонготским соглашением, и открывает боевые действия против войск
"буфера".
Хотя вскоре Семенов издал какой-то приказ, объявлявший его "вне закона" ,
многие,
тем не менее, были уверены, что Унгерн начал войну по тайному благословению
атамана. По
всей видимости, так оно и было. Сам барон в плену говорил, будто осенью 1920
года Семенов
разработал план широкомасштабного наступления на Верхнеудинск и "далее на
запад".
Согласно этому плану Азиатская дивизия должна была пройти через отроги
Яблонового хребта
и двигаться на Кяхту - Троицкосавск. Исполняя поставленную перед ним задачу,
Унгерн, по
его же словам, и действовал. Он был уверен, что Семенов развивает операцию на
другом
направлении.
Но в тогдашней ситуации атаман вряд ли даже помыслить мог о чем-либо
подобном.
Безнадежность такого рода авантюры была для него очевидна. Скорее всего, этот
мифический
план сочинили японцы, намеренно вводя Унгерна в заблуждение, а сам Семенов о нем
или не
знал, или, что гораздо вероятнее, не счел нужным опровергнуть при свидании в
Оловянной.
Легендарное двуличие атамана делает последнее предположение вполне допустимым.
И японцев, и Чжан Цзолина в то время тревожило возможное вторжение красных
в
Монголию. Видимо, для того чтобы оттянуть их силы, не нарушив при этом
Гонготских
договоренностей, и решено было использовать Азиатскую дивизию. Обманув Унгерна,
его
заставили совершить нечто вроде отвлекающего рейда в монгольском пограничье.
При нем состоят японские солдаты и офицеры, о которых Роберт Эйхе
немедленно
запрашивает представителей Токио в Чите и во Владивостоке. Те отвечают, что
Унгерн
действует без всякой с их стороны поддержки и даже называют Азиатскую дивизию
"шайкой".
Но присутствие японцев при штабе барона отрицать нельзя, об этом знают все.
Полковник
Исомэ заявляет, что эти подданные Японии находятся там по своему собственному
желанию и
считаются уволенными из императорской армии. Но если в японских военных уставах
эталоном
выставлялась такая степень послушания, при которой подчиненный следует за
начальником,
как "тень за предметом и эхо за звуком", то очень сомнительно, чтобы эти люди
оказались при
Унгерне, не имея на то приказа. Наверняка они были прикомандированы к нему в
роли отчасти
советников, отчасти заинтересованных наблюдателей, но впоследствии превратились
в
свидетелей, бессильных что-либо изменить. Их было не то пятьдесят, не то
семьдесят человек
- вполне достаточно для того, чтобы позднее укрепить авторитет Унгерна в глазах
монгольских князей.
Но сама стихия Гражданской войны исключает возможность объяснять события
лишь
какими-то исключительно рациональными мотивами их участников. Возможно, переходя
демаркационную линию, Унгерн хотел спровоцировать большую войну, поставить
Семенова
перед необходимостью разорвать заключенные с красными соглашения. А может быть,
им
двигало отчаяние, желание дать выход накопившейся злобе, и ни Семенов, ни японцы
тут ни
при чем.
В Азиатскую дивизию входят в то время три конных полка по 150 - сабель
каждый -
Монголо-Бурятский, Татарский и "атамана Анненкова". Кроме них - Даурский конный
отряд
с пулеметной командой и две батареи неполного состава. С этой значительной по
забайкальским масштабам силой Унгерн рассеивает мелкие отряды противника, но
вскоре его
положение становится критическим. В район Акши стягиваются части НРА, матросы и
мадьяры, подходит Таежный партизанский полк Нестора Каландаришвили.
Командиром головного эскадрона в нем служит Ян Строд, имеющий восемь ран,
четыре
Георгиевских креста и два ордена Красного Знамени. Неподалеку от границ Монголии
грузин и
латыш настигают эстляндского барона. Его конница "показала хвосты", партизаны
занимают
какую-то деревню, дотла выжженную Унгерном. Здесь, у обгорелых развалин
мельницы, Строд
видел двоих мертвых стариков, привязанных к мучному ларю. Один был с совком,
другой - с
мешком. Чья-то рука придала трупам естественные позы, в которых они закоченели.
Брюки у
обоих были спущены, икры изгрызаны собаками или свиньями.
На восток, в зону железной дороги, Унгерн отступать не может, его там ждет
неизбежный
теперь суд и петля. Теснимый со всех сторон, в первых числах октября он
отрывается от
преследователей, уходит на юг и пропадает в необозримых просторах монгольской
степи.
Четыре пушки и большая часть обоза потеряны, в его полках остается не более
восьми сотен
всадников.
"За ним, - пишет Альфред Хейдок, - шли авантюристы в душе, люди, потерявшие
представление о границах государств, не желавшие знать пределов. Они шли,
пожирая
пространства Азии, впитывая в себя ветры Гоби, Памира и Такла-Макана, несущие
великое
беззаконие и дерзновенную отвагу древних завоевателей".
"За ним, - разрушая этот экзотический мираж, констатирует колчаковский
офицер Борис
Волков, лично знавший Унгерна и ненавидевший его, - идут или уголовные
преступники типа
Сипайло, Бурдуковского, Хоботова, которым ни при одной власти нельзя ждать
пощады, или
опустившиеся безвольные субъекты типа полковника Лихачева, которых пугает, с
одной
стороны, кровавая расправа при неудачной попытке к бегству, с другой - сотни
верст степи,
сорокаградусный мороз с риском не встретить ни одной юрты, ибо кочевники
забираются
зимой в такие пади, куда и ворон костей не заносит..."
ПРОПАВШАЯ ДИВИЗИЯ
Не будь похода на Ургу, имя Унгерна осталось бы в ряду таких сподвижников
Семенова,
как Артемий Тирбах , Афанасьев и Вериго, и было бы известно лишь нескольким
историкам и
краеведам. Знаменитым его сделала монгольская эпопея. Белый генерал, ни разу не
вступивший
в бой с регулярными советскими частями, палач и неврастеник, известный скорее
карательными, нежели полководческими заслугами, он превратился в полубезумного
"самодержца пустыни"и в итоге стал героем мифа, жутким символом не только
российской
смуты, но и тех веяний мирового духа, которые ощущаются и поныне, грозя в
будущем
обернуться новой бурей с Востока.
Однако вопрос о том, почему и в какой именно момент Унгерн решил идти на
Ургу,
остается открытым. Современники выдвигали разные версии.
Хотя многие считали, что инициатива похода принадлежала Семенову, это
предположение верно лишь отчасти. О планах Унгерна атаман, несомненно, знал, но
этим его
участие в них и ограничивалось. Осторожное одобрение - вот самое большее, что он
мог себе
позволить. Никаких инструкций Унгерн не получал от него ни тогда, ни потом, если
не считать
немногих писем скорее частного порядка. Правда, в апреле 1921 года Семенов
пригласил его
принять участие в шир
...Закладка в соц.сетях
