Жанр: История
Аспазия
...ожающе, глядели из-под нахмуренных бровей, как коршуны на стаю голубок.
Но так как большое судно шло гораздо скорее, то оно скоро оставило
лодку за собой и веселое общество не обращало более на него внимания;
только Каллимах заметил, что это было мегарское судно.
Когда лодка вошла в маленькую бухту, было решено выйти на берег. Это
было как раз то место, на котором показывают гранитное кресло персидского
царя Ксеркса - кресло, с которого великий царь следил за битвой своего
флота при Саламине, с полной уверенностью в победе, но вместо того увидел
его поражение.
Каллимах и Алкивиад сопровождали Аспазию и молодых девушек к этому
гранитному креслу и Алкивиад заставил Аспазию, как достойнейшую,
опуститься на него. Аспазия исполнила его желание; Каллимах занял место
рядом с ней; девушки вместе с Алкивиадом расположились вокруг них веселой
группой. Чудное спокойствие царствовало вокруг.
С этого возвышения Саламин казался еще более красивым, чем с моря;
между островом и твердой землей синела неподвижная морская гладь; нигде не
было слышно ни звука.
- Клянусь всеми морскими нимфами, - сказала Аспазия, - здесь так же
спокойно и идиллически тихо, как на сицилийском берегу, так и кажется, что
где-нибудь недалеко сидит влюбленный циклоп Полифем, глядя на море, в
котором отражается образ выходящей из волн Галатеи. Дикий циклоп с ревом
протягивает к ней руки, но нимфа, смеясь, убегает от него.
Со своего каменного сидения Аспазия бросила взгляд к горам
Пелопонеса.
- Если бы было возможно, - сказала она, - выбросить из памяти все
мрачное, пережитое мною по ту сторону гор, то это возможно лишь в эту
минуту. Я мужественно вызываю тебя на борьбу, грубый Пелопонес!
- И я вместе с тобой! - вскричал Алкивиад, грозя кулаком Аргосским
горам.
- Мы все также! - смеясь, вскричали девушки.
В это мгновение взгляд Аспазии, повернувшись направо, упал на
мегарское судно. Оно казалось едва заметным в отдалении и, по-видимому, не
двигалось. Гордый, почти презрительный взгляд Аспазии быстро скользнул по
нему; в ее глазах сверкнуло нечто вроде самоуверенности, наполнявшей
сердце персидского царя, когда он сидел на этой скале.
По знаку Алкивиада раб принес сосуды с дорогим питьем и вскоре
раздался звон кубков, сопровождаемый веселым пением. Чудно звучала веселая
песня в морской тишине, повторяемая далеким эхом.
Воодушевляемые духом Диониса, разошлись девушки по усеянному
устрицами берегу и между камнями, поросшими густой травой. Временами они
тихо усаживались вокруг Алкивиада, рассказывавшего свои охотничьи
похождения: как он недавно на одном морском берегу поймал сразу большого
полипа и зайца, причем это случилось таким образом, что охотясь за
полипом, он выгнал его из воды на твердую землю; а он в свою очередь напал
на зайца, спрятавшегося в прибрежном мхе и в одно мгновение задушил его
своей сотней рук.
Между тем, Каллимах разговаривал с Аспазией. У Каллимаха были
странные отношения к прелестной супруге Перикла. Его соединяла с
Алкивиадом глубокая дружба и от последнего он узнал обо всем, что некогда
произошло между соперником Агоракрита и прелестной милезианкой и поэтому
привез из Коринфа в Афины предубеждение, почти негодование, против
Аспазии.
После резкой сцены, происшедшей между Алкаменесом и Аспазией в
Олимпии, о которой также знал Каллимах, он заключил со своим другом нечто
вроде мстительного союза против Аспазии. В Афинах он познакомился с
милезианкой и, увлеченный ее прелестью, наполовину забыл - но только
наполовину - мысль о мщении.
Аспазия сама навела разговор на Алкивиада и хвалила высокий полет его
воображения.
- Ты хорошо делаешь, - говорила она, - что дружишь с этим человеком
и, мне кажется, что вас соединяет известное сходство душ, потому что,
по-видимому, ты, так же, как и он, воодушевлен стремлением вывести
искусство на новый путь.
Далее Аспазия говорила, что Каллимах, соединяя искусство ваятеля с
искусством архитектора, доводит свои произведения до такого совершенства,
которое до него было невидано.
- Да, - сказал Каллимах, - меня уже давно занимает один вопрос,
который, по-видимому, очень легок и прост, в действительности же - ты
будешь смеяться, когда услышишь в чем дело - никак не удается мне. Мне
кажется, что искусство, идущее все вперед, требует для наших колонн более
богатых украшений. Ионическая форма - высшая форма, до которой мы дошли,
но мы довольствуемся ею уже целые столетия и, мне кажется, что было бы
пора перейти к чему-нибудь иному.
- Я видела в южных странах, - ответила Аспазия, - что для украшения
капителей пользуются формами, даваемыми нам листьями и цветами. Мы
нерешительны, как ты справедливо заметил, но отчего же не решишься ты на
то, что считаешь нужным?
- Поверишь ли ты мне, - отвечал Каллимах, - если я тебе скажу, что
мой ум уже несколько лет занят этим, я напридумывал сотни форм, но до сих
пор ни одна вполне не удовлетворила меня.
- К чему ты хочешь непременно придумывать из головы новые формы? -
спросила Аспазия, - природа - великая учительница. Архитектор, так же как
и скульптор, должен черпать из нее свое вдохновение. Смотри хорошенько и
ты встретишь то, чего ищешь.
В эту минуту разговор Каллимаха и Аспазии был прерван приближающимися
девушками, рассказывавшими, что они нашли в скрытом уголке на берегу моря
надгробный памятник, который желали показать Аспазии.
Аспазия и Каллимах последовали за девушками, которые привели их к
памятнику, спрятанному в прибрежных скалах и почти закрытому спускающимися
сверху акациями. Он состоял из простого небольшого камня с вырезанной на
нем короткой надписью.
На камне стояла прелестная корзинка, наполненная увядшими цветами и
венками.
Аспазия старалась прочесть надпись и только могла наполовину
разобрать имя. Акация над памятником так разрослась, что почти закрыла
надпись и корзинку, и живая зелень странно противоречила с печальными,
увядшими цветами, лежавшими в корзинке.
Аспазия и девушки выражали удивление, что нашли в таком месте
надгробный памятник, но Каллимах сказал:
- Происхождение этого памятника для меня - не тайна.
Когда же девушки с любопытством стали расспрашивать его, он отвечал:
- Тот, кто поставил этот памятник здесь, вместе с корзинкой, был мой
друг, и я один из немногих, которым он доверил его историю. Друг, о
котором я говорю, - продолжал он, - был прекрасный афинский юноша и его
профессией была разрисовка посуды и гробовых урн. В то время, как он был в
Коринфе, он встретил там прелестную девушку и воспылал к ней любовью, но,
вместе с тем, один молодой спартанец, также бывший в Коринфе с несколькими
приятелями, любил девушку и желал обладать ее. Силой и угрозами он сумел
склонить ее и уже готов был увезти ее из Коринфа, но афинянин,
возбужденный страшным негодованием, вызвал противника на бой и убил его.
После этого, чтобы спастись от мести друзей убитого, он, взяв с собой
любившую его девушку, потихоньку сел с ней в лодку и бежал в родные Афины.
Весело ехали влюбленные вдоль берега. Сердце юноши было полно
счастья, девушка сияла веселостью, красотой и молодостью. Кроме красоты и
молодости у нее была еще только корзинка, наполненная свежими цветами, с
которыми она всегда выходила на рынок в Коринфе и с которыми влюбленный
похитил ее.
В то время, как юноша весело поцеловал девушку в губы, корзинка с
цветами выскользнула у нее из рук. Девушка поспешно наклонилась, чтобы
снова схватить ее, но слишком далеко протянув руку, потеряла равновесие и
упала головой в море. С отчаянным восклицанием бросился юноша в волны.
Через некоторое время он успел схватить девушку и поплыл с ней к
ближайшему берегу. Там он с трудом поднялся, поддерживая ее левой рукой,
но ее глаза были закрыты, лицо бледно. Напрасно звал он ее, напрасно
говорил ей на ухо слова любви - он спас только труп.
Целый день неподвижно глядел он на бездушный труп, затем решился
похоронить ее. Он вырыл ей могилу на том самом месте, где вынес ее на
землю. Но что такое увидал он между скал? Корзинка с цветами была прибита
волнами к берегу. Он спустился вниз, тяжело вздыхая поднял корзинку и,
орошая ее слезами, поставил ее на могилу девушки.
Затем он отправился в Афины и скоро возвратился обратно, привезя с
собой этот простой памятник. Он поставил его над могилой дорогой
покойницы, а над ним корзинку с увядшими цветами.
Уединение этого места защищает памятник от нескромных взглядов и, как
вы видите, акация взяла на себя роль защитника, почти совершенно скрыв
собой и памятник, и корзинку с цветами.
Внимательно выслушали девушки рассказ Каллимаха, глубоко сожалея о
несчастной судьбе юной пары. Но Аспазия, помолчав немного, сказала:
- Как ни возбуждает участие твоя история, Каллимах, но я не могу
согласиться надолго остаться под печальным впечатлением, которое
производит этот памятник, для которого природа сделала гораздо больше, чем
искусство. Заметьте, как красиво разрослась эта акация, как изящно
оттеняет она эту красивую белую корзинку с цветами. Глядя на этот
памятник, невольно приходит в голову, что природа, играя, достигает того,
что стоило бы громадных усилий художникам.
Каллимах ничего не отвечал, но одна мысль, как молния, мелькнула у
него в голове. Некоторое время он молча глядел на обвитую цветами
корзинку, затем вскричал, обращаясь к милезианке:
- Действительно, Аспазия, эта увитая цветами корзинка принадлежит к
числу тех образов, которые, как ты справедливо заметила, художник должен
уметь замечать, если желает чему-нибудь научиться.
- И если, может быть, - смеясь прибавила Аспазия, - он может найти в
них то, чего уже давно напрасно искал.
С воодушевлением заговорил Каллимах о том, что наполняло его душу, но
в то время, как он объяснял милезианке, зародившуюся в нем идею новых
украшений колонн, которой действительно было суждено победоносно выступить
в мире прекрасного и навсегда соединить свою славу с именем Каллимаха,
молодые девушки разошлись в разные стороны, отыскивая цветы, которыми
хотели украсить могилу юной коринфянки. Скоро они снова весело собрались
на берегу, похожие на морских нимф, среди которых Алкивиад играл роль
тритона. Но, мало-помалу, сдержанность и скромность, оставшейся на
пустынном выступе берега, Коры, начали производить на веселого юношу более
сильное впечатление, чем веселость ее подруг.
Это внимание Алкивиада к задумчивой Коре заметила прелестная Зимайта
без малейшей ревности, так как и в этом отношении, она была совершенным
подобием своей наставницы и в ее гордой душе не было места такой низкой
страсти, как ревность. Она также казалась способной только на такую
любовь, которая ничем не угрожает душевному спокойствию. К тому же
пастушеская девушка была соперницей, недостойной внимания блестящего перла
школы Аспазии.
Весело наслаждалось все маленькое общество прогулкой и его веселости,
казалось, ничто в мире не могло расстроить, а, между тем, за их
беззаботной веселостью наблюдали издали враждебные взоры.
Когда мегарское судно прошло мимо лодки Алкивиада, экипаж этого судна
бросил испытующий взгляд на катающихся и когда те проехали мимо, один с
волнением поспешно сказал своим товарищам:
- Заметили ли вы афинянина, выехавшего кататься в море с юными
гетерами - это никто иной, как дерзкий похититель, Алкивиад, я его узнал -
я часто видал его в Афинах... и в числе девушек была Зимайта, похищенная
Зимайта.
- Как! - вскричали мегарцы. - Как, это тот самый дерзкий, который
похитил девушку из деревенского дома Псалмия и до сих пор еще не наказан
за свое похищение?
- Да, - отвечал первый, - он безнаказанно наслаждается плодами своего
похищения, так как стоит под сильным покровительством. Как вам известно,
все старания Псалмия его сограждан, требовавших у афинян выдачи девушки,
остались напрасны. Но не всегда этим собакам-афинянам, смеяться над
мегарскими законами, придет время доказать им, что они напрасно презирают
дорический город на своей границе. Теперь же, друзья, что касается
Зимайты, то мы должны сами вознаградить себя и случай, как нельзя более,
нам благоприятствует: на этой лодке, в обществе безбородого похитителя
девушки, за исключением нескольких гребцов, находятся только одни женщины,
нас же достаточно, чтобы отнять у них Зимайту и увезти ее с собой в
Мегару.
Это предложение понравилось мегарцам и, в то время, как они
советовались каким образом напасть на лодку, общество Алкивиада вышло в
маленькой бухте на берег.
Мегарцы заметили это издали.
- Тем лучше, - сказал их предводитель, - мы спрячем здесь у берега
наш корабль и станем преследовать нашу добычу на твердой земле.
Большинство из нас оставит судно и потихоньку проберется на берег. Нам
легко будет пробраться к девушке и овладеть ей, так что афиняне не только
не помешают нам, но может быть даже и не заметят этого. Стоит только
выбрать минуту, когда Зимайта отойдет от своих подруг и обратит внимание
мужчин на что-нибудь другое. Они даже не будут знать куда девалась девушка
до тех пор, пока мы не отвезем ее в безопасное место. Если мы дадим
заметить себя, то нужно остерегаться, что на помощь юношам может придти
какое-нибудь проходящее мимо афинское судно и у нас могут отнять добычу,
прежде, чем мы достигнем нашего корабля, поэтому будем осторожны и все
удастся.
Так говорил начальник мегарского судна и его экипаж поступил согласно
его приказанию. Они спрятались по одному и по двое на берегу и на холмах,
наблюдая из-за засады за беспечным, веселым обществом.
Долго не приходила для мегарцев минута, наконец случилось так, что
Зимайта, Дроза и Празина, срывая цветы, ничего не подозревая, приблизились
к выступу скалы, за которым скрывались несколько мегарцев. Алкивиад был
довольно далеко, разговаривая с Корой, а Каллимах все еще не отходил с
Аспазией от памятника коринфской девушки.
Мегарцы выскочили из засады, чтобы броситься на Зимайту.
Увидав приближавшихся к ней людей с диким видом, Зимайта громко
вскрикнула и кинулась бежать, сопровождаемая Дрозой и Празиной, также
громко звавшими на помощь. Но Зимайта далеко опередила своих подруг и уже
почти добежала до места, где находился Алкивиад.
Последний, точно так же, как и Каллимах и гребцы на лодке, услышали
испуганные крики девушек и поспешили к ним.
Алкивиад выхватил кинжал, чтобы вместе с гребцами, вооруженными
веслами, броситься на похитителей. Но мегарцы не хотели оставить место
сражения без добычи и так как Зимайта ускользнула от них, то они схватили
ее подруг, Дрозу и Празину, которые в испуге, подобно преследуемым
голубкам, почти не могли бежать.
Поспешно схватив девушек и не желая вступать в бой, мегарцы кинулись
к берегу, вскочили на свой корабль и поспешили в море, прежде, чем
Алкивиад со своими помощниками успели сесть в свою лодку, чтобы начать
преследование.
Тем не менее, вне себя от гнева, Алкивиад хотел броситься вслед
похитителями, но тогда девушки подняли громкие крики, жалуясь, что он
хочет оставить их на берегу, где может быть их ожидают новые враги, взять
же их с собой на лодку казалось совершенно невозможным.
Каллимах, гребцы и больше всех Аспазия, убедили его, что
преследование бесполезно и что для возвращения похищенных найдутся другие
средства.
При виде мегарцев Аспазия побледнела, но бледность скоро сменилась
яркой краской гнева, тем не менее, она первая пришла в себя и почти с
улыбкой торопила Алкивиада возвращаться в Афины.
- Мщение мегарцам! - вскричал Алкивиад, отталкивая лодку от берега и,
бросив о скалу кубок, прибавил:
- Как этот кубок разлетается на куски, так пусть разобьется мегарское
упрямство об афинский Акрополь!
8
По просьбе своей супруги Перикл сейчас же согласился требовать от
мегарцев похищенных девушек, тем более, что наказать мегарцев в последнее
время и без того сильно желали афиняне.
Мегарцы отвечали, что они сейчас же отдадут Дрозу и Празину, как
только им будет возвращена похищенная афинским юношей Зимайта. Но против
этого возвращения просила сама Зимайта, которая нашла себе могущественную
защитницу в лице Аспазии и сделалась ее любимицей.
Афиняне так же ненавидели мегарцев, как мегарцы афинян, и Перикл
просил у народа постановления, по которому мегарцам было запрещено
посещение афинских гаваней и рынков, до тех пор пока они не только выдадут
девушек, но и удовлетворят другие требования афинян.
Это изгнание с афинского рынка было крайне чувствительно для
мегарцев. Афиняне полагали, что те недолго перенесут его. Но было
опасение, что мегарцы втайне обратятся к спартанцам, попросят
посредничества и кроме того заведут сношения с коринфянами и, таким
образом, доставят некоторое беспокойство афинянам. Враги Перикла и Аспазии
воспользовались этим, чтобы восстановлять народ против постановлений
Перикла.
Они говорили, что по желанию чужестранки и вследствие разнузданности
ее друзей грозит опасность общественному спокойствию Эллады, что похищению
двух гетер Перикл придает слишком большое значение, чтобы из-за этого
вызывать домашнюю рознь между греками.
Великие, любимые государством люди умеют вести за собой народ и своим
личным влиянием сглаживать неприятности. Но осторожные люди спрашивают,
что будет, когда человек такого рода умрет и выпустит из рук бразды
правления?
С другой стороны друзья народа, стоящие на стороне народного
правления, видят большую опасность для свободы в любом выдающемся
человеке. Так на этот раз и случилось: всемогущий Перикл заимел против
себя как борцов партии неограниченного народного правления, так и партии
олигархов.
Торговец шерстью Лизикл и колбасник Памфил придерживались мнения, что
мудрость одного опаснее для государства, чем глупость толпы. И насколько
могли предостерегали своих сограждан против нового Писистрата.
Люди вроде Клеона, Лизикла и Памфила, уже неоднократно возражали
Периклу на общественных собраниях, и далеко неравнодушно глядел Перикл на
затруднения, вызванные поступками Аспазии и несдержанностью Алкивиада.
Что касается самой Аспазии, то она была невозмутима. Гроза может
сломить дуб, но ей не удастся вырвать цветок!
Что касается юного Алкивиада, то Перикл сурово выговаривал ему за
необузданность, ставшую причиной мегарских затруднений. Он говорил юноше,
что тот должен следовать примеру своих отцов и отличаться славными делами.
- Я этого только и желаю, - отвечал Алкивиад полушутя, полусерьезно,
- но кто, как не ты, Перикл, виноват, что я не имею случая отличиться
славными делами. Как долго будет продолжаться этот скучный мир? Дай мне
флот и я завоюю тебе Карфаген и Сицилию, но ты отказываешь мне даже в
несчастных триремах, необходимых для того, чтобы освободить из плена Дрозу
и Празину. Мне не остается ничего другого, если я желаю служить отечеству,
как отправиться в Спарту и соблазнить жену спартанского царя, чтобы таким
образом испортить дорическую кровь ионической для удовольствия афинян.
Перикл, во мне нет недостатка в стремлении к деятельности...
- Но только не достойной и серьезной, - возразил Перикл, - ты не
стремишься ни к чему полезному. Твое поведение, Алкивиад, приносит для
родины только опасность.
- Что же дурного в моих поступках? - возразил Алкивиад. - Разве
юность не должна веселиться?
- Ты ошибаешься, - возразил Перикл, - юность есть не только время
забав, но и подготовки к будущей деятельности более зрелого возраста. Она
есть время развития способностей, а не подавления их. Ты думаешь только о
развлечениях и ни о чем больше.
- Боги дают нам только одну жизнь, - сказал Алкивиад.
- Вот поэтому-то, - возразил Перикл, - мы и должны дорожить и не
тратить ее даром.
Так предупреждал Перикл юношу, но последний пошел от него к своей
подруге Теодоте и с улыбкой повторил ей слова Перикла.
- Теперь я вижу, что мой старый друг, мой возлюбленный Сократ,
действительно мудрее Перикла и всех афинских мудрецов, так как Сократ один
их всех уже давно понял, что подобные наставления напрасны для сына
Кления...
Прошло уже довольно много времени с тех пор как Перикл и Аспазия
возвратились в Афины после путешествия в Элладу. Жрец Эрехтея втайне
заключил договор в Элевсине с врагами. Это время небесплодно прошло для
Диопита, который уже выковал оружие для первого нападения.
Он воспользовался отсутствием Перикла в Афинах чтобы провести в
народном собрании закон против тех, которые отрицают религию аттической
страны и против философов, учение которых противоречит наследованной от
отцов вере в богов.
Речь жреца Эрехтея была так красноречива, так пересыпана угрозами
тому, кто своими поступками оскорбляет богов, что ему действительно
удалось приобрести на Пниксе большинство голосов для своего закона.
С этого дня меч Дамокла навис над головой престарелого Анаксагора. На
него прежде всего устремились стрелы Диопита, он в тайне подбирал
союзников и помощников, заводил сношения со всевозможными врагами Перикла.
Его негодование против великого мужа каждый день находило новую пищу, так
как ненавистный ему Калликрат все еще работал на вершине Акрополя,
завершая роскошные Пропилеи с таким же усердием, как и храм Паллады.
Калликрат был ненавистен жрецу, ненавистны были его помощники и
старый мул, о котором мы уже рассказывали, и который по-прежнему бродил
повсюду на Акрополе, и за потравы которого платило государство.
Недаром пословица говорит, что маленькие причины ведут за собой
большие последствия. Поощряемый всеобщим расположением, мул Калликрата,
бродя по Акрополю, становился все более дерзким и в высшей степени
раздражал Диопита. Он не обращал никакого внимания на святыни храма
Эрехтея и, казалось, для него не было ничего вкуснее, как трава, росшая в
ограде храма. Он не боялся гневных взглядов, которые бросал на него
Диопит, точно так же, как и враждебных криков, которыми прислужники храма
старались прогнать его. Очень часто случалось, что мул съедал пирог,
принесенный в жертву богам - и вследствие всего этого жрец уже давно
поклялся отомстить дерзкому животному, которое слепо стремилось к погибели
и, бессознательно все увеличивало меру своих преступлений. Оно осмелилось
однажды пробраться, через случайно оставленную открытой дверь во
внутренность святилища Эрехтея, где испуганные прислужники нашли его
спокойно жевавшим свежепринесенные венки, которыми каждый день украшали
древнее деревянное изображение богини.
На следующий день Диопит подозвал к себе мула Калликрата и бросил ему
кусок хлеба - вечером в этот же день животное нашли околевшим на ступенях
Парфенона.
Один из рабочих Калликрата видел издали, что жрец Эрехтея бросил
кусок хлеба мулу и все были убеждены, что животное пало жертвой мщения
Диопита. Некоторые клялись наказать его за это и, собравшись перед храмом
Эрехтея, осыпали жреца громкой бранью и если бы не появился во время
архитектор Мнезикл, то Диопиту плохо бы пришлось от рабочих Калликрата.
Чаша гнева в душе жреца Эрехтея переполнилась. Он не мог откладывать
долее задуманного мщения.
Была мрачная, бурная ночь. Тучи, гонимые ветром, то скрывали, то
открывали луну, а на холме ареопага, в храме Эвменид, собрались трое на
тайное совещание. Диопит был одним из трех и он же привел остальных в этот
грот, так как на Акрополе его свидания с тайными союзниками могли быть
открыты Калликратом.
Один из собеседников Диопита был олигарх Фукидид, свергнутый
Периклом. Он и Диопит первые вошли в грот, затем явился третий, тщательно
закутанный, как ночной вор.
Олигарх с некоторым любопытством осмотрел этого вошедшего, так как
Диопит не назвал его имени. Но когда новопришедший открыл в гроте свое
лицо, то олигарх отступил с недовольным жестом и на губах его появилась
презрительная улыбка. Он узнал плоское лицо Клеона - ненавистного партии
олигархов народного оратора, выступающего за народное правление.
С удивлением и досадой обратился олигарх к Диопиту.
- С каким человеком сводишь ты меня? - сказал он.
И Клеон в свою очередь глядел на олигарха с презрением и, обратившись
к жрецу Эрехтея, вскричал:
- Нечего сказать, Диопит, ты привел сюда самого подходящего товарища
для народного трибуна, Клеона.
- Я позвал вас сюда не для того, - сказал жрец Эрехтея, - чтобы
спорить о преимуществах олигархии или народного правления. Я позвал вас
для того, чтобы выступить против нашего общего врага.
- Я не хочу бороться с врагом, - возразил олигарх, - вместе с
человеком, который для меня ненавистнее врага!
- Неужели я должен погубить противника, - сказал в свою очередь
Клеон, - при помощи врага, который для меня ненавистнее!
Такого рода были восклицания обоих в первую минуту встречи, но после
часового тайного разговора, во время которого говорил по большей части
хитрый жрец Эрехтея, оба недавних врага, выйдя из пещеры, дружески пожали
друг другу руки.
Диопит, по-видимому, совсем не занимался политикой: он был в
прекрасных отношениях как с диким народным трибуном Клеоном, так и с
олигархом Фукидидом. Он говорил
...Закладка в соц.сетях
