Жанр: История
Аспазия
...ьный удар грома, молния следовала за молнией, удар грома за ударом.
Молния сверкала, казалось, над самыми головами испуганных
путешественников; гром находил эхо в долинах и лесах; дождь лил, как из
ведра; ветер ревел; хищные птицы кричали; издали доносился вой волков.
Испуганными взглядами глядели путники из своего убежища под ветвями
дуба на бушевание грозы. Вдруг, перед их глазами из черного облака молния
ударила в одно из высочайших деревьев леса, которое в одно мгновение было
сверху донизу объято огнем; огненный дождь сыпался от него во все стороны.
От горящего дуба огонь перешел на соседние вершины деревьев и уже
угрожал убежищу путников. Тогда аркадские проводники предложили путникам
отправиться далее и те поспешили за ними.
Через несколько времени дождь стал уменьшаться, но слышался глухой
шум горных источников, несших с вершин мелкие камни, песок и обломанные
ветви деревьев.
Между тем наступил уже вечер; но в то время, как путники спешили по
лесу, гроза уже совсем прошла, вскоре ветер разогнал облака и луна
спокойно осветила лесные вершины, где еще так недавно шла дикая борьба
стихий.
Путешественники дошли до большой лесной лужайки, спускавшейся по
легкому склону холма. Посередине лужайки одиноко стоял небольшой домик со
скотным двором.
Когда путешественники захотели войти в него, то к ним вдруг вышел
навстречу человек, одетый в звериную шкуру, очевидно защищавший жилище от
ночного нападения диких зверей. Рядом с ним с лаем выбежали две громадные
собаки.
Местные проводники быстро сговорились с ним. Они просили
гостеприимства для афинских путешественников и сторож повел чужестранцев
за ограду, на большой двор, посередине которого горел костер.
Владелец двора, пастух, вышел навстречу гостям, не спрашивая ни о их
происхождении, ни о их именах или цели их путешествия. Он приказал
зарезать козу, чтобы угостить путешественников, тогда как их рабам указал
место в сарае, где они могли отдохнуть. Перикла же и Аспазию он ввел в
свою собственную спальню, где постлал для них чистую постель, а вместо
одеял дал им козлиную шкуру и кроме того свой плащ.
Эти небольшие приключения и даже самые неудобства путешествия только
еще более увеличивали его прелесть. Путешествие не только освежало и
укрепляло путников, но и давало им веселое расположение духа. Никогда
Перикл не был веселее, чем в этой хижине пастуха, где серебристый смех
Аспазии смешивался с идиллическим мычанием стада.
- Как много чудесного посылают нам боги, которым мы поручили себя во
время пути, - говорил Перикл. - Несколько дней тому назад, мы спали в
древнем склепе, который нас переносил в Илиаду - сегодня же нам, как
кажется, суждено пережить приключения Одиссея. Дух Гомера парит над нами с
тех пор, как мы вступили на Истм. Мне кажется, во время путешествия мы
изменимся и когда возвратимся, не будем походить на утонченных, почти
женственных афинян.
Когда Перикл и Аспазия, рано разбуженные собачьим лаем и мычанием
стад, поднялись на следующее утро и вышли на широкий двор, они увидели
перед собой чисто деревенскую картину: большая мохнатая собака играла с
кротом, найденным ей в еще мокрой траве. Она до тех пор таскала его, пока
животное не растянулось мертвым на спине. Другая собака боролась или,
лучше сказать, играла с большим козлом. Козел толкал ее рогами, собака же
старалась схватить его за бороду или укусить за хвост.
У колодца сидел нагой ребенок и бросал камешки в блестящую водную
поверхность, в которую гляделось солнце.
Наконец, из сарая вышел хозяин; за ним следовали два работника с
пастушескими палками в руках, сопровождаемые двумя сильными собаками.
Затем вышли под присмотром мальчиков козы, из которых одна, ласкаясь,
подошла к хозяину.
- Вот этот козел, - сказал последний, обращаясь к Периклу и Аспазии,
- всегда, какая бы ни была ночь, дает нам знать присутствие вблизи стада
волка или лисицы даже тогда, когда собаки спят и не чуют зверя.
Барашки собирались вокруг смуглой девушки, голова которой была
покрыта шляпой с широкими полями и у которой в руке была пастушеская
палка. В этой девушке было что-то, с первого взгляда возбуждавшее внимание
и производившее впечатление, в котором не сразу можно было отдать себе
отчет.
При ближайшем осмотре оказывалось, что эта пастушка, мало
отличавшаяся от других и не имевшая в себе ничего особенного, кроме
белокурых волос и странных глаз. Эти глаза были замечательно глубоки и
задумчивы и, казалось, глядели на весь мир с детским изумлением.
Овцы прыгали вокруг девушки, одна из маленьких овечек, ласкаясь,
лизала ее протянутую руку.
Когда все стадо овец вышло из ворот двора в сопровождении девушки,
хозяин подошел к Периклу и Аспазии и от него они узнали, что молодая
пастушка его дочь, единственное дитя, и что она называется Корой.
Затем хозяин предложил гостям закусить его деревенскими
произведениями, а его жена, Гликена, помогала ему подавать на стол.
Перикл спросил пастуха дозволит ли он ему, вместе с его спутниками,
пробыть у него еще один день, так как они нуждаются в отдыхе после
утомительного пути.
Пастух с удовольствием согласился, побежал к жене и таинственно
сказал ей:
- Я думаю, что эти путешественники не смертные, они кажутся мне
богами, которые уже много раз посещали бедных пастухов, к тому же они
почти не прикасаются к предлагаемой им пище.
- А рабы? - спросила Гликена. - Ты тоже считаешь их за богов?
- Нет, - отвечал пастух, - эти пьют и едят, как люди. Но эти двое...
Но, все равно, угощай их, как умеешь лучше.
Затем хозяин возвратился обратно к гостям и повел их показывать все
свое имущество.
Когда Аспазия принимала усталый вид, он сейчас же расстилал перед ней
баранью шкуру, улыбаясь многозначительно, как бы желая показать, что очень
хорошо знает, как смертные должны принимать богов...
Шкуры и головы убитых хищных зверей покрывали ограду двора, точно так
же, как были развешены и на деревьях. Осмотрев их после всего, Перикл и
Аспазия были, наконец, представлены самим себе, могли вздохнуть свободно и
выйти немного пройтись по лесу.
Лес стоял, как бы обновленный вчерашней грозой; капли воды еще
сверкали в траве, птицы распевали на деревьях. На самых отдаленных горах
повсюду виднелись пастухи и стада, тогда как долины внизу были покрыты
белым туманом, который клубился, как морские волны и в котором исчезали
спускавшиеся с вершин стада. Овцы и рогатый скот бродили повсюду. Там и
сям слышались звуки сиринги и пение - любимое времяпрепровождение
пастухов.
Перикл и Аспазия пошли по направлению доносившихся до них звуков
музыки и нашли группу пастухов, собравшихся вокруг игрока на флейте.
Скоро из среды слушателей вышел один, желавший начать состязание с
первым.
Когда путешественники приблизились к ним, у обоих выпали флейты из
рук, и все пастухи были видимо поражены странным появлением незнакомцев,
но когда Перикл дружескими словами просил их продолжать состязание и
сказал, что он и его супруга - афиняне, застигнутые по дороге сильной
грозой, то оба пастуха с величайшим усердием продолжали свое состязание и
просили афинянина и его супругу быть судьями.
Перикл и Аспазия были в восторге от музыки. Они были изумлены, что
среди таких грубых, неразвитых людей, какими были эти аркадские пастухи,
искусство музыки могло достигнуть такого развития.
Аспазия спросила пастухов, не желают ли они начать состязание в
танцах, тогда ей указали на одного молодого, стройного мальчика, который
по просьбе Перикла выступил вперед и начал танцевать местный танец.
- Не можешь ли ты протанцевать что-нибудь вдвоем? - спросила Аспазия
мальчика.
- Если бы Кора захотела, - сказал он почти печальным тоном, глядя
вдаль задумчивым взглядом.
- Кора! - вскричал другой пастух. - Глупец! Что такое ты говоришь о
Коре? Кора не хочет тебя знать.
Мальчик вздохнул и отошел в сторону.
Идя далее, Перикл и Аспазия дошли до небольшой лесной лужайки. Здесь
они нашли Кору сидящей среди своего стада, самые младшие члены которого
лежали вокруг нее, некоторые даже положив ей голову на колени. Сама же
Кора сидела опустив голову, совершенно погруженная в рассматривание
черепахи, лежавшей тоже у нее на коленях и глядевшей на девушку своими
красивыми и умными глазами.
- Где ты нашла это животное? - спросил Перикл, подошедший вместе с
Аспазией.
Девушка была до такой степени погружена в свое мечтательное
созерцание, что заметила чужестранцев только когда они уже стояли перед
ней.
Она подняла голову и поглядела на подошедших своими большими,
круглыми детскими глазами.
- Эти животные приходят ко мне сами из леса, в особенности вот эта
приходит каждый день и так мало боится меня, что когда я беру ее на руки,
она, вместо того, чтобы прятать голову, еще более вытягивает шею и
понятливо глядит на меня своими светлыми глазами. Старый Баубо говорит,
что часто сам Пан принимает образ черепахи. Я думаю, - тихо прибавила
девушка, - что в этой также скрывается что-то таинственное, потому что с
тех пор как она стала каждый день приходить ко мне из леса и оставаться с
моими овцами, стадо начало удивительно увеличиваться.
Раз начав рассказывать, аркадская девушка охотно отвечала на вопросы
Аспазии - приятно было слышать от нее серьезные рассказы о боге лесов и
пастухов Пане, о том, как странно звучит его флейта в горах, как он бывает
то милостив, то лукав.
Она рассказывала также о козлоногих, бродящих по лесу сатирах,
которые преследуют не только нимф, но и пастушек, и как один из них
являлся даже и ей, и она спаслась только бросив в него головней из костра;
о нимфах, которые как сатиры прячутся в лесах и часто при лунном свете
встречаются людям, что приносит несчастье, так как кто видел нимфу в лесу,
тот сходит с ума и никогда не поправляется.
Голова девушки была полна чудными преданиями и рассказами ее
аркадской родины. Она говорила об ужасных оврагах, о проклятых богами
озерах в лесу, в воде которых не водится никаких рыб, о пещерах, в которых
собираются злые духи, о замечательных святилищах Пана на одиноких,
мрачных, горных вершинах. И чем ужаснее был рассказ девушки, тем шире
раскрывались ее детские, испуганные глаза.
- В Стимфалосе, - сказала она, - висят под крышей храма мертвые
стимфалийские птицы, убитые героем Гераклом. Мой отец сам видел их, а за
храмом стоят мраморные статуи девушек с птичьими ногами. Эти стимфалийские
птицы были величиной с журавлей и при жизни бросались на людей, разбивали
им головы клювами и ели мозг. Их клювы были так сильны, что они могли
пробивать ими бронзу.
Рассказав о проклятых богами озерах в глубине леса, в которых не
могли жить никакие рыбы и даже случайно пролетавшие над ними птицы падали
мертвыми, она стала говорить об ужасных водах Стикса, протекающих под
горами Аркадии, об охотах аркадийцев.
Но тут ее глаза потеряли испуганное, детское выражение, в них
засветилась мужественная душа. Она рассказывала, как пастухи, если
какой-нибудь дикий зверь появлялся вблизи скотного двора, нападали на
него, как разводили они большие костры, как по ночам далеко раздается вой
диких зверей, как все бросаются преследовать их по следам, или же
выслеживают их логовища и затем кидаются на них целой толпой.
Перикл и Аспазия были изумлены выражением мужества, сверкавшего во
взгляде рассказчицы, казалось забывшей суеверия своей родины при рассказах
о мужестве ее сынов.
- Мне кажется, что ты сама с удовольствием приняла бы участие в таких
охотах, - сказал Аспазия.
- О, с большим удовольствием! - вскричала девушка. - Кроме злого
сатира я уже два раза прогоняла горячей головней волка, хотевшего
приблизиться к моему стаду.
- Эта девушка, - сказал Перикл Аспазии, - напоминает мне в настоящую
минуту, знаменитую дочь Аркадии, Атланту, которая была воспитана отцом с
детства, как мальчик, потому что он не желал иметь дочерей, и, вооруженная
луком и стрелами, наводила в лесах ужас на диких зверей и не желала знать
никакого нежного чувства.
- Разве ты всегда так одинока здесь со своими овцами? - спросила
Аспазия. - Разве нет никого, кого бы ты любила? Кого бы ты хотела видеть
постоянно около себя?
- О, конечно, - отвечала Кора, снова глядя в лицо спрашивавшей
удивленным детским взглядом, - я люблю вот эту черепаху с умными глазами,
постоянно глядящую на меня, которая, может быть, вдруг, когда-нибудь,
превратится и начнет говорить со мной, так как по ночам она часто снится
мне - и всегда говорит. Я люблю также овец и эти, хорошо знакомые мне,
деревья, шелест которых я слушаю по целым дням, я люблю также солнечные
лучи, но и дождь, стучащий по листьям, одинаково дорог мне, и гроза, так
прекрасно гремящая в горах. Я люблю также и птиц, как больших орлов и
журавлей, высоко летающих над моей головой, так и маленьких, прыгающих по
веткам. Но более всего я люблю далекие горы, в особенности вечером, когда
они светятся розовато-красным светом, или ночью, когда все тихо и их
вершины так спокойно глядят на меня в своем белом блеске...
Перикл и Аспазия улыбались.
- Как кажется, мы снова ошиблись, - сказал Перикл, - думая, будто бы
пастушка, любящая так много, неспособна на нежное чувство.
Аспазия отвела Перикла в сторону и сказала:
- Какие глаза сделала бы эта пастушка, сидящая с черепахой на коленях
и ожидающая, что из нее выйдет бог Пан, если бы ее неожиданно перенести в
Афины! Как забавна была бы она, если бы я познакомила ее с вверенными мне
двумя девушками, которых уже называют в Афинах моей школой!
- Она походила бы на ворону между голубками, - отвечал Перикл.
Но болтовня девушки, в которой было так много чуждой им фантазии,
снова привлекла их к себе. Скоро однако Аспазия начала меняться ролями с
пастушкой, так как из слушательницы превратилась в рассказчицу. Она начала
рассказывать девушке об Афинах, пока, наконец, Перикл не попросил ее
прекратить беседу, чтобы продолжить путь.
Вскоре они потерялись в лесу.
Утро уже наступило; солнце ярко сверкало, уничтожив все следы
вчерашней грозы.
Когда путешественники шли по лесу, им навстречу так же ползли любимые
Корой черепахи; над их головами так же летали большие птицы, так же пели в
кустах маленькие. Они слышали тот же шелест вершин деревьев, к которому
целыми днями прислушивалась Кора, любимые ею солнечные лучи освещали и их.
- Шелест этих аркадских лесов, - сказал Перикл, - который как будто
доносится до нас из безграничной дали и снова в ней теряется, производит
на меня странное впечатление. Я никогда в жизни не испытывал ничего
подобного. Я никогда не прислушивался к лесным голосам и равнодушно
проходил мимо вещей, которые теперь как будто хотят сказать мне нечто.
Посмотри хоть на эту тонкую работу паука... Эта аркадская девушка учит
нас, что можно обращать внимание на такие вещи, которые обыкновенно едва
замечаются и которыми наслаждаются бессознательно, без благодарности, как
дыханием.
- Мне кажется, мой дорогой Перикл, - отвечала Аспазия, - что ты очень
легко воспринимаешь новые впечатления. Простая аркадская пастушка внушила
тебе глубокую любовь к цветам, к летящим облакам, к порхающим над головами
птицам, к благоуханию аркадских горных трав, которое, может быть, кажется
тебе прелестнее запаха милетских роз.
- Однако, сознайся, - сказал Перикл, - что лесной воздух освежает
сердце, тогда как сильный запах роз, наконец, утомляет человека.
Действительно, мне кажется, что здесь меня окружает дыхание возобновленной
жизни. Помнишь, когда мы один раз были на Акрополе, в храме Пана, мы и не
предчувствовали, что этот бог некогда так прекрасно, так дружелюбно
встретит нас. Здесь нас окружает мирное счастье и когда я мысленно
переношусь из этой тишины в шумные Афины, то постоянный шум и волнение
этого города кажутся мне почти пустыми в сравнении с божественным
спокойствием этих пастухов в одиночестве их гор.
- Я только в половину разделяю твое восхищение дружелюбием, с которым
нас принимает бог стад, - сказала Аспазия, - эти люди глупы и просты,
далекие снежные вершины гор леденят, а ближние пугают меня. Мне кажется,
как будто вершины этих гор обрушатся на меня; суровый однообразный шелест
мрачных деревьев неприятно волнует меня и кажется мне созданным для того,
чтобы делать человека мрачным, задумчивым и мечтательным. Я люблю
открытые, ярко освещенные солнцем, цветущие долины, морские берега с
широким горизонтом. Мне нравятся те места, где дух человека достигает
полного развития. Ты хотел бы, как кажется, остаться здесь, с этими
пастухами, я же, напротив, хотела бы увезти их всех со мной, чтобы сделать
людьми. Впрочем, сделай, как поступил Аполлон, которому некогда захотелось
присоединиться к пастухам и пасти стада, оставайся здесь, веди спокойную,
однообразную жизнь. Если же тебе захочется деятельности, ты можешь плести
сети и ловить ими птиц, пускать стрелы в журавлей или, если хочешь, можешь
наконец пасти овец Коры, которая отправится со мной в Афины.
Перикл улыбнулся.
- Так ты серьезно думаешь увезти с собой Кору? - спросил он.
- Конечно думаю, - отвечала Аспазия, - и надеюсь, что ты не откажешь
мне в своем согласии.
Перикл был изумлен.
- Конечно, я не откажу тебе в моем согласии, - сказал он, - но что
может руководить тобой в этом деле?
- Это шутка, - отвечала Аспазия. - Эта забавная аркадская пастушка
будет забавлять меня. Мне смешно, когда я гляжу в ее большие, круглые,
испуганные глаза.
Аспазия говорила правду, она хотела позабавиться девушкой, хотела
доставить себе удовольствие, видя, как будет вести себя неопытная,
суеверная пастушка, неожиданно перенесенная в утонченную жизнь Афин.
Болезнь одного из рабов заставила Перикла остаться еще на один день
гостем пастуха.
Этот день афиняне также большей частью провели в обществе смуглой
пастушки.
Кора снова рассказывала пастушеские истории, спела им несколько
детских песенок, сочиненных ей самой. Она рассказывала о Дафне, которую
оплакивали все животные, но этот печальный рассказ не встретил одобрения
Аспазии.
Она выслушала его с насмешливой улыбкой своих насмешливых губок.
Когда, гуляя они подошли к маленькому ручью и Аспазия хотела
поглядеться в него, Кора вдруг испуганно оттолкнула ее назад,
предупреждая, что тот, кто глядится в этот источник, часто видит не свой
образ, а образ нимфы, которая глядится через его плечо - и тогда он погиб.
Когда солнце стояло в зените и послышались звуки сиринги, Кора
сказала: - Пан снова рассердится - он не любит, чтобы в полдень, когда он
отдыхает, его будили звуками сиринги или другим инструментом.
На сиринге играл мальчик пастух, который накануне танцевал для
Аспазии и Перикла. Конечно мальчик знал, что Пан не любит полуденных
звуков сиринги, но продолжал играть, видя, что Кора недалеко и думая
доставить ей этим удовольствие, а между тем Кора побранила бедного
мальчика, хотя у нее было мягкое сердце: на глазах у Перикла и Аспазии она
спасла из сетей паука, попавшуюся в них муху.
Девушка серьезно слушала, когда Аспазия снова начала рассказывать ей
об Афинах.
Молодая женщина нарочно описывала афинскую жизнь самыми
привлекательными красками. Она нарушала спокойствие этой идиллической
натуры, будила борьбу в гармоническом спокойствии этого детского сердца,
наконец, она стала приглашать Кору следовать за ней в Афины. Кора молчала
и была видимо погружена в глубокую задумчивость.
Аспазия обратилась к достойным родителям Коры и объявила им, что
хочет взять Кору с собой в Афины, что там их дочь ожидает счастливая
судьба.
- Да будет воля богов! - сказал пастух.
- Да будет воля богов! - отвечала его жена.
Но они не сказали "да" и сколько раз ни просила Аспазия их согласия,
они оба постоянно повторяли:
- Да будет воля богов!
Видно было, что сердцу матери и отца нелегко расстаться с дочерью
даже когда ее ожидает счастливая судьба. Вечером, в этот же самый день,
Кора вдруг пропала после того, как привела домой стадо, и ее долго
напрасно искали, наконец Перикл и Аспазия увидели девушку, спускавшуюся по
склону холма. Но она шла в странной позе: обе ее руки были подняты и
крепко прижаты к ушам.
В некотором отдалении от путешественников стояли рабы Перикла; когда
девушка подошла к этой группе, она вдруг отняла руки от ушей и стала
прислушиваться к словам разговаривавших между собой рабов. Почти в тоже
мгновение она вздрогнула, как бы от испуга, приложила руку к груди и
несколько мгновений стояла не шевелясь.
Перикл и Аспазия приблизились к ней и спросили о причине ее смущения.
- Я спрашивала Пана, желает ли бог или нет, чтобы я следовала за вами
в Афины, - сказала она.
- Как так? - спросили оба.
- Там, внизу, в долине, - отвечала девушка, - есть грот Пана, где в
нише стоит сделанное из дуба изображение бога. Туда ходят все пастухи,
когда желают спросить о чем-нибудь таинственном. Вопрос надо тихонько
шепнуть богу на ухо, затем зажать уши руками и идти таким образом до тех
пор, пока не встретишь разговаривающих людей. Затем надо вдруг отнять руки
и первое услышанное слово, есть ответ Пана на вопрос, заданный ему на ухо.
- И какое первое слово услышала ты от наших рабов? - спросила
Аспазия.
- Слово "Афины", - отвечала Кора, дрожа от волнения. - Итак, Пан
желает, чтобы я отправилась в Афины! - со вздохом прибавила она.
- Он дозволяет тебе также взять с собой твою любимую черепаху, -
улыбаясь сказала Аспазия.
В эту минуту подошли родители Коры.
- Пан желает, чтобы я отправилась в Афины, - сказала девушка
печальным, но решительным тоном и повторила рассказ, как она спрашивала
оракула в гроте Пана.
Пастух и его жена выслушали рассказ, со смущением переглянулись и не
менее печально, чем девушка, повторили слова:
- Пан желает, чтобы Кора отправилась с чужестранцами в Афины!
Затем они подошли к плачущей дочери и поцеловали ее.
- Кора будет награждена за послушание богам, - сказала Аспазия. - Она
будет присылать вам посланных с известиями и подарками от себя, а когда вы
состаритесь, она призовет вас к себе, чтобы вы прожили с ней остаток ваших
дней.
- Уже вчера в доме произошло одно предзнаменование, - задумчиво
сказал пастух, - змея, прокравшись в гнездо ласточки на крыше, упала на
очаг, через дымовое отверстие.
Аспазия еще долго ободряла и утешала стариков. Они молча слушали ее,
покорившись божественной воле; печально доносились издали звуки сиринги
влюбленного пастуха, тогда как сумерки все более сгущались.
Наконец, все вместе вошли в дом, где Перикл и Аспазия должны были
провести последнюю ночь в аркадских горах, так как с наступлением утра они
думали двинуться в путь, к цели своего путешествия, где их ожидали более
важные дела, чем в тихой пастушеской стране.
Не для того, чтобы принимать участие в олимпийских играх, не для
того, чтобы видеть падающих на песок кулачных бойцов, не для того, чтобы
слышать восклицания многих тысяч эллинов, приветствующих победителей на
играх приехали Перикл и Аспазия в Элиду - их сердца стремились навстречу к
Фидию. В одно прекрасное утро они вступили в знаменитую, орошаемую
священными водами Алфея, долину Олимпии.
По всем дорогам, ведущим через Аркадские горы, или через Мессину из
южной части Пелопонеса, или с севера через Ахайю к Иллийскому берегу, по
всем так называемым священным праздничным дорогам, идущим к берегу Алфея,
толпились путники. По морю с берегов Италии и Сицилии шли суда - все
стремились в Олимпию. Временами попадались целые праздничные караваны, при
проходе которых остальные путники, как пешеходы, так и конные в экипажах,
останавливались, пропуская шествие, колесницы которого часто были украшены
рисунками, позолочены и покрыты дорогими коврами.
Недалеко от входа в священную рощу находилась большая скульптурная
мастерская. В этой мастерской уже несколько лет работал Фидий. Здесь с
помощью Алкаменеса и других учеников, в уединении и тишине, прерывавшейся
каждые пять лет шумом олимпийских игр, он заканчивал свое произведения.
Бежав из веселых Афин, освободившись от всевозможных влияний, сковывающих
цветочными цепями парение его мысли, здесь в одиночестве, окруженный
горами, на берегу священного потока создавал он своего Зевса.
Из мастерской Фидия вышли двое мужчин и пошли вдоль по берегу Алфея.
В одном из них мы узнаем Алкаменеса. Его спутник был знаменитый Поликлет
из Аргоса, соперничавший своими произведениями из мрамора и бронзы с
великим афинянином, но изображавший в своих произведениях только
человеческое и предпочитавший всему статуи атлетов. Его школой была
Олимпия, здесь его взгляд и ум черпали вдохновение у живых, гармонически
сильных образов. Различие художественного направления Фидия и аргивского
соперника закрепило между ними негласное соревнование.
В то время как афинянин думал, что искусство аргивянина начинают
ценить слишком высоко, Поликлет чувствовал себя оскорбленным, что обойдя
его, пелопонесского скульптора, пригласили афинянина с учениками для
создания пелопонесского Зевса. Это была часть того афинского торжества,
которое предсказывала Аспазия, ст
...Закладка в соц.сетях
