Жанр: История
Аспазия
...каменес, оправившийся
первым из троих, - но всякий умный скульптор должен заимствовать у
действительности все прекрасное.
Многие из присутствующих присоединились к мнению Алкаменеса и считали
его счастливым, что он мог найти такую женщину, как эта милезианка,
которая была к нему так снисходительна.
- Снисходительна, - сказал Алкаменес, - я не знаю, что вы хотите этим
сказать, снисходительность этой женщины имеет границы. Спросите об этом
нашего друга, Задумчивого.
Говоря таким образом, Алкаменес указал на юношу, которого раньше
Перикл с Фидием встретили на дороге из Пирея и который в эту минуту входил
во двор.
При этих словах, все присутствующие поглядели на Задумчивого и
улыбнулись, так как не находили ни в его наружности, ни в манерах, ничего
такого, что могло бы сделать его достойным прекрасной женщины. У него был
плоский, приплюснутый нос, и вся наружность не представляла ничего
привлекательного, хотя его улыбка была довольно приятна, несмотря на
толстые губы. Когда в глазах его не было задумчивости, то взгляд их был
ясен и внушал доверие.
- Однако, мы отвлекаемся от нашего предмета, - заметил Фидий, -
Алкаменес и Агоракрит все еще ожидают нашего приговора, а в настоящее
время мы кажется сошлись только в том, что Агоракрит создал богиню, а
Алкаменес - прекрасную женщину.
- Ну, - сказал Перикл, - мне положительно кажется, что не только наш
Алкаменес, но и Агоракрит, как ни кажется его произведение более
божественным, одинаково раздражали бы бессмертных, если бы они глядели на
их произведения взглядом Фидия, так как божественные изображения обоих
одинаково имеют в себе много земного. В сущности все вы, скульпторы,
одинаковы в том отношении, что, предполагая создавать образы богов, в
которых мы думаем видеть одно божественное, в сущности создаете эти
божественные образы только в виде идеальных человеческих образов. Но мне
кажется, что в этом случае нам следовало бы обратиться ко второму ученику
прелестной милезианки, вашему Задумчивому, который также должен вынести
свой приговор.
- Как ты думаешь, - вскричал Алкаменес обращаясь к Задумчивому, -
достойна ли человеческая природа представлять божественные создания?
- Гомер и Гесиод, а также и другие поэты, - сказал Задумчивый, -
называли небо и землю божественными, поэтому мне было бы удивительно, если
бы люди со своими мускулами, кровью и жилами не могли бы быть
божественными. Пиндар, как мне кажется, заходит в этом случае еще дальше.
Кроме того, я помню, что мудрый Анаксагор говорит, что все живое и живущее
божественно, но если вы не желаете слушать этих стариков, то спросите
прекрасную милезианку.
- Я полагаю, - сказал Перикл, - что мы все не против того, чтобы
последовать этому совету, если бы только знали, как устроить так, чтобы
милезианка решила это дело. Может быть Фидий окажет нам эту услугу или
Алкаменес выдаст нам тайну, каким образом можно получить совет этой
красавицы или нам придется довериться Задумчивому?
- Задумчивому... - поспешно вскричал Алкаменес, - будьте уверены, что
он, если только захочет, то сегодня же приведет нам сюда милезианку.
- Если сам Алкаменес указывает нам этот путь, - сказал Перикл, - то,
конечно, нам следует исполнить его совет, но что должны мы обещать ему,
чтобы он сжалился над нами и привел к нам милезианку?
- Это не трудно сделать, - возразил Задумчивый, - не трудно заставить
войти сюда человека, который уже стоит у дверей.
- Так милезианка здесь, вблизи? - спросил Перикл.
- Когда я возвращался с моей прогулки по дороге в Пирей, - отвечал
Задумчивый, - и проходил мимо сада Гиппоникоса, я увидел сквозь ветви
прекрасную милезианку, срывающую ветвь с лаврового дерева. Я спросил ее,
какому герою, мудрецу или артисту предназначается это украшение? Она
отвечала, что тому из учеников Фидия, который окажется победителем в
состязании.
- В таком случае, ты хочешь сделать безграничным счастье победителя,
- сказал я ей, - постарайся же как-нибудь утешить побежденного.
- Хорошо, - отвечала она, - я сорву для него розу.
- Розу!.. - вскричал я, - не слишком ли это много, не думаешь ли ты,
что победитель будет завидовать побежденному?
- В таком случае, пусть победитель выбирает! - вскричала она. - Вот,
возьми лавр и розу и передай их.
- Разве ты не хочешь сама передать их? - сказал я.
- Разве это возможно? - спросила она.
- Конечно, - отвечал я.
- В таком случае, пришли победителя и побежденного сюда, к садовой
калитке дома Гиппоникоса за ветвью лавра и розой.
- Хорошо, - сказал Фидий, - иди и приведи ее сюда.
- Как могу я это сделать, как могу я заставить ее прийти в такое
большое общество мужчин?
- Делай, как знаешь, употребляй какие хочешь средства, но только
приведи ее. Ступай и приведи ее сюда, потому что этого желает Перикл.
Задумчивый повиновался и, через несколько мгновений, возвратился в
сопровождении женщины, в которой чудно соединялась благородная простота и
роскошь форм статуи Алкаменеса.
Перикл сейчас же узнал в ней красавицу, которую видел мельком, идя в
гавань с Фидием.
Она была стройна, и в то же время формы ее были роскошны, походка -
тверда и вместе с тем грациозна. Ее мягкие вьющиеся волосы были
золотистого оттенка. Все лицо было невыразимо прекрасно, но лучше всего
был блеск ее чудных глаз.
Ее платье, из желтого, мягкого виссона, обрисовывало ее чудные формы.
Спереди оно было укреплено на груди аграфом, одна половина верхнего
платья, перекинутая через плечо, спускалась сзади до половины фигуры
красивыми складками. Красивые руки были открыты до плеч. Это был
обыкновенный хитон греческих женщин, который носили иностранки, но ярких и
пестрых цветов, какие носили ионийские и лидийские женщины.
Цвет его был ярко желтый, а подол украшен пестрой вышивкой.
Каштаново-золотистые вьющиеся волосы спускались с затылка, где их
сдерживла пурпурная лента, заколотая греческим трезубцем.
Когда эта очаровательная женщина вошла в сопровождении Задумчивого и
очутилась в кругу большого мужского общества, в числе которого находился
сам могущественный Перикл, она остановилась как бы в нерешимости, но
Алкаменес вышел к ней навстречу, взял ее за руку и сказал:
- Олимпиец Перикл желает видеть прекрасную и мудрую милезианку.
- Как ни велико и ни справедливо мое желание видеть всеми уважаемую
женщину, - сказал Перикл, - ты несправедливо умалчиваешь, Алкаменес, о
том, что первой причиной этого желания было решение спора между
Агоракритом и тобой. Между нами возник спор о том, можно ли представить
богиню в образе прекрасной эллинской женщины - у нас, афинян, людей
благочестивых и преданных богам. Возмущается совесть при мысли, что
смертные могут вызвать зависть в богах, если мы будем представлять
божественное слишком по-человечески. Приятно или нет богам наше искусство
ваяния?
- Мягкость и ясность греческого неба, - начала милезианка
серебристым, очаровательным голосом, - повсюду славятся, и даже варвары
признают божественными любимые произведения эллинов. Боги Эллады не
прогневаются на афинян, если они построят им храм, столь чудный, как эфир,
окружающий их, и создадут такие изображения, красота которых не будет
стоять ниже красоты тех, которые приносят жертвы перед этими
изображениями. Какова страна - таковы и храмы, каков человек - таковы и
его боги! Разве сами Олимпийцы не доказывали много раз, что для них
доставляет удовольствие смотреться, как в зеркало, в души афинян? Разве не
они вдохнули в людей искусство ваяния? Разве не они дали Аттической земле
лучшую глину и самый лучший мрамор для построек и для статуй?
- Действительно, - вскричал Алкаменес, - мы имеем все, кроме
достойного поля деятельности! Я и мои товарищи, - продолжал он, - указывая
на остальных учеников, уже давно стремимся работать, резец в наших руках
горит от нетерпения!
Ропот согласия раздался по всем направлениям в мастерской Фидия при
этом неожиданном обороте разговора.
- Успокойся, Алкаменес, - сказала милезианка с особенным ударением в
словах, - Афины разбогатели, страшно разбогатели, и, конечно, не даром
перевезли через море золотое сокровище Делоса!
При этих словах, красавица чарующим взглядом поглядела на Перикла,
который в это время говорил себе:
- Клянусь богами, волосы этой женщины - само растопленное золотое
сокровище Делоса, которым всем было бы не дорого заплатить за них...
Затем он несколько времени задумчиво стоял, опустив голову, тогда как
взгляды всех были устремлены на него. Наконец он сказал:
- Вы, друзья и покровители искусства, вполне справедливо ожидаете,
что делосское сокровище не напрасно привезено сюда и, если бы не множество
настоятельных нужд, то я прямо и с большим удовольствием, перевез бы
сокровище из Пирея в мастерскую Фидия, но выслушайте, каковым
представляется положение дела для того, кто должен думать и заботиться о
необходимом.
Когда персы явились в нашу страну, то общая опасность соединила всех
эллинов, и, когда была забыта опасность и труды войны, я стал надеяться,
что в мирное время и мирным путем будет продолжаться то, что было вызвано
необходимостью войны. Следуя моему совету, афиняне пригласили остальных
эллинов прислать в Афины своих представителей, чтобы вместе обсудить
потребности и дела для всей Греции.
Я хотел добиться того, чтобы общими средствами были снова
восстановлены все храмы и святилища, разрушенные и сожженные персами, зато
все эллины должны были свободно и в безопасности плавать по всем морям
Эллады, подходить ко всем Эллинским берегам. Из народа мы выбрали двадцать
человек, которые сами принимали участие в битвах с Персами. Какие же
ответы привезли эти посланники? Уклончивые отсюда и отказы оттуда! Но
более всех старалась Спарта поселить недоверие против Афин в родственных
племенах. Таким образом, попытка афинян не удалась, мы должны были
прекратить рассчитывать на помощь других эллинов и убедились, что зависть
наших соперников не уменьшилась.
Если бы мой план удался, то Афины и вся Эллада могли бы спокойно
наслаждаться миром и предаться занятиям искусствами, но так как наш первый
долг - стремиться приобрести большее значение и влияние в Элладе, то мы
должны как можно более дорожить имеющимися у нас средствами, как бы ни
блестящи были они в данную минуту.
Решите сами, можем ли мы, хоть на мгновение, упустить из виду ту
роль, которую должны играть Афины, и употребить имеющееся у нас сокровище
на поддержание искусств, на прекрасное и приятное, а не на полезное?
Так говорил Перикл и, так как мужчины слушали его речь молча, но, как
он мог заметить, не без тайного несогласия, то он продолжал:
- Решите сами дело или предоставьте дать ответ Задумчивому или, если
нам нужно слушать в политических делах и женщин, то спросите эту красавицу
из Милета.
- Если я хорошо понял слова Перикла, - сказал Задумчивый, так как все
остальные молчали, - то великий государственный человек хотел сказать и
установить тот непреложный факт, что Афины должны стараться занять первое
место среди всех греческих государств, но каким путем должны они укрепить
за собой это преимущество, он не сказал.
- Если ты знаешь, какие нужно употребить для этого средства, - сказал
Перикл, - то говори.
- Об этом следует снова спросить прелестную незнакомку, - отвечал
Задумчивый.
Молодая женщина, улыбаясь, взглянула на говорившего, который,
обращаясь к ней, продолжал:
- Ты слышала, как мы говорили, что преимущество одного народа над
другим может быть достигнуто только военной силой и сокровищами или, может
быть, этого можно достигнуть чем-нибудь другим, например, заботами о
прекрасном и добре, стараниями внутренне усовершенствоваться? Ты сама
принадлежишь к людям, стоящим выше других, не можешь ли ты нам сказать
каково твое мнение о предмете нашего разговора?
- Что касается нас, женщин, - ответила милезианка, улыбаясь, - то я
могу сказать, что мы можем достигнуть известности единственно только
благодаря искусству хорошо одеваться, красиво танцевать и прекрасно играть
на цитре.
- Итак, что касается женщин, то вопрос решен, - сказал Перикл, - но
мы афиняне или спартанцы, жители островов или азиаты, как можем мы
приобрести значение единственно роскошными костюмами, умением танцевать
или прекрасной игрой на цитре?
- Отчего же нет? - возразила милезианка.
Эти смелые слова смутили мужчин, но красавица продолжала:
- Но только, вместо того, чтобы красиво одеваться и играть на цитре,
вы можете стараться быть первыми скульпторами, первыми художниками и
поэтами.
- Ты шутишь! - сказала некоторые из мужчин.
- Совсем нет, - улыбаясь возразила красавица.
- Если посмотреть внимательнее, - сказал Гипподам, - то, мне кажется,
что в смелых словах прекрасной милезианки, заставивших нас в первую минуту
улыбнуться, скрывается своя доля правды. Действительно, если красота так
высоко стоит во всем мире, то почему не может народ приобрести славу,
всеобщее уважение, любовь и безграничное влияние, благодаря прекрасному,
как и красивая женщина?
- Но если люди будут заботиться только об одном прекрасном, -
возразил Перикл, - то они могут сделаться слабыми и женственными.
- Слабыми и женственными! - вскричала милезианка. - Вы, афиняне,
слишком мало слабы и женственны! Разве нет между вами некоторых, которые
живут так же грубо, как спартанцы? Несправедливо говорить, чтобы
прекрасное могло портить людей, прекрасное делает людей веселее,
довольнее, добрее, умнее... Что может быть более достойно зависти, как
счастливый народ, на празднества которого люди стекаются отовсюду? Пусть
мрачные и грубые спартанцы заставляют ненавидеть себя! Афины, благоухающие
и украшенные цветами, как невеста, будут приобретать себе сердца любовью.
- В таком случае, - сказал Перикл, - ты думаешь, что пришло уже
время, когда мы должны положить меч и заняться мирными искусствами?
- Дозволь мне высказаться, о, Перикл! - сказала милезианка. - Позволь
мне сказать, когда, по моему мнению, придет время заняться прекрасным?
- Говори, - отвечал Перикл.
- Время совершать великое и прекрасное, - сказала милезианка, -
приходит по моему мнению тогда, когда есть люди, призванные совершать и
то, и другое. Теперь вы имеете Фидия и других мастеров, неужели вы станете
колебаться осуществить их идеи до тех пор, пока они не состарятся в
бездействии? Легко найти золото, чтобы заплатить за прекрасное, но не
всегда можно найти людей, способных осуществить его!
Эти слова были встречены шумом всеобщего одобрения. Бывают взгляды и
слова, которые, как молния, попадают в человеческую душу. Перикл был
поражен в одно и то же время подобным взглядом и подобным словом. Огненный
взгляд упал из очаровательных глаз, огненное слово было произнесено
прелестными устами.
Периклу была известна сила слова, взгляд проник в него, как чудный
огонь, возродивший его душу. Его глаза засверкали, и он про себя повторил
слова милезианки:
- Время совершать прекрасное пришло тогда, когда есть люди, которые в
состоянии совершить его!
- Я должен сказать, - продолжал он вслух, - что слова этой женщины
просветили нас. Никто из нас не мог бы лучше выразить того, что лежит у
нас всех на сердце. Я полагаю, что ты убедила меня и всех находящихся, но,
прекрасная чужестранка, тебе не так легко было бы это сделать, если бы эта
мысль не скрывалась в глубине наших сердец. Однако, прости меня, если я не
совсем согласен с тобой, я полагаю, что мы постараемся сохранить наши
Афины столь же способными к войне и могущественными, каковы они есть
теперь. Но ты права, мы не должны более колебаться сделать то, чему пришло
время, так как ты вполне справедливо говоришь, что мы имеем людей, каких
может быть никогда более не будет. Ты должен быть благодарен этой
красавице, Фидий, что она уничтожила все мои колебания и что ты и твои
ученики, в руках которых, как сказал Алкаменес, резец горит от нетерпения,
скоро выступите, как божественное войско, на борьбу за создание
прекрасного, о котором вы так долго мечтали, к которому так долго
стремились. Уже немало сделано для украшения наших Афин: гавань
перестроена заново; средняя стена почти окончена; строится большая школа
для афинской молодежи. Воздвигнув роскошный храм богам и прекрасные
статуи, мы увенчаем дело обновления, начатое внизу, в Пирее.
Эти слова Перикла были встречены всеобщим одобрением, как
скульпторов, так и остальных гостей.
- Громадные колонны храма, начатого Писистратом в честь Олимпийского
Зевса, лежат в развалинах после падения этого могущественного человека -
не лучше ли было прежде всего докончить его?
- Нет! - поспешно вскричал Эфиалт, - это значило бы увековечить славу
врага народной свободы!.. Пусть какой-нибудь тиран окончит то, что было
начато тираном! Свободный афинский народ оставит лежать в развалинах
памятник Писистрата в знак того, что божественное благословение не может
покоиться на создании деспота.
- Вы слышали друга народа, Эфиалта, - сказал Перикл, - и если вы
слышали Эфиалта, то значит слышали мнение всего афинского народа. На
вершине Акрополя лежит полуразрушенная святыня храма Эрехтея, и
богослужение только с трудом совершается там после персидской войны.
- Нет! - вскричал свободно мыслящий Калликрат. - Этот храм стар и
мрачен, его жрецы и сами изображения богов стары и мрачны!
- Тогда Фидий будет огорчен, - возразил Эфиалт, - ты знаешь, что
старинное, упавшее с неба изображение Афины не должно быть никогда
заменено другим, никогда не должно быть изменено в своем безобразии.
- В таком случае, оставим старых жрецов с их старыми богами
гнездиться в старом храме, - возразил Перикл и попросил Фидия рассказать,
о чем он мечтает с открытыми глазами, когда устремляет взгляд на Акрополь.
Фидий стоял, погруженный в задумчивость. Перикл подошел к нему и
сказал, дотронувшись до его плеча:
- Подумай, пробуди великие мысли, спящие в твоей голове, так как
пришло время осуществить их.
Фидий улыбнулся, затем сказал со сверкающими глазами:
- Иктинос мог бы тебе рассказать, как часто осматривал я вместе с ним
вершины горы и ее террасы, как мы с ним размеряли и рассчитывали и втайне
строили планы, не зная, когда придет час осуществить их.
- Какие же это были планы? - спросили гости.
Тогда Фидий рассказал о том, что уже давно созидалось в его мозгу, и
все слушали его с восторгом.
- Но не будет ли, - сказал один из присутствующих, - подобное
прекрасное произведение испорчено завистью старых жрецов Эрехтея, как это
уже было однажды?
- Мы восторжествуем над этой завистью! - вскричал Эфиалт.
- Сокровище Делоса, - сказал Перикл, - должно быть повергнуто к ногам
богини, оно должно быть спрятано в глубине храма, и, таким образом, на
сверкающей вершине городского холма соединятся вместе могущество и величие
Афин.
Присутствующие отвечали восторженными восклицаниями на последние
слова Перикла. Последний же, как будто вдруг вспомнив что-то, снова
устремил взгляд на лавровую ветвь и розу в руках красавицы.
- Здесь многое решено, - сказал он, - но только не спор Алкаменеса и
Агоракрита. Которой из двух Афродит отдаст преимущество прекрасная
чужестранка?
- Эту статую, - сказала милезианка, бросив взгляд на создание
Агоракрита, - я приняла бы скорей за какую-нибудь более суровую богиню,
хотя бы, например Немезиду...
Агоракрит, который в это время мрачный и недовольный сидел на обломке
камня, горько и насмешливо улыбнулся при этих словах.
- Немезиду! - повторил Перикл, - и действительно, сравнение очень
удачно. Немезида - суровая, гордая богиня, которая всегда мстит за
оскорбления, и в этом произведении Агоракрита, мне кажется, много
свойственных ей черт. Красота этой богини почти ужасающая и угрожающая.
Если афиняне желают поставить у себя в саду изображение Афродиты, то мы
также можем поместить туда и эту, но с позволения Агоракрита эту статую,
изображающую Немезиду, я полагаю, мы лучше поместим в храме этой богини в
Рамносе. Ваятелю будет легко прибавить к своему произведению символы,
соответствующие этой богине.
- Я сделаю это! - мрачно вскричал Агоракрит со сверкающими глазами, -
моя Киприда станет Немезидой...
- Кому же прекрасная незнакомка, - сказал Перикл, - кому же отдашь ты
теперь лавровую ветвь, а кому розу?
- То и другое - тебе, - отвечала милезианка. - Никто из этих двух не
остался ни победителем, ни побежденным, и в эту минуту мне кажется, что
все венки должны быть присуждены человеку, открывшему путь к приобретению
благороднейшей награды.
Говоря это, она подала лавр и розу Периклу. Сверкающие взгляды их
встретились.
- Я разделю лавровую ветвь между обоими юношами, - сказал Перикл, - а
прекрасную душистую розу сохраню для себя.
Говоря это, он разломил лавр на две части и подал обоим, затем,
оглядевшись вокруг, сказал:
- Я надеюсь, что здесь не осталось более недовольных? Только
Задумчивый стоит в каком-то беспокойстве и с серьезным видом глядит перед
собой: скажи нам, нет ли у тебя какого-нибудь недоразумения, друг
мудрости?
- Прекрасная милезианка, - отвечал на это юноша, - доказала нам, что
прекрасное может доставить народу преимущество перед всеми другими, но я
хотел бы знать, так же ли легко достигнуть этого, благодаря добру и
внутреннему совершенству?..
- Я думаю, - возразила милезианка, - что добро и прекрасное - одно и
то же.
- Можешь ли ты показать нам это примером? - перебил ее юноша.
- Примером! - улыбаясь повторила милезианка, - право, я не знаю,
можно ли привести этому пример, но если он придет мне в голову, то я скажу
тебе.
- Совершенно верно, - вмешался Перикл, - мы разрешим этот спор в
другой раз.
Юноша пожал плечами и вышел.
- Мне кажется, он не совсем доволен, - сказал Перикл.
- О нет, - сказал Алкаменес, - я знаю его: он любит рассуждать и
легко раздражается, но его гнев также скоро проходит. У него добрая и
мягкая душа.
- Но как зовут его? - спросил Перикл.
- Сократ, сын Софроника, - отвечал Алкаменес.
- А прекрасная незнакомка, от которой мы так многому научились, как
зовут ее? - продолжал Перикл.
- Аспазия, - отвечал Алкаменес.
- Аспазия, - повторил Перикл, - какое имя! Оно мягко и сладко, оно
тает как поцелуй на губах.
2
Перикл не мог заснуть всю ночь после собрания в доме Фидия. Его
беспокоила мысль о делосском сокровище, с которого должно начаться в
Афинах новое время могущества и счастья. Отголосок речей, которые он
слышал в доме Фидия, звучал в его душе, если же он на минуту забывался
сном, то видел перед собой очаровательный образ милезианки, а чудный блеск
ее прекрасных глаз проникал в глубину его души. Многие планы, которые он
обдумывал уже давно, были разрешены им в эту ночь, многие решения
окончательно приняты.
Задумчиво сидел Перикл утром у себя в комнате, когда к нему вошел его
друг, Анаксагор, знавший с детства Перикла, и, войдя в этот день, мудрый
Анаксагор сразу увидал, что его друга занимают серьезные мысли.
Перикл был, видимо, возбужден: глаза его сверкали лихорадочным
блеском, какой появляется в глазах человека, не спавшего всю ночь.
- Не созван ли сегодня народ на какое-нибудь важное собрание на холме
Пникса? - спросил гость, взглянув в лицо олимпийца, - только в таких
случаях видел я тебя в таком состоянии, как сегодня.
- Действительно, сегодня собирается народ, - сказал Перикл, - и я
должен говорить с ним о важных вещах, а я боюсь, буду ли я достаточно
убедителен...
- Ты ловкий стратег! - вскричал Анаксагор, - ты великий оратор,
которого они называют олимпийцем - так как гром твоей речи имеет в себе
что-то божественное, как гром Зевса, - и ты можешь бояться?!
- Да, боюсь, - отвечал Перикл, - и, уверяю тебя, что я никогда не
поднимаюсь на ораторский камень Пникса, не обращаясь с безмолвной молитвой
к богам, чтобы с моих губ не сорвалось ни одного необдуманного слова, и
никогда, ни на одно мгновение, не забываю, что я говорю с афинянами. Ты
знаешь, в какое нетерпение пришел наконец народ, когда я все требовал
новых средств для возведения средней, соединительной стены и возобновление
Пирея, а теперь Фидий заставляет меня взяться за исполнение нового, еще
более обширного плана. Стремление его и его учеников не будут более
обуздываемы, наши Афины должны украситься давно обдуманными произведениями
этих людей и прославиться на всю Элладу. Ты знаешь, я принадлежу к числу
людей, которые берутся за все новое только после долгих размышлений, но
зато, раз приняв решение, твердо стремятся к цели. Так и в этом деле, я
сначала много думал, но, теперь я, может быть, более горю нетерпением, чем
сам Фидий с его учениками.
- Разве афинский народ не любит искусства? - возразил Анаксагор, - и
разве не получили мы делосского сокровища?
- Я боюсь недоверия, - возразил Перикл, - которое сеют мои тайные и
открытые противники - партия олигархов не совсем подавлена - ты знаешь
также, что у нас немало врагов всего светлого и прекрасного, ты сам на
себе испытал это с тех пор, как в первый раз выступил между колоннами
Агоры, чтобы проповедовать
...Закладка в соц.сетях
