Жанр: История
Аспазия
...х
Аркадии, даже в шумной Олимпии, она будет, так думал Перикл - снова
принадлежать только ему одному.
Приготовления к путешествию были быстро окончены и вскоре всезнающая
сестра Кимона могла рассказывать всем афинянам, что Перикл собирается
оставить Афины и что его возлюбленная Аспазия, которая впрочем хорошо
делает, что скрывается от стыда, преследующего ее в Афинах, не хочет
расстаться с ним. Нашлись многие, которые смеялись над этой неразлучностью
обоих, но нашлись другие, которые втайне завидовали ей.
Рабы и мулы были посланы вперед до Коринфа, чтобы служить для
путешествия оттуда по трудно проходимым тропинкам Пелопонеса.
Как легко вздохнули оба, когда оставили за собой некогда столь
любимые Афины!
Они нашли широкую элевсинскую дорогу, наполненную путниками. Многие
сердобольные люди складывали в храмах богов дороги плоды и другие съестные
припасы, чтобы голодные путники могли подкрепиться.
- Мы, эллины - народ любящий путешествия, - говорил Перикл Аспазии, -
щедрое гостеприимство и веселые празднества влекут нас из одного места в
другое и, как ты видишь, о путниках заботятся везде.
Многие цветущие роскошные города привлекали взгляды наших путников:
сначала Элевсин - священный город мистерий, где, по желанию Перикла,
только что был построен Иктиносом новый роскошный храм для элевсинских
тайн; затем Мегара, город Дорийцев, вид которого пробудил в уме Аспазии
неприятные воспоминания.
Ее прелестное личико омрачилось. Она молчала, но незабываемое
огорчение и незаслуженный позор вызвали на ее глазах слезы.
Перикл понял и сказал:
- Успокойся, твои враги - также и мои: Мегара заплатит за свое
преступление.
Приехав в многолюдный Коринф, Перикл остановился в доме своего друга,
Аминия, принявшего с большими почестями его и его супругу.
Как Афины находились под покровительством богини Паллады, так и
Коринф имел свою покровительницу - Афродиту. Помещенный на высоком холме,
ее храм был виден далеко с моря. Тысячи гиеродул - жриц богини,
очаровательных дочерей веселья, жили в ограде храма, на вершине горы,
которая спускалась к долине искусственными террасами, на которых
помещались сады и жилища для приезжавших.
С этой вершины - средоточия эллинских земель и морей - Перикл и
Аспазия осматривали чудные горные вершины: видели на севере снежную
вершину Геликона; приветствовали горный хребет Аттики и с не меньшим
удовольствием видели вдали белеющую вершину афинского Акрополя. На юге
взгляды их останавливались на вершинах Аркадии.
Это созерцание было прервано шумом, производимым гиеродулами,
прогуливавшимися невдалеке.
- У вас в Афинах, - сказал хозяин, сопровождавший Перикла и Аспазию,
бросив взгляд на красавицу, - у вас в Афинах вы не увидите подобного
служения богам и, может быть, вы даже не хотите видеть в этих женщинах
жриц, но у нас они с давних времен, пользуются большим уважением и
почестями.
Эти веселые девушки, служащие Афродите, этой матери любви, принимают
участие во всех городских празднествах и поют на них пэаны в честь
Афродиты. К ним обращаются, прося их быть заступницами перед
богиней-покровительницей нашего города... Вы улыбаетесь, а между тем, вы,
афиняне, думаете же, что многим обязаны Афине Палладе; у вас общество
богато и могущественно, у нас же - отдельные граждане. Каждый в
отдельности Крез, царь у себя и радуется имуществу, приобретенному
торговлей или путешествием.
Мы не стремимся к общему богатству или могуществу, мы не тратим наших
сокровищ на постройку крепостей и кораблей, но мы живем спокойно и думаем,
что удобно жить может только отдельный человек, а не все общество.
Эти слова коринфянина произвели глубокое впечатление на Перикла,
хотя, по-видимому, он не обратил на них внимания. Он поглядел на горы
Пелопонеса и через некоторое время сказал, обращаясь с улыбкой к Аспазии:
Какое большое значение имеет то, что нас здесь, на пороге сурового
Пелопонеса, еще встречают образчики эллинской жизни, достигшей высшего
роскошного развития. Кто мог бы подумать, являясь из веселых, ученых,
аристократических Афин или из веселого Коринфа, славящегося
очаровательными гиеродулами, что совсем недалеко отсюда, по ту сторону
перешейка, на вершинах Аркадии живет пастушеский народ в древней простоте;
что по ту сторону гор живут спартанцы или мрачные мессенийцы, подобно
львам или волкам, скрывающиеся в глубоких оврагах или мрачных лесах. Какой
ареной дикой геройской силы служит с древних времен эта страна!
По ту сторону гор, по тропинкам Пелопонеса, ходили Геракл и Персей,
на свои геройские подвиги, побеждали львов, боролись со змеями и дикими
птицами. И до сих пор, в Нимее, физическая сила ценится выше всего.
Со всей Эллады сюда стремятся люди, желающие получить геройские
лавры. Мрачен, угрожающ и суров кажется Пелопонес, волны Стикса недаром
орошают подножие его мрачных гор; но мы желаем пренебречь этими ужасами,
желаем войти в логовище львов и, если мы сделались слишком слабы, то
приобретем новые силы и закалимся в этих суровых местах.
- С каких пор, - улыбаясь спросила Аспазия, - Перикл стал восхищаться
и даже завидовать грубой и простой жизни людей, живущих по ту сторону
перешейка? Но успокойся, друг мой, предоставь им бороться, как они желают
- над этими мрачными горными вершинами не сияет, как над афинским
Акрополем, победный свет Афины Паллады!
Со своей большой свитой оставили на следующий день путешественники
Коринф, весело стремясь в страну дорийцев через аргосские горы.
Аспазия, по большей части, не садилась в носилки, которые Перикл
приказал сделать для нее и которые несли через горы рабы или вьючные
животные, она предпочитала ехать на муле, рядом с супругом. Таким образом
они путешествовали, весело разговаривая, мимо горных лесов, мимо ручьев.
В наиболее мрачных местах, взгляд Аспазии почти с беспокойством
вглядывался в кусты - не скрывается ли в них мрачная фигура злодея.
Тогда Перикл улыбался и весело говорил:
- Не бойся ничего, Аспазия, уже давно дикие гиганты исчезли отсюда,
мы должны бояться в этих горах и долинах только змей, так как ты должна
знать, что случилось недалеко отсюда, когда кормилица положила маленького
мальчика на траву...
После довольно продолжительного путешествия, путники очутились на
пологой равнине Инаха и увидали между двумя серыми вершинами гор,
знаменитый по преданиям, город Агамемнона.
Странное чувство овладело путниками и их взгляды остановились на
серых вершинах Микен, как будто отыскивая следы царства гордых Пелопидов и
других неразрушенных остатков домов циклопов, их могил и древних пещер.
Когда они приблизились к Микенам, стало уже смеркаться. Они стояли на
скалистой возвышенности, но не желали спускаться вниз к жилищам нескольких
микенцев, еще живших в давно разрушенном и опустелом городе Атридов.
Однако Перикл и Аспазия решились провести ночь вблизи этих знаменитых
остатков прошлого.
Взошедшая луна освещала горные вершины Аргоса и долины до самого
залива своим серебристым светом. Хотя и утомленные, Перикл и Аспазия не
могли устоять против привлекательности этого волшебного лунного света: они
черпали новую силу в своем возбуждении.
Еще немного дней тому назад они были среди шума Афин, а теперь стояли
на развалинах Микен, окруженные блеском лунной ночи и мертвым молчанием
пустынных аргосских гор. Дух Гомера веял над ними; в дуновении ветра, в
шелесте вершин деревьев они как будто слышали легкий отголосок его
бессмертных песнопений героев.
Полная луна, освещавшая вершины гор, напоминала им огонь, некогда
зажженный на этих вершинах, на одной за другой, чтобы дать знать о победе
эллинов над Илионом и донести это известие до города Агамемнона, где дикая
Клитемнестра, вместе с Эгистом, ожидали возвращения победителя, готовя ему
тайную смерть. И среди этих опустевших развалин города, лежавших перед
ними в гробовом молчании, было осуществлено это убийство. Эти стены
заглушили предсмертное хрипение возвратившегося домой повелителя
народов...
Перикл и Аспазия шли по обрывистому краю городского холма со
множеством выступающих и вдающихся углов и дошли до знаменитых Львиных
ворот города Атридов. Через эти же ворота вошли они в город и стояли перед
стенами дворца, в котором жили Атриды, но теперь только развалины
указывали им, где помещались царские покои.
Они продолжали прогулку и на склоне горы увидели перед собой еще
неразрушенное, круглое здание, служившее в одно и тоже время
казнохранилищем и склепом для Пелопидов.
Когда Перикл с Аспазией приблизились к этому зданию, они были
испуганы громадной человеческой фигурой, лежавшей у ворот и
полуприподнявшейся при приближении посторонних. Этот человек напоминал
фигуры героев Гомера, вооружившихся обломками скал, которые позднейшие
потомки не могли приподнять с земли.
Перикл заговорил с ним и заметил после нескольких слов, что имеет
дело с одним из множества бродящих в горах Аргоса нищих. Он был одет в
жалкие лохмотья, его смуглое лицо загорело от ветра и непогоды: такой,
может быть, вид имел много вытерпевший Одиссей, когда после
кораблекрушения был, наконец, выброшен на берег.
Старый седой нищий говорил, что он хранит сокровища Атрея и что без
его позволения, никто не должен приближаться к дверям сокровищницы. Он
начал говорить о неслыханных богатствах, до сих пор еще скрывающихся в
тайниках этой сокровищницы, которые сделают нашедшего их богатейшим
смертным, предводителем и царем всей Эллады, наследником и приемником
Агамемнона.
- Конечно, в древние времена, - смеясь сказал Перикл Аспазии, -
Микены славились, как богатейший эллинский город, но я думаю, что
микенское золото давно перешло в Афины и нам нечего его искать, тем не
менее этот горный склеп Атридов непреодолимо влечет меня. Веди нас,
сегодня же, в сокровищницу, которую ты охраняешь, - продолжал он,
обращаясь к нищему. - Мы - афиняне, и приехали в горы Аргоса, чтобы
почтить прах божественных Атридов.
Затем он приказал нескольким рабам зажечь факелы.
Нищий, на которого обращение Перикла, видимо, произвело впечатление,
молча изъявил готовность быть проводником. Сильной рукой он отодвинул
громадный камень, лежавший перед входом и совершенно загромождавший его.
Но нелегко было пробраться через развалины под глубоко спускавшиеся в
землю своды.
Через большие двери Перикл и Аспазия вошли в высокое мрачное круглое,
со сводами, помещение, стены которого были возведены совсем особенным
образом: камни были положены все уменьшающимися кругами и сходились
наверху в круглый свод. Они нашли следы прежней бронзовой обивки стен,
любимого украшения тех времен, о которой говорил сам Гомер: "как должны
были сверкать такие стены при свете факелов!" но бронзовая обивка, по
большей части, была отодрана и каменные стены оставлены непокрытыми.
Из этой круглой комнаты Перикл и Аспазия через узкую дверцу прошли в
комнату, высеченную в скале и представлявшую многоугольник.
- Смелая мысль, - сказал Перикл, - была проникнуть под этот каменный
свод, посещаемый тенями прошлого.
Аспазия слегка вздрогнула, но почти сейчас же улыбнулась и ей пришла
в голову мысль провести ночь в тысячелетнем склепе Пелопидов, отдохнуть
над прахом Атрея и Агамемнона.
Против этого было сделано много возражений, но, наконец, приступили к
исполнению этой смелой мысли: на каменном полу маленькой пещеры были
разостланы ковры и на них приготовлены постели; в круглой большой комнате
расположился нищий, рабы поместились у внутреннего входа.
Наконец Перикл и Аспазия остались одни во внушающем страх высеченном
в скале покое. Свет факела, укрепленного в землю, мрачно отражался от
сплошных каменных стен; вокруг царствовало молчание смерти, истинное
молчание склепа.
- В эту ночь, - сказал Перикл, - здесь, мысль о смерти и уничтожении
является передо мной, как бы в живом образе, в своем титаническом
могуществе. Как нежно, изменчиво кажется все живое, и как грубо и прочно,
несмотря на руку времени, кажется нам то, что мы называем бездушным; Атрей
и Агамемнон давно исчезли и мы, может быть, вдыхаем в себя невидимые атомы
их праха, но эти мертвые стены, воздвигнутые теми людьми, окружают нас еще
сегодня и, может быть, будут существовать еще и тогда, когда другие будут
вдыхать в себя атомы нашего тысячелетнего праха.
- Я не совсем согласна с тобой, о, Перикл, - возразила Аспазия, - я
нахожу, что мимолетное, но живое человеческое существование имеет полное
основание считаться завидным, сравнительно с бессознательной жизнью того,
что мы считаем бездушным. Падающая скала погребет под собой цветы, но
цветы снова оживают каждую весну и, наконец, по прошествии тысячи лет,
камень превращается в пыль, а цветы продолжают цвести. Точно также жизнь
погребенных лежит под городскими развалинами, но среди них же возрождается
новая жизнь и то, что кажется первоначально мимолетным - в
действительности вечно.
- Ты права, - согласился Перикл, - жизнь скоро бы утомилась и надоела
бы самой себе, если бы ей дали неизменяемость смерти. Неизменяемость есть
то же, что смерть, только перемена есть жизнь.
- Разве геройский дух Агамемнона, - продолжала Аспазия, - не
возрождается в тысячах героев? Разве любовь Париса и Елены не вечно живет
в бесчисленном множестве влюбленных пар?
- Жизнь вечно приходит и уходит, - отвечал Перикл, - и в вечных
изменениях снова возрождается, но уверены ли мы, что при этом исчезновении
и возвращении она не теряет части своей древней силы? Может быть все в
мире похоже на ряд камней в своде этого склепа, которые, хотя и
повторяются, но круг становится все уже. Геройский дух Агамемнона как
будто возвратился и мы покорили персов, но мне кажется, что мы немного
уступаем героям Гомера.
- Многое, - отвечала Аспазия, - возвращаясь может быть слабее, но
разве ты не знаешь, что многое напротив, развивается сильнее и полнее.
Искусство, исчезнувшее вместе с этими развалинами, возвратилось и создало
чудные стены Парфенона.
- Но уверена ли ты, - возразил Перикл, - что когда разрушится
Парфенон и статуя Паллады разлетится в куски, то искусство возродится еще
лучше?
- Об этом пусть заботятся позднейшие поколения, - ответила Аспазия.
- Ты говорила также о любви Париса и Елены, - продолжал Перикл, - и о
том, что она возрождается в тысячах влюбленных...
- Разве ты в этом сомневаешься? - спросила Аспазия.
- Нет, но я думаю, что любовь и только любовь не потеряла своей силы,
своей свежести и прелести.
- Любовь и преданность, - весело добавила Аспазия.
- Да, - повторил Перикл. - Конечно, я может быть недостоин отдохнуть
даже одну ночь над прахом героев Гомера, но если я должен завидовать
геройским почестям Ахилла, то, во всяком случае, я делю счастье Париса,
обладая прелестнейшей эллинской женщиной.
Тон, которым говорил Перикл не вполне согласовывался с его словами,
казалось, как будто он сомневается, должен ли человек, отказавшийся от
славы Ахилла, довольствоваться счастьем Париса, но с очарованием
прелестнейшей эллинской женщины Аспазия умела внушить те мысли, которые
желала возбудить в мужественной душе Перикла.
Ее глаза сверкали волшебным блеском в мрачном гроте, яркая краска ее
щек, казалось, отражалась на стенах пещеры; факелы, которые сначала мрачно
сверкали, как может быть те, которые были зажжены на погребении убитого
Агамемнона, вдруг ярко засветились, как брачные факелы; луч красоты
превратил самый склеп в брачный покой и вечная свежесть жизни и любви
взяла верх над ужасом смерти и уничтожения, над тысячелетним прахом
Атридов...
Когда Перикл и Аспазия оставили место своего ночного отдыха и вышли
из мрачной комнаты в скале, солнце весело светило, но окружающие их
развалины города Атридов были не менее пустынны и молчаливы, как и ночью,
только коршун неподвижно парил в небе, широко распустив над Микенами свои
огромные крылья.
В то время как раб принес вино и легкую закуску, Перикл обратился к
Аспазии с вопросом, не видала ли она какого-нибудь сна в склере Атридов.
- Да, - отвечала она, - бог сна перенес меня в Илион, я видела Ахилла
и он до сих пор, как живой, стоит у меня перед глазами. Это был дико
прекрасный юношеский образ, с почти динамическим видом, высокий и
стройный, с правильными чертами лица, обрамленного темными локонами, с
черными, как уголь глазами, почти круглыми, что при всем благородстве
черт, придавало лицу что-то похожее на голову горгоны, с тонкими, крепко
стиснутыми губами, с выражением юношеской прелести и дикой, почти
нечеловеческой, геройской силы. Таким видела я его, стоящим на корабле и
одним своим воинским криком, вызывавшим ужас на стенах Илиона.
- И мне также снился сон из гомеровских времен, - сказал Перикл, - но
странная вещь, я видел не героев, а Пенелопу и, что еще всего страннее, я
видел ее не такой, какой ее описывает Гомер, как верную, ожидающую
Одиссея, жену, а как юную невесту, освещенную блеском предания,
прелестнейшего чем все, что говорит о ней Гомер. Ты, конечно, знаешь
предание о сватовстве Одиссея, как спартанский царь Икарий, обещал Одиссею
руку своей дочери, Пенелопы, в надежде, что последний останется в
Лакедемоне. Но когда это не удалось, то он хотел взять обратно свое слово,
уже в то время, когда Одиссей вез невесту к себе в Итаку, и когда на
требования отца возвратить ее, Одиссей просил девушку объявить согласна ли
она добровольно следовать за ним или хочет возвратиться к отцу, в Спарту,
то Пенелопа ничего не отвечала, но стыдливо закрыла лицо, тогда Икарий
отпустил ее и на том месте, где это произошло, воздвигнул статую
девственного стыда. Какой прелестный образ эта молодая, краснеющая и
закрывающая лицо свое свое в девственном стыде, Пенелопа! И этот-то
девственный образ приснился мне сегодня ночью.
Так рассказывали Перикл и Аспазия друг другу свои сны, виденные им
над прахом Атридов и полушутя, полусерьезно говорили, не имеют ли
какого-нибудь таинственного значения эти сны.
Они еще бросили взгляд с развалин Микен вниз, в долину Инаха и на
старый Аргос, затем продолжали путь, чтобы перейти из Аргосских гор в
Аркадские.
Перикл и Аспазия находили удовольствие проходить пешком большие
пространства по зеленеющим лесным тропинкам.
До сих пор Аспазия привыкла отдыхать только на подушках, теперь она
узнала, что возможно отдохнуть и на зеленой траве, на мху и на осыпавшихся
иглах пихт. Часто, когда она таким образом опускалась отдохнуть, Перикл
делал знак рабу, который приносил свиток, заключавший в себе стихи Гомера
и Аспазия, по просьбе мужа, читала ему своим сладким, звучным голосом. Они
не желали посетить бывшего царства Атридов без его певца и, действительно,
с тех пор, как они увидели эти развалины, перед ними, как живые, вставали
все образы, описанные Гомером.
Время от времени между ними затевался спор: Перикл чересчур
воодушевлялся восхвалением патриархального, героического периода, тогда
как Аспазия, напротив того, искала своих идеалов скорей в будущем, чем в
прошедшем.
- Гомер, - сказал один раз Перикл, - мне кажется, говорит ту
замечательную вещь, что человек некогда был животным и лишь мало-помалу
сделался человеком. У него, даже в Одиссеи, видно это превращение, у него
повсюду человечность одерживает победу над грубостью и зверством, повсюду
видна эта борьба человечества с еще не вполне побежденными остатками
зверства. Он показывает нам в диких лестригонах и циклопах чем некогда мы
были. Он сопоставляет чувства этих полулюдей с благородными человеческими
чувствами, с гостеприимными фэаками и, чтобы уберечь человечество от
обратного движения к зверству, он старается как можно ближе связать людей
с богами. Афина, богиня ума, облагороженная человечеством деятельная сила,
есть постоянная спутница и советница его героев. Он проповедует
человечность, у него она выражается в чистой поэзии; все предметы у него
парят в чистом эфире. Ни чьими устами возвышенная простота не говорит
более красноречиво.
Тут Аспазия перебила Перикла.
- Позволь, - сказала она, - у тебя вырвалось слово, которое ты, может
быть, охотно возьмешь обратно. Гомер совсем не прост, по крайней мере не
прост в том смысле, как были просты скульпторы до Фидия, с Гомером поэзия,
если можно так выразиться, выходит в полной чистоте из головы Зевса, его
речь богата и благозвучна, его описания так же торжественны, как и живы, а
в Илиаде и Одиссее есть места, риторическую прелесть которых не мог
превзойти ни один из позднейших писателей. А его слог? Неужели речи,
которыми негодующего Ахилла снова заставляют принять участие в битве и его
ответ, не есть мастерское произведение?
- Да, твои слова - истина, - согласился Перикл, - однако, несмотря на
это, Гомер, в известном смысле, обладает тем, что я называю благородной
простотой. Может быть это тайна высочайшего искусства, благодаря которой
живописный, богатый стиль еще более выставляет эту богатую простоту и
соединяет прелесть настоящего с вечной свежестью природы...
После нескольких дней пути, наши путешественники очутились в
скалистых горах страны пастухов, Аркадии.
Они проходили по горам, в сопровождении местных пастухов, которые
служили им не только проводниками, но и защитниками. Они видели над собой,
высоко в воздухе, парящих орлов, видели стаи журавлей, но ни один дикий
зверь, выходящий из своего логовища только ночью, не попадался им на пути;
им попадались только во множестве покрывающие почву лесов Аркадии
черепахи.
Когда путники проходили через высокие, поднимавшиеся почти до
облаков, плоскости, им представлялся чудный вид на всю Элладу, они видели
вдали, покрытые снегом вершины гор.
Однажды, когда они проходили через горные вершины, Перикл обратился к
Аспазии со словами:
- Ты дрожишь от холодного, утреннего ветра!
- Нет, меня пугает это темное, пустынное одиночество, - отвечала она.
- Мне кажется, как будто мы путешествуем не по эллинской земле, как будто
нас оставили все эллинские боги.
В это мгновение взгляд Перикла остановился на золотом облачке,
видневшемся на севере, на краю горизонта. Он обратил на него внимание
Аспазии. Золотое облачко немного увеличилось, но продолжало твердо стоять
на месте и отличалось от окружающих его. Мало-помалу, оно стало
становиться явственнее и принимать более твердые очертания; оно приняло
вид золотой равнины, по которой путешествуют блаженные боги. И,
действительно, когда взошло солнце и яснее обозначились линии далеких гор,
путешественники заметили, что это не неподвижное облако, а покрытая снегом
вершина далекой горы, освещенная еще невидимым для них солнцем.
- Я полагаю, что это вершина фракийского Олимпа - горы богов, -
сказал Перикл Аспазии. - Ты видишь, что эллинские боги еще не оставили
нас. Эти вершины гор, как будто посылают нам привет в нашем одиночестве.
- Они хотят нам сказать, - улыбаясь возразила Аспазия, - "не
забывайте нас и все прекрасное в мрачной стране дорийцев".
Скоро, однако, путешественники спустились из холодной плоской
возвышенности, в богатую лесами и источниками, западную часть Аркадии.
Здесь текло бесчисленное множество горных речек, то шумящих, то тихо
журчащих, спускаясь с лесистых вершин. Все было покрыто яркой зеленью:
высоко поднимали к небу свои вершины буки, дубы и платаны; в долинах
раздавалось мычанье стад; повсюду путешественники замечали, что находятся
в пределах царства лесного бога, носящего на плечах золотую шкуру лисицы,
повсюду встречались им его деревянные статуи, повсюду виднелись его следы,
висели в честь него на ветвях платана звериные шкуры; у источников
попадались статуи нимф, воздвигнутые пастухами и увешанные приношениями.
Перикл и Аспазия проходили через высокие дубовые леса, сквозь ветви
которых редко проникали лучи солнца; все окружающее было им так ново, так
чудесно, они никогда не представляли себе ничего подобного.
Однажды, проходя по лесу, путешественники услышали странный, резкий
шум ветвей.
- Я припоминаю, что слышал об одном аркадском дубовом лесе, - сказал
Перикл, - лесе, называемым Пелагом или морем, потому что его вершины
шумят, как море, может быть, мы проходим по этому лесу?
Но местные проводники объяснили путешественникам, что шум леса не
есть обыкновенный шум и в то же время указали на небо, которое, незадолго
до того, было совсем ясно, теперь же сделалось матово-стального цвета.
Аркадийцы говорили, что приближается гроза.
Путешественники ускорили шаги, чтобы еще до начала грозы добраться до
места, где предполагали провести ночь. Но скоро шум вершин превратился в
дикий рев, деревья затрещали; по небу неслись небольшие обрывки облаков,
гонимые ветром. Солнце, еще недавно ярко сверкавшее, глядело с неба, как
большое желтое пятно. Ветер срывал листья и мелкие ветви, усыпая ими
тропинки. Наконец, начали падать крупные капли дождя, через несколько
минут превратившегося в ливень.
Путешественники бросились под ветви громадного дуба; вдруг раздался
сил
...Закладка в соц.сетях
