Жанр: История
История России с древнейших времен
...е, шитые золотом с жемчугом, херувим и серафим, индитью,
золотом шитую всю, а другую из белчатой паволоки, а в малых алтарях обе
индитьи из белчатой паволоки, евангелие, окованное все золотом с дорогими
камнями и жемчугом, деисус на нем скован из золота, цаты большие с
финифтью, другое евангелие волочено оловиром; два кадила - одно серебряное,
другое медное; икона местная св. Георгия была написана на золоте;
на эту икону князь положил гривну золотую с жемчугом, другая икона, Богородицы,
была также написана на золоте, и на ней было монисто золотое с
дорогими камнями; двери в церкви были медные; князь начал расписывать
эту церковь и расписал уже все три алтаря, начали было расписывать и
шею, но не окончили по причине княжеской болезни; колокола были слиты
такие удивительные на слух, что подобных не было во всей земле.
Что касается ремесел вообще, то из рассказа летописцева о населении
Холма Галицкого мы видим, какие были главные, самые нужные из них - это
мастерство оружейное и металлическое; начали, сказано, собираться в Холм
седельники, лучники, тульники и кузнецы железа, меди и серебра; в Новгороде
встречаем щитника и серебряника; ибо что касается других ремесел,
например сапожного, портного, то, по всем вероятностям, они отправлялись
в домах слугами. О мебели, удобствах домашней жизни, расположении и украшении
жилищ мы не имеем почти никаких известий и должны заключить, что
домашний быт отличался по-прежнему простотою. Богатый волынский князь
Владимир Василькович, который построил столько городов, церквей, так их
богато украсил, лежал во время болезни своей на соломе. О богатстве московских
князей можем иметь понятие по их завещаниям, где упоминается об
иконах, дорогих платьях, цепях, редко - о дорогом оружии, о нескольких
сосудах столовых, и все это в таком небольшом количестве, что не могло
занимать много места, легко могло быть спрятано, собрано, увезено. Но
если так было у князей, то чего же мы должны искать у простых людей? У
последних, кроме самой простой и необходимой рухляди, нельзя было ничего
сыскать, ибо все, что получше и подороже, хранилось в церквах как местах,
наименее подвергавшихся пожарам и разграблениям. Жилища располагались,
как видно, по-прежнему; вот описание пожара, бывшего в доме тверского
великого князя Михаила Ярославича: загорелись сени, и сгорел двор
княжой весь; но божиею милостию проснулся сам князь Михаил и выбросился
в окно с княгинею, а сени полны были княжат и боярченков, которые тут
спали, и сторожей было много, но никто не слыхал. О княжеских одеждах
упомянуто было выше; относительно платья простых людей встречаем названия:
охабни, опашни, шубы, вотолы, сарафаны, чупруны, котыги; из украшений:
перстни, колтки, цепочки (золотые враные). О пище нет подробностей;
узнаем только, что бедные употребляли в пищу овсяные хлебы. Обратимся к
состоянию нравственному.
Начавши описывать состояние религии и церкви в предшествующий период,
мы должны были упомянуть о противодействии, которое христианство встретило
на финском севере от язычества, от волхвов; в описываемое время мы
не видим более подобных явлений; замечаем, напротив, успешное распространение
христианства в финских пределах. Еще под 1227 годом летописец
говорит о крещении корел; но земля последних скоро стала спорною между
новгородцами и шведами; этот спор давал кореле возможность менять зависимость
от одного народа на зависимость от другого, причем менялась и
вера. Без соперничества распространялось православие на северо-востоке:
здесь апостолом зырян, или пермяков, явился св. Стефан, сын устюжского
причетника и постриженик ростовский; вероятно знакомый еще в Устюге с
языком зырянским, Стефан приготовился к своему апостольскому подвигу
тем, что изобрел азбуку и перевел нужнейшие богослужебные книги на язык
зырянский. Несмотря на все препятствия со стороны ревнителей язычества,
дело Стефана увенчалось успехом: на месте разрушенных требищ языческих
он основал церкви, при церквах - училища для детей. Стефан был поставлен
епископом в Пермь; о характере его деятельности в этом звании можно заключить
из следующих слов "Плача земли Пермской на смерть Стефана", помещенного
в житии его: "Теперь мы лишились доброго промышленника и ходатая,
который богу молился о спасении душ наших, а князю доносил наши жалобы,
хлопотал о наших льготах, о нашей пользе; пред боярами и всякими
властями был нашим теплым заступником, часто избавлял нас от насилий,
работы и тиунской продажи, облегчал от тяжкой дани Самые новгородцы, ушкуйники,
разбойники слов его слушались и не воевали нас". Преемниками
св. Стефана были епископы Исаак и Питирим: последний был взят в плен вогулами
и умерщвлен. Если вследствие татарского ига мы видели один пример
отступничества в Зосиме, или Изосиме, то зато встречаем известия о крещении
татар; так, например, под 1390 годом летописец говорит, что били
челом великому князю Василию Димитриевичу в службу три татарина, ханские
постельники, желая принять христианство: митрополит Киприан сам крестил
их, нарекши имена: Анания, Азария, Мисаил.
Во главе русской церкви по-прежнему находятся митрополиты; но деятельность
их в описываемое время гораздо заметнее, чем прежде; тому две
главнейшие причины: период предшествовавший характеризуется господством
родовых княжеских отношений и происходивших отсюда усобиц; духовенство
могло противодействовать этим усобицам, утишать их, но не могло действовать
открыто и с успехом против причины усобиц, против господствующего
обычая: мы видим, как летописец, лицо, бесспорно, духовное, принимает
сторону дядей против племянников; таковы были господствующие представления
о праве княжеского старшинства в целом русском народе, в целом русском
духовенстве; если бы митрополиты, приходившие из Византии, и враждебно
смотрели на такое представление, то их мнение, как чужеземцев, не
могло иметь большого авторитета, и здесь, именно в этой чуженародности
митрополитов, заключалась вторая главная причина их не очень заметной
деятельности. Другого рода явлениями характеризуется описываемое время;
оно характеризуется борьбою между старым и новым порядком вещей,
борьбою, которая должна была окончиться единовластием: при этой борьбе
духовенство не могло оставаться равнодушным, оно должно было объявить
себя в пользу того из них, который обещал земле успокоение от усобиц,
установление мира и порядка. Но кроме этой знаменитой борьбы внимание
духовенства, митрополитов должны были обратить на себя другие, новые,
важные отношения, именно: отношения татарские, литовские и отношения к
изнемогающей Византии, которые должны были принять новый характер. Таким
образом, важность событий описываемого времени, сменивших однообразие и
односторонность явлений периода предшествовавшего, событий, имевших тесную
связь с интересами церкви, должна была вызвать духовенство к сильной
деятельности, и сюда же присоединилось теперь то важное обстоятельство,
что митрополиты начинают являться русские родом; действительно, нельзя
не заметить, что самая значительная деятельность в описываемое время
принадлежит троим митрополитам из русских: Петру, Алексею, Ионе.
Мы видели, что в Константинополе не согласились на разделение русской
митрополии, на поставление особого митрополита для Северной Руси во Владимир
Клязьменский, но важное значение, с каким явилась Северная Русь
при Андрее Боголюбском и Всеволоде III, заставило киевских митрополитов
обратить на нее особенное внимание и отправляться во Владимир для умирения
тамошних князей с князьями южными, для поддержания согласия между
двумя половинами Руси, согласия, необходимого для поддержания единства и
в церковном управлении. После 1228 года и после татарского разгрома,
когда значение Киева и Южной, приднепровской Руси пало окончательно,
митрополиты киевские и всея Руси должны были обратить еще большее внимание
на Северную Русь, и вот под 1250 годом встречаем известие о путешествии
митрополита Кирилла II (родом русского) из Киева в Чернигов, Рязань,
землю Суздальскую и, наконец, в Новгород Великий. Но потом опять
мы видим Кирилла во Владимире, в 1255 и при похоронах Александра Невского
в 1263 году; после этого он ездил в Киев; о возвращении его оттуда
летописец говорит под 1274 годом; в том же году Кирилл созывал собор во
Владимире для исправления церковного; наконец, перед кончиною Кирилл является
опять из Киева в Суздальской земле и умирает в Переяславле Залесском
в 1280 году, в княжение Димитрия Александровича, но погребен в
Киеве. Если мы на основании этих известий и не имеем еще права сказать,
что Кирилл перенес кафедру из Киева во Владимир, то по крайней мере видим,
что он несколько раз является на севере, и очень вероятно, что он
жил здесь если не долее, то столько же, сколько и на юге; и если Кирилл
II не сделал того, что обыкновенно приписывается митрополиту Максиму,-
не перенес пребывания с юга на север, то по крайней мере приготовил явление,
необходимое по всем обстоятельствам; любопытно также известие о
кончине Кирилла в Переяславле Залесском: здесь мы можем видеть также необходимый
по обстоятельствам шаг со стороны митрополита всея Руси, можем
видеть предпочтение города, в котором живет сильнейший князь, городу,
главному только по имени.
Кирилл не дожил до важного для Северной Руси события - открытия
борьбы между сыновьями Невского: старшим Димитрием и младшим Андреем; но
он оказал участие в одном также значительном событии, именно - в борьбе
великого князя Ярослава Ярославича с Новгородом: вследствие его посредничества
новгородцы помирились с князем. С другой стороны, при Кирилле
определились отношения ордынские; все русские были обложены данью, исключая
духовенство; другим следствием терпимости татар было то, что в самом
Сарае, столице ханов, учреждается православная епископская кафедра в
зависимости от русского митрополита; в 1261 году Кирилл поставил в Сарай
епископом Митрофана; под 1279 годом встречаем известие, что сарайский
епископ Феогност в третий раз возвратился из Царя-града, куда посылали
его митрополит Кирилл и хан Менгу-Тимур, к патриарху и императору с
письмами и дарами, известие любопытное, показывающее значение русского
сарайского епископа для христианского востока.
Преемником Кирилла был Максим, родом грек; нет известий, чтоб Кирилл
ездил в Орду, но Максим отправился туда немедленно по приезде в Киев из
Константинополя. Сначала Максим показал, что столицею митрополии русской
должен остаться Киев; сюда в 1284 году должны были явиться к нему все
епископы русские. В следующем году видим его на севере, даже в Новгороде
и Пскове; но во время знаменитой усобицы на севере между Александровичами
мы не слышим о митрополите: он остается в Киеве; быть может, эта усобица
и удерживала его на юге, потому что, как скоро она приутихла, Максим
переселился совершенно из Киева во Владимир, пришел с клиросом и
совсем житьем своим, по выражению летописца; последний приводит и причину
переселения: митрополит не хотел терпеть насилия от татар в Киеве; но
трудно предположить, чтобы насилия татарские в это время именно усилились
против прежнего. Таким образом, Максим сделал решительный, окончательный
шаг, которым ясно засвидетельствовал, что жизненные силы совершенно
отлили с юга на север, и действительно, до сих пор, если Киев потерял
прежнее значение и благосостояние, то значение и благосостояние
поддерживалось еще на юго-западе, в Галиции, на Волыни; но по смерти Даниила,
Василька и Владимира Васильевича и здесь оставалось мало надежды
на что-нибудь сильное и прочное.
Максим не долго прожил на севере: не оказавши нравственного влияния,
посредничества в усобице между сыновьями Невского, он хотел воспрепятствовать
усобице между князьями московским и тверским, но старания
его остались тщетны; он умер в 1305 году, и преемником ему поставлен был
Петр, родом русский, из Волыни. После поставления своего Петр только
проездом остановился в Киеве и спешил на север: но и здесь пробыл недолго,
отправился опять на юг. В Брянске он уговаривал князя Святослава,
чтоб тот поделился волостями с племянником или даже оставил бы ему все,
бежал бы из города, а не бился. Неизвестно, шел ли Петр далее Брянска на
юг и было ли прекращение брянской усобицы главною целию его поездки туда;
всего вероятнее, что святитель возвратился из Брянска на север, во
Владимир, ибо под следующим годом встречаем в летописи известие, что он
не пустил тверского княжича Димитрия Михайловича идти войною на Новгород
Нижний; впрочем, за правильность порядка годов в летописных сборниках
ручаться нельзя; очень может быть, что митрополит был в Брянске и уговаривал
тамошнего князя, когда ехал в первый раз из Киева во Владимир;
после мы не встречаем известий о поездках св. Петра на юг. Митрополит
Кирилл колебался между севером и югом; Максим переехал с клиросом и со
всем житьем своим на север; Петр сделал новый шаг: Владимир, где поселился
Максим, был столицею старшего князя только по имени; каждый князь,
получавший старшинство и великое княжение Владимирское, оставался жить в
своем прежнем наследственном городе, и шла борьба за то, которому из
этих городов усилиться окончательно, собрать Русскую землю, и вот Петр
назнаменует это окончательное торжество Москвы, оставаясь здесь долее,
чем в других городах, и выбравши Москву местом успокоения своего на старости
и местом погребения своего. Любопытно видеть, как во все это время
митрополиты, тогдашние представители духовного единства Руси, не имеют
постоянного пребывания, странствуют то с юга на север, то с севера на юг
и на севере не пребывают постоянно во Владимире: св. Петр, по словам автора
жития его, проходил места и города и, полюбивши московского князя
Иоанна Даниловича, стал жить в Москве долее, чем в других местах. Это
движение митрополитов всего лучше выражает то брожение, то переходное
состояние, в котором находилась тогда Русь, состояние, прекратившееся с
тех пор, как средоточие государственной жизни утвердилось в Москве, чему,
как мы видели, много содействовало расположение св. Петра к этому
городу или его князю. Во сколько этому расположению к Москве способствовали
неприязненные отношения Твери и ее епископа Андрея к св. Петру, мы
определить не можем; но мы не должны упускать этого обстоятельства из
внимания. Подобно Максиму, и Петр должен был отправиться в Орду: это
случилось по смерти хана Тохты, когда со вступлением на престол Узбека
все обновилось, по выражению летописца, когда все приходили в Орду и
брали новые ярлыки, и князья и епископы. Петр был принят в Орде с
большою честию и скоро отпущен на Русь. Еще в самом начале, когда определились
татарские отношения, наложена была дань на всех, за исключением
духовенства: последнему дан был ярлык, свидетельствующий об этом освобождении.
В дошедшем до нас ярлыке Менгу-Тимура именно говорится о жалованных
грамотах духовенству первых ханов, которых грамот Менгу-Тимур не
хочет изменять; следовательно, ярлык Менгу-Тимуров мы имеем полное право
считать одинаковым со всеми прежними ярлыками; в нем хан обращается к
баскакам, князьям, данщикам и всякого рода чиновникам татарским с объявлением,
что он дал жалованные грамоты русским митрополитам и всему духовенству,
белому и черному, чтоб они правым сердцем, без печали, молили
бога за него и за все его племя и благословляли их: не надобна с них ни
дань, ни тамга, ни поплужное, ни ям, ни подводы, ни война, ни корм; не
надобна с них никакая пошлина, ни ханская, ни ханшина, ни князей, ни
рядцев, ни дороги (сборщика податей), ни посла, никоторых пошлинников
никакие доходы; никто не смеет занимать церковных земель, вод, огородов,
виноградников, мельниц, зимовищ и летовищ; никто не смеет брать на работу
или на сторожу церковных людей: мастеров, сокольников, пардусников;
никто не смеет взять, изодрать, испортить икон, книг и никаких других
богослужебных вещей, чтобы духовные не проклинали хана, но в покое за
него молились; кто веру их похулит, наругается над нею, тот без всякого
извинения умрет злою смертию. Братья и сыновья священников, живущие с
ними вместе, на одном хлебе, освобождаются также от всяких даней и пошлин;
но если отделятся, из дому выйдут, то дают пошлины и дани. А кто из
баскаков или других чиновников возьмет какую-либо дань или пошлину с духовенства,
тот без всякого извинения будет казнен смертию. Но с воцарением
Узбека, как было упомянуто, надобно было брать новые ярлыки, т. е.
снова платить за них, и митрополиту Петру дан был новый ярлык на его
имя. Этот ярлык одинаков с Менгу-Тимуровым, только многословнее; прибавлено
то, что митрополит Петр управляет своими людьми и судит их во всяких
делах, не исключая и уголовных, что все церковные люди должны повиноваться
ему.
Преемник Петра, грек Феогност, приехал на север, когда уже борьба
между Москвою и Тверью кончилась, когда Тверская область была страшно
опустошена, князь ее в изгнании и московский князь первенствовал без соперника.
Новому митрополиту не оставалось ничего более, как последовать
примеру своего святого предшественника, и Феогност, по словам летописца,
сел на месте св. Петра, стал жить на его дворе в Москве, что другим
князьям было не очень сладостно. Мы видели, какого важного союзника имел
Калита в Феогносте, который страхом отлучения заставил псковичей отказаться
от покровительства Александру тверскому. Но, покончивши дела на
севере, Феогност должен был спешить на юг, где в последнее время произошла
важная перемена; вместо многих отдельных, мелких, слабых князей,
потомков Рюрика, здесь господствовал теперь сильный князь литовский Гедимин,
язычник, но не гонитель христианства. Вследствие этого события
отношения всероссийского митрополита к Юго-Западной Руси должны были
принять новый характер: прежде можно было оставить юг для севера, пренебрегая
неудовольствием многих, слабых, разделенных князей, если бы они
решились выразить неудовольствие на отсутствие митрополита; но теперь
могущественными князьями литовскими пренебрегать было нельзя, и Феогност
долго живет на Волыни, потом встречаем известие о поездке его туда же в
другой раз, и это известие нельзя не привести в связь с другим одновременным
известием о насилиях поляков на Волыни, о гонениях на православие;
притом удаление киевского митрополита на север уже заставляло думать
на юге об избрании особого митрополита, который, по известным нам
обстоятельствам, должен был иметь пребывание в Галицкой Руси, а не в
Днепровской. До нас дошли письма константинопольского императора к митрополиту
Феогносту, к великому князю Симеону московскому, к волынскому
князю Любарту об уничтожении Галицкой митрополии, установленной прежним
патриархом. В Орду Феогност должен был ездить два раза; во второй раз
его ждали там большие неприятности: какие-то русские люди насказали хану
Чанибеку, что митрополит русский получает огромный доход, что у него
множество золота, серебра и всякого богатства и что ему ничего не стоит
платить ежегодную дань в Орду. Хан потребовал этой дани от Феогноста, но
тот вытерпел тесное заключение, раздарил хану, ханше и князьям много денег
и остался при прежних льготах.
Мы видели, что, начиная с Кирилла II, до сих пор митрополиты из русских
и из греков, так сказать, чередуются: после русского Кирилла видим
грека Максима, потом опять русского Петра и потом опять грека Феогноста.
Как избирались все эти митрополиты, русские и греки, по предложению или
по согласию каких русских князей ставились они - мы знаем мало. Но мы
знаем подробности о выборе преемника Феогностова. При князе Юрии Даниловиче
выехал из Чернигова в Москву боярин Федор Плещеев; сын его, Елевферий-Симеон,
крестник Иоанна Калиты, с двенадцатилетнего возраста начал
вести себя монахом и на двадцатом году постригся в московском Богоявленском
монастыре под именем Алексия. Прославившись духовною жизнию,
Алексий был взят митрополитом Феогностом в наместники, должность которого
состояла в суде над церковными людьми; после двенадцатилетнего исправления
этой должности Феогност поставил Алексия епископом во Владимир
и еще при жизни своей благословил его себе в преемники на столе митрополичьем,
и отправлены уже были от великого князя и митрополита послы в
Царьград к патриарху, чтоб тот имел в виду Алексия и не ставил никого
другого в митрополиты русские. Когда Феогност умер, Алексий отправился в
Царьград на поставление; но там, не дожидаясь известия из Москвы, уже
поставили в митрополиты Романа и, не решаясь отказать московскому князю,
поставили потом и Алексия и обоих отпустили в Русь: сотворился мятеж во
святительстве, чего прежде никогда не бывало на Руси, говорит летописец;
от обоих митрополитов начали являться послы к областным владыкам, и была
везде тяжесть большая священническому чину. Таким образом, теперь в самом
Константинополе указано было на то, что прежде здесь же было отвергнуто,
именно разделение русской митрополии; надобно было испоместить
двух митрополитов, и, когда Алексий пришел в Москву, Роман отправился на
Литовскую и Волынскую землю. Но Алексий, посвященный в митрополиты киевские
и всея Руси, не мог отказаться от Киева; он поехал туда в 1358
году; но, когда через год возвратился в Москву, Роман явился в Твери;
здешний владыка Феодор не захотел с ним видеться и не оказал ему никакого
почета; но князья, бояре и некоторые другие, по словам летописца, давали
ему потребное; особенно большую честь оказал и богатые дары дал ему
князь Всеволод Александрович холмский. Такое поведение Всеволода объясняется
легко: Всеволод враждовал с дядею Васильем Михайловичем, на стороне
которого был московский князь и митрополит Алексий; Всеволод же нашел
помощь в Литве у зятя своего Олгерда, посредничеству которого, без
сомнения, Всеволод был обязан тем, что дядя уступил ему треть отчины;
Всеволод возвратился из Литвы и Тверь в то самое время, когда приезжал
туда и митрополит Роман; очень вероятно, следовательно, что последний
приезжал с Олгердовым поручением примирить князей и добыть Всеволоду волость;
но если бы и не так было, то понятно, что Всеволод, родственник и
союзник Олгерда, должен был оказывать всякое расположение митрополиту,
признаваемому в земле Литовской.
Нам не нужно повторять здесь сказанного выше о могущественном содействии
св. Алексия московским князьям в утверждении их власти над другими
князьями. Недаром великий князь Симеон завещал своим братьям не
слушаться лихих людей, но слушаться владыки Алексея да старых бояр, которые
отцу их и им добра хотели: и Тверь и Нижний испытали, как св.
Алексий хотел добра сыновьям и внукам своего крестного отца Иоанна Калиты.
Не будучи греком, Алексий умел поддержать постоянное расположение к
себе и к Москве двора и патриарха константинопольского. Патриарх писал к
Донскому об особенном расположении своем к ному и брату его Владимиру, о
гневе своем на других князей русских, им неприязненных. В другой грамоте
патриарх писал, что он не снимет проклятия, наложенного митрополитом
Алексием на некоторых князей русских, до тех нор, пока они не исполнят
всех условий и пока митрополит не напишет, что они раскаялись, ибо эти
князья дали великому князю страшную клятву выступить вместе против врагов
веры. Смоленский князь Святослав жаловался, что митрополит предал
его проклятию; патриарх отвечал, что поступок митрополита справедлив,
ибо Святослав помогал Олгерду против Москвы. Князь тверской жаловался
также на митрополита и требовал суда с ним; патриарх отвечал, что считает
неприличным князю судиться с митрополитом пред послом патриаршим.
Слава благочестивой жизни русского митрополита достигла и Орды: жена хана
Чанибека, Тайдула, заболевши глазами, прислала в Москву просить Алексия,
чтоб посетил ее; св. Алексий поехал в Орду, и ханша получила исцеление.
Алексий хотел видеть и преемником своим мужа, славного своею святостию,Сергия,
игумена, основателя Троицкого монастыря, но смиренный инок
отказался от власти; а между тем в Константинополе не хотели дожидаться
московского избранника: туда с разных сторон приходили жалобы на то, что
митрополит покинул юг для севера; польский король Казимир, владея Галицкою
Русью, требовал для нее особого митрополита грозя в противном случае
обращать русских в латинскую веру. Угроза подействовала, и в Константинополе
поставили особого митрополита для Галича, подчинив ему епархии -
Холмскую, Туровскую, Перемышльскую и Владимирскую на Волыни. С другой
стороны, Олгерд литовский писал жалобы к патриарху, что Москва обидела
шурина его, Михаила тверского, зятя, Бориса нижегородского, другого зятя,
Ивана новосильского, побрала много городов; жаловался, что митрополит
благословляет московского князя на такие поступки по благословению
патриаршему, не приезжал ни в Литву, ни в Киев, снимает крестное целование
с перебежчиков из Литвы в Москву; Олгерд требовал другого митрополита
киевского на Смоленск, на Тверь, на Малую Россию, на Новосиль, на
Нижний Новгород. И вот по просьбам юго-западных русских князей в Константинополе
поставили им митрополита Киприана, родом серба, с условием,
чтоб по смерти митрополита Алексия он был митрополитом всея России. Но
понятно, что если в Литве хотели своего митрополита, то в Москве хотели
также своего. Ни в Москве, ни в Новгороде, ни во Пскове не признали Киприана,
и он принужден был отправиться на житье в Киев: опять повторилось,
следовательно, прежнее явление, опять указывалась возможность ра
...Закладка в соц.сетях
