Жанр: История
История России с древнейших времен
...ти царевы тайны неправедно
и блазнено есть, а еже бо молчати дела божия, ино беду наносить душе
своей. Убо и аз боюся дела божия таити, воспоминая муку раба онаго, иже
приимше талант господень и в земле скрывый... Буди же се написание всем
нам причащающимся благословение от бога и святаго гроба, и от святых
мест сих; мзду бо много равну приимут с ходящими до св. града Иерусалима
и видевшими святые сии места. Блажени бо видевше и веровавше; треблажении
бо не видевше и веровавше... Но бога ради, братие и отцы и господие
мои, сынове Рустии! Не зазрите моему худоумию и грубости моей; да не будет
ми в похуление написание се. Не меня для, грешнаго человека, но святых
для мест прочитайте с любовию и верою, да мзду приимете от бога нашего
Иисуса Христа".
Стефан новгородец говорит, что войдешь в Царьград, как в дубраву какую,
и без доброго провожатого ходить нельзя. Наши странники записывали
без разбора все, что им говорили эти провожатые, записывали и о жабе,
которая, по улицам ходя, смертию людей пожирала, а метлы сами мели:
встанут люди рано - улицы чисты, и многое тому подобное.
Один из спутников митрополита Исидора описывал путешествие во Флоренцию.
И здесь любопытны впечатления, произведенные на русского человека
западными городами и западною природою: "Город Юрьев (Дерпт) велик, каменный,
таких нет у нас; палаты в нем чудные, мы таких не видывали и дивились.
Город Любек очень дивен, поля, горы вокруг великие, сады прекрасные,
палаты чудные с позолоченными верхами; товара в нем много всякого;
воды проведены в него, текут по всем улицам, по трубам, а иные из
столпов, студены и сладки". В монастыре Любском путешественники видели
мудрость недоуменную и несказанную: как живая стоит Пречистая и Спаса
держит на руках; зазвенит колокольчик - слетает ангел сверху и сносит
венец, кладет его на Пречистую; потом пойдет звезда как по небу, и, глядя
на нее, идут три волхва, перед ними человек с мечом, за ними другой с
дарами. В Любеке же наш путешественник видел колесо на реке, воду берет
из реки и пускает во все стороны; другое колесо тут же, небольшое, мелет
и сукна ткет. В Люнебурге поразил его фонтан: среди города столпы устроены
из меди позолоченной чудесные! У каждого столпа люди приряжены тоже
медные, текут из них всех воды сладкие и холодные - у иного изо рту, у
другого из уха, а у третьего из глаза, текут шибко, точно из бочек; люди
эти поят водою весь город и скот, проведенье вод этих очень хитро, и
стекание несказанное. В Брауншвейге удивили его крыши домов: крыты домы
досками из камня мудреного, который много лет не рушится. Нюренберг показался
хитрее всех прежде виденных городов: сказать нельзя и недомысленно.
Но Флоренция лучше еще Нюренберга: в ней делают камки и аксамиты
с золотом, сукна скарлатные, товару всякого множество и садов масличных,
где делают деревянное масло; о колокольнице флорентийской недоумевает
ум. В Венеции по всем улицам воды и ездят в барках; церковь св. Марка
каменная, столпы в ней чудные, гречин писал мусиею. О хорватах путешественник
заметил, что язык у них с Руси, а вера латинская. Другой спутник
Исидора, инок Симеон суздалец, составил описание Флорентийского собора:
"Повесть инока Симеона иерея суздальца, како римский папа Евгений составлял
осьмый собор с своими единомысленники". Симеон не был доволен поведением
Исидора во Флоренции; вот что он говорит о своем сопротивлении
митрополиту и гонениях, которые он за то потерпел от последнего: "Исидор
митрополит остался в Венеции и пересылался с папою, да ходя по божницам,
приклякал (приседал) по-фряжски, и нам приказал то же делать; но я много
раз с ним за это спорил, и он меня держал в большой крепости. Тогда я,
видя такую неправду и великую ересь, побежал в Новгород, из Новгорода в
Смоленск". Смоленский князь выдал Симеона Исидору, который посадил его в
темницу, в железа, и сидел он всю зиму в одной свитке, на босу ногу, потом
повезли его из Смоленска в Москву.
Продолжали переводить с греческого: митрополит Киприан перевел "Лествицу"
св. Иоанна и толкование на нее; переводили Андрея Критского, Златоуста,
преп. Нила, св. Исаака Сирина, преп. Максима. Впрочем, большая
часть переводов совершена была не в России, а на Афоне, в русском Пантелеймоновом
и сербском Хиландарском монастырях, переводились и сочинения
позднейшие, иногда ничтожные по содержанию. Под 1384 годом читаем в летописи:
того же года переведено было слово святого и премудрого Георгия
Писида - Похвала богу о сотворении всякой твари. Это поэма "Миротворение"
Георгия Писида, митрополита никомидийского, писателя VII века; переводчиком
был Димитрий Зоограф. От XIV века дошел до нас список Пчелы,
сборника или антологии, составленной по известным греческим антологиям
Максима Исповедника и Антония Мелиссы (Пчелы); антологии эти обыкновенно
начинаются выписками из Евангелия, Апостола, творений св. отцов, и вслед
за ними идут выдержки из писателей языческих - Исократа, Демокрита,
Аристотеля, Ксенофонта, Платона и др. Из Болгарии и Сербии перешли в
Русь и сочинения апокрифические, разного рода повести, особенно привлекательные
для людей, стоящих на той степени образования, на какой стояли
русские люди в описываемое время. Рассказы новгородских путешественников
подали повод и к русскому оригинальному сочинению подобного рода; многие
новгородцы рассказывали, что видели на дышащем море червь неусыпающий,
слышали скрежет зубный, видели реку молненную Морг, видели, как вода
входит в преисподнюю и опять выходит трижды в день. Судно новгородца Моислава
прибило бурею к высоким горам, и вот путешественники увидали на
горе деисус, написан лазорем чудным, и свет был на том месте самосиянный,
такой, что человеку и рассказать нельзя, солнца не видать, а между
тем светло, светлее солнца, на горах слышались ликования, веселые голоса;
один новгородец взбежал на гору, всплеснул руками, засмеялся и
скрылся от товарищей, то же сделал и другой; третьему привязали веревку
к ноге, и когда стащили его насильно с горы, то он оказался мертв. Эти
рассказы вместе с известиями, почерпнутыми из других, также мутных источников,
заставили новгородского архиепископа Василия писать к тверскому
епископу Феодору послание о рае.
Сказания о Китоврасе и т.п. переписывались, а в богослужебных книгах
ощущался недостаток; в житии св. Димитрия Прилуцкого говорится, что братия
жаловалась ему на недостаток книг; во Пскове не было настоящего церковного
правила, митрополит Киприан посылал туда устав службы Златоустого
и Василия, чин крещения и венчания; в списки вкрадывались разности,
искажения: тот же митрополит Киприан писал, что в толстых сельских сборниках
много ложного, посеянного еретиками на соблазн невеждам, например
молитвы о трясавицах.
Что касается литературы светской, то до нас дошли от описываемого
времени исторические песни, сказания и летописи. Из первых дошла песня о
Щелкане Дудентьевиче, замечательная по взгляду на татар и на поведение
ханских баскаков в Руси. Хан Узбек, творящий суд и расправу, изображается
так: "Сидит тут Азвяк - суды рассуживает и ряды разряживает, костылем
размахивает по бритым тем усам, по татарским тем головам". Узбек жалует
своих родственников русскими городами, не жалует одного Щелкана, потому
что тот находится в отсутствии, в земле литовской, где "брал он дани невыходы,
царские невыплаты, с князей брал по сту рублев, с бояр по пятидесяти,
с крестьян по пяти рублев, у которого денег нет, у того дитя
возьмет, у которого дитя нет, у того жену возьмет, у которого жены-то
нет, того самого головой возьмет". Возвратившись в Орду, Щелкан просит
Узбека пожаловать его Тверью старою, Тверью богатою; Узбек соглашается,
но с условием, чтоб Щелкан прежде заколол любимого своего сына, нацедил
чашу горячей крови и выпил бы ее. Щелкан исполняет условие и приезжает в
Тверь судьею: "А немного он судьею сидел: и вдовы-то бесчестити, красны
девицы позорити, надо всеми наругатися, над домами насмехатися". Тверичи
принесли жалобу своим князьям, которые называются братьями Борисовичами,
и потом пошли с поклоном и подарками к Щелкану, тот загордился, повздорил
с тверичами, которые и растерзали его.
Содержание украшенных сказаний составляют подвиги самых знаменитых
князей, самые важные события в жизни народной, счастливые или бедственные,
наконец, события, особенно поразившие воображение современников какими-нибудь
чудесными обстоятельствами. Если прежде содержанием исторических
песен и слов служили подвиги князей и богатырей против печенегов
и половцев, то мы должны ожидать, что в описываемое время это содержание
будет заимствовано из борьбы с татарами, сменившими половцев. На западе,
для Новгорода и Пскова, шла также опасная борьба со шведами, ливонскими
немцами и Литвою; в этой борьбе прославились два князя - Александр новгородский
и Довмонт псковский; и вот мы видим, что подвиги их служат
предметом особенных украшенных сказаний.
Сочинитель сказания о великом князе Александре был современник и
приближенный человек к своему герою: сам Александр рассказывал ему о
подробностях Невской битвы. Мы уже воспользовались прежде этими подробностями;
теперь же приведем начало сказания в образец слога: "О велицем
князе нашем Александре Ярославиче, о умном и кротком и смысленом, о
храбром, тезоименитом царя Александра Македоньскаго, подобнике царю
Алевхысу (Ахиллесу) крепкому и храброму, сице бысть повесть о нем. О
господе бозе нашем, аз худый и грешный и малосмысленный покушаюся написати
житие святаго и великаго князя Александра Ярославича, внука великаго
князя Всеволода. Понеже слышахом от отец своих, и самовидец есмь
възраста его, и рад бых исповедал святое и честное житие его славное; но
яко же Приточник рече: в злохитру душю не внидеть мудрость... Аще груб
есмь умом, но молитвою св. богородице и поспешением св. великаго князя
Александра начаток положю. Сей бе князь великый Александр богом рожен от
отца боголюбива и мужелюбца, паче же и кротка, великаго князя Ярослава
Всеволодича и от матери святыя великия княгини Феодосии. Яко же рече
Исаия пророк: тако глаголеть господь: князи аз учиняю, священи бо суть,
аз вожу я в истину; без божия повеления не бе княжение его. И възраст
его паче инех человек, глас его яко труба в народе, лице же его бе яко
Иосифа Прекраснаго, сила же его бе вторая часть от сил Самсоня; и дал
ему бе бог премудрость Соломоню, храбрость же яко царя римского Еуспасьяна".
Сказание о благоверном князе Довмонте и о храбрости его отличается
большею простотою.
К борьбе Новгорода со шведами относится также любопытный литературный
памятник - рукописание Магнуша, короля свейского. Мы видели, что шведский
король Магнус Ерихсон предпринимал крестовый поход против Новгорода;
поход этот, грозивший сначала большою опасностию новгородцам, не удался;
в отечестве Магнуса ждали бедствия: сначала он должен был вести войну с
родными сыновьями, потом был свергнут с престола вельможами, которые
провозгласили королем племянника его от сестры, Амбрехта Мекленбургского;
Магнус был взят в плен, освободился только через пять лет и кончил
жизнь в Норвегии в 1374 году. Эти известия о плачевной судьбе короля,
который грозил такою опасностию православию, были причиною появления в
Новгороде "Магнушева рукописания", которое начинается обычною формою
русских завещаний: "Я, Магнус, король шведский, нареченный во св. крещении
Григорий, отходя от света сего, пишу рукописанье при своем животе и
приказываю своим детям, своей братье и всей земле Шведской: не наступайте
на Русь на крестном целовании, потому что нам не удается". Следует
исчисление неудачных шведских походов на Русь, от Биргерова до Магнусова.
"После похода моего, - продолжает Магнус, - нашла на нашу землю
Шведскую погибель, потоп, мор, голод и междоусобная брань. У меня самого
отнял бог ум, и сидел я целый год заделан в палате, прикован на цепи;
потом приехал сын мой из Мурманской (Норвежской) земли, вынул меня из
палаты и повез в свою землю Мурманскую. Но на дороге опять поднялась буря,
потопила корабли и людей моих, самого меня ветер носил три дня и три
ночи, наконец принес под монастырь св. Спаса в Полную реку; здесь монахи
сняли меня с доски, внесли в монастырь, постригли в чернецы и схиму,
после чего живу я три дня и три ночи: а все это меня бог казнил за мое
высокоумие, что наступал на Русь вопреки крестному целованию. Теперь
приказываю своим детям и братьям: не наступайте на Русь на крестном целовании;
а кто наступит, на того бог, и огонь, и вода, которыми я был
казнен; а все это сотворил мне бог к моему спасению".
Сказания, относящиеся к борьбе с татарами, начинаются рязанским сказанием
о Батыеве нашествии. Заслышав приход безбожного царя Батыя, великий
князь рязанский Юрий Игоревич послал за своими родственниками: за
князем Олегом Игоревичем Красным, Давыдом Игоревичем муромским, за сыном
своим, князем Федором Юрьевичем, за пронским князем Всеволодом и за прочими
князьями местными, боярами и воеводами. Князья решили на совете
послать князя Федора Юрьевича с дарами к Батыю, чтоб не воевал Рязанской
земли. Князь Федор отправился и был принят ласково Батыем; но тут один
вельможа рязанский шепнул хану, что у Федора жена красавица; татарин
стал добиваться, чтоб Федор показал ему жену свою; но тот отвечал: "Когда
нас одолеешь, то и женами нашими владеть будешь". Батый велел убить
Федора; жена его Евпраксия стояла вместе с сыном Иваном на превысоких
хоромах, когда один из дядек Федоровых явился к ней с вестию о гибели
мужа; услыхав эту весть, княгиня вместе с сыном бросились с хором на
землю и убились до смерти. Тогда князь Юрий выступил с братьею против
татар, и произошла сеча злая и ужасная: один бился с тысячами, двое - со
тьмами. Первый пал князь Давыд Игоревич; тогда князь Юрий вскричал в горести
души своей: "Братия моя милая, дружина ласковая, узорочье и воспитание
рязанское! мужайтесь и крепитесь!" Удальцы и резвецы рязанские бились
крепко и нещадно, так что земля стонала; наконец сильные полки татарские
одолели, князья были все перебиты, кроме одного Олега Игоревича,
который попался в плен, бранью отвечал на убеждения Батыя отатариться и
был рассечен на части; Рязань взята, вся земля Рязанская опустошена.
Тогда является вельможа рязанский Ипатий Коловрат, бывший все это время
в Чернигове, где брал дань на великого князя рязанского (?). Ипатий собрал
1700 человек дружины и нечаянно ударил на татар, которых начал сечь
без милости. Батый испугался; когда привели к нему пятерых пленных, то
он спросил их: "Какой вы веры, из какой земли? зачем мне так много зла
наделали?" Пленники отвечали: "Мы веры христианской, рабы великого князя
Георгия Игоревича, из полку Ипатия Коловрата, посланы от князя Игоря
Игоревича рязанского тебя, сильного царя, почтить и честно проводить; не
сердись, государь, что не успеваем чаш наливать на великую силу татарскую".
Батый подивился ответу их мудрому и послал шурина своего Таврула
на Ипатия с полками сильными. Таврул похвалился, что приведет Ипатия живого,
но вместо того сам был рассечен пополам Ипатием. Тогда татары навели
на этого крепкого исполина множество саней с нарядом (?) и тут едва
одолели. Когда труп Ипатия принесли к Батыю, то хан сказал: "Ну, брат
Ипатий! Гораздо ты меня потчевал, с малой дружиною многих богатырей побил;
если бы ты у меня такую службу служил, то держал бы я тебя против
своего сердца". Князь Игорь Игоревич был в это время в Чернигове, у тамошнего
князя Михаила Всеволодовича. Возвратясь в родную землю, он начал
хоронить трупы и так плакал над побитою братьею: "Возопи горьким гласом,
вельми ревыи, слезы от очию изпущающи яко струю силну, утробою располающи,
в перси руками бьющи и гласом же яко труба рати поведающим, яко органь
сладко вещающе. И рече сице: почто не промолвыте ко мне цвете мои,
и прекраснии виногради мои многоплоднии уже не подасте сладость души моея;
кому приказываете мя, солнце мое драгое рано заходящиа, месяц мои
краснои скоропогибшии, звезды восточны, почто рано зашли есте" и проч.
Составилось сказание и о смерти Батыя. Батый вошел в Венгрию и осадил
город Варадин, стоящий среди земли Венгерской; около этого города мало
простых деревьев, но все деревья виноградные. Среди города стоял столп
высокий каменный, на столпе укрывался король Власлав, или Владислав, король
венграм, чехам, и немцам, и всему Поморью. Были венгры прежде в
православии, потому что приняли крещение от греков; но не успели на своем
языке грамоты сложить, и соседние римляне присоединили их к своей
ереси. И король Владислав повиновался римской церкви до тех пор, пока не
пришел к нему св. Савва, архиепископ сербский, который обратил его к
греческому закону; но Владислав исповедовал этот закон тайно, боясь
восстания от венгров. И вот, когда Батый осадил Варадин, Владислав не
пил, не ел, все молил Христа бога, да преложит гнев на милость. Однажды
он увидел со столпа, что сестра его бежала к нему в город, но была перехвачена
татарами и отведена к Батыю. С тех пор Владислав начал еще
усерднее молиться: слезы текли из глаз его, как быстрины речные, и, где
падали на мрамор, проходили насквозь, так что и теперь видны скважины на
мраморах. И вот является к нему какой-то человек, светлый и страшный, и
говорит ему: "Ради слез твоих дает тебе бог победу над Батыем; ступай
сейчас же на него". Вестник исчез; но у башни стоял конь оседланный, никем
не держимый, и на коне секира. Владислав немедленно сел на коня,
взял секиру в руки и повел дружину свою на стан Батыев, а у Батыя тогда
было мало войска, потому что все татары его разошлись в загоны. Находившиеся
в стане татары побежали пред Владиславом; побежал и сам Батый с
сестрою королевскою, но был настигнут Владиславом, который сам сразился
с ним. Королевна стала помогать Батыю; тогда Владислав возопил к богу о
помощи, одолел Батыя и убил его вместе с сестрою своею. Венгры расположились
в стане Батыевом и хватали татар, возвращавшихся из загонов: добычу
отнимали, самих предавали смерти, но кто хотел креститься, тех оставляли
в живых. И на память последнему роду воздвигнуто было на городовом
столпе изваяние: сидит король Владислав на коне, в руке держит секиру,
которою убил Батыя и сестру свою. В основе сказания лежит истинное
происшествие - поражение татар при осаде Ольмюца чешским воеводою, Ярославом
Штернбергским; и по чешскому поэтическому преданию, от руки Ярослава
погиб в битве сын хана Кублая. Нет сомнения, что сказание это составилось
на юге и принесено к нам на север известным сербом, Пахомием
Логофетом.
Великое событие, которым началось освобождение Северо-Восточной Руси
от татар, - Куликовская битва не могла остаться без особенного описания.
И действительно, составилось первоначальное сказание, вполне сходное по
характеру своему со сказанием об Александре Невском, проникнутое религиозным
чувством, вследствие чего приводятся в полноте молитвы, которые
произносит главное действующее лицо, помещены благочестивые рассуждения
и восклицания самого писателя; при описании самого дела нет подозрительных
подробностей. В таком виде первоначальное сказание внесено в некоторые
летописи; оно начинается так: "Прииде ордынский князь Мамай с
единомышленники своими, и с всеми прочими князьми ордынскими, и с всею
силою татарьскою и половецкою, и еще к тому рати понаимовав, бесермены,
и армены, и фрязи, черкасы, и ясы, и буртасы; также с Мамаем вкупе в
единомыслии в единой думе и литовьский Ягайло со всею силою литовьскою и
лятскою, с ним же в одиначестве Олег Иванович, князь рязанский, с всеми
сими съветники поиде на великаго князя Дмитрея Ивановича и на брата его
Володимера Андреевича. Но хотя человеколюбивый бог спасти и свободити
род крестьянский, молитвами пречистыя его матере, от работы измаилтеския,
от поганаго Мамая, и от сонма печестиваго Ягайла, и от велеречиваго
и худаго Олга рязаньскаго, не снабдевшаго своего крестьянства; и приидет
ему день великый господень в суд аду. Окаянный же Мамай разгордевся,
мнев себе аки царя, начат злый сьвет творити, темныя своя князи поганыя
звати; и рече им: пойдем на русскаго князя и на всю силу русскую, яко же
при Батыи было, крестьянство потеряем, и церкви божии попалим, и кровь
их прольем, и законы их погубим, сего ради нечестивый люте гневашеся о
своих друзех и любовницех о князех избьеных на реце на Воже". Вот описание
самой битвы: "Съступишася обои силы великыя на долг час вместе, и
покрыша поле полкы, яко на десяти верст от множества вой: и бысть сеча
велика и брань крепка, и трус велик зело, яко от начала миру не бывала
сеча такова великым князем русьскым. Биющим же ся им от шестаго часа до
девятого, и пролияся кровь акы дождевая туча обоих, и крестьян и татар,
и множество много безчислено падоша трупия мертвых обоих... И рече к себе
Мамай: власи наши растерзаются, очи наши не могут огненных слез испущати,
языци наши связуются, гортани пересыхают, сердце раставает, и
чресла ми протерзаются" и проч.
Но событие было так велико, так сильно всех занимало, что одним сказанием
не могли ограничиться. О подобных событиях обыкновенно обращается
в народе много разных подробностей, верных и неверных; подробности верные
с течением времени, переходя из уст в уста, искажаются, перемешиваются
имена лиц, порядок событий; но так как важность события не уменьшается,
то является потребность собрать все эти подробности и составить из
них новое украшенное сказание; при переписывании его вносятся новые подробности.
Это второго рода сказание отличается от первого преимущественно
большими подробностями, вероятными, подозрительными, явно неверными.
Но до нас дошел еще третий род сказания о Куликовской битве, Слово о великом
князе Дмитрее Ивановиче и о брате его князе Владимире Андреевиче,
яко победили супостата своего царя Мамая, написанное явно по подражанию
древнему южнорусскому произведению, Слову о полку Игореве. Автор этого
"Слова о Димитрии" говорит, что он написал жалость и похвалу великому
князю Димитрию Иоанновичу и брату его, чем выражает взгляд современников
на Куликовскую битву, представлявшуюся им, с одной стороны, событием
славным, с другой - бедственным вследствие страшного урона убитыми с
русской стороны. В кратком сказании вовсе не говорится о поражении русских
полков вначале; по его словам, битва происходила с одинаким успехом
для той и другой стороны: "Много руси биено от татар, и от руси татар, и
паде труп на трупе, а инде видети русин за татарином гонится, а татарин
русина състигаше. Мнози же небывальцы москвичи устрашишаяся и живота отчаяшися,
а иные сыны агарины на побег возвратишася от клича великаго и
зря злаго убийства". После этого автор извещает о поражении татар, не
приводя никакой земной причины, склонившей победу на сторону русских,
указывая только на одну небесную помощь: "По сих же в 9 час дни, призре
господь милостивыма очима на великаго князя Димитрия Ивановича и на все
князи русьскыя, и на крепкия воеводы и на вся христпяны, и не устрашишася
християне, дерзнуща яко велиции ратници. Видеша вернии, яко в 9 час
биющеся, ангели помогающе християном, и св. мученик полкы, и воина великого
Христова Георгия, и славнаго Димитрия, и великых князей тезоименитых
Бориса и Глеба, в них же бе воевода свершеннаго полка небесных сил
великый архистратиг Михаил: видеша погании полци двои воеводы, тресолнечныя
полкы и пламенныя их стрелы, яже идуть на них; безбожнии же татарове
от страха божия и от оружия христианьского падаху. Взнесе бог десницею
великаго князя Димитрия Ивановича на победу иноплеменник. Безбожный
же Мамай со страхом встрепетав" и проч. В пространном сказании говорится,
что татары везде одолели; но что тут внезапный удар из засады
свежих сил под начальством князя Владимира Андреевича и воеводы Волынского
решил дело в пользу русских. Наконец, в третьем, по преимуществу
поэтическом слове говорится также о поражении русских вначале, почему и
первая часть сочинения является как жалость: "На том поле сильныи тучи
ступишася, а из них часто сияли молыньи и загремели громы велицыи; то ти
ступишася русские удальцы с погаными татарами за свою великую обиду, а в
них сияли сильные доспехи злаченые, а гремели князи русские мечьми булатными
о шеломы хиновские. А билися из утра до полудни в суботу на Рожество
св. богородицы. Не тури возгремели у Дунаю великаго на поле Куликове,
и не тури побеждении у Дунаю великаго; но посечени князи руские и
бояры и воеводы великаго князя Димитрея Ивановича, побеждены князи белозерстии
от поганых татар, Феодор Семенович, да Семен Михайлович, да Тимофей
Валуевич, да Андрей Серкиаович, да и Михайло Иванович и иная многая
дружина Пересвета чернца, брянскаго боярина, на суженое место привели.
Восплакашася все княгини и боярыни и вси воеводские жены о избиенных..."
После этого плача жен автор переходит к похвале, к победе, и
здесь, полусогласно с пространным сказанием, выставляет князя Владимира
Андреевича, который увещевает брата, великого князя, наступить на татар,
тот двигается - и победа одержана: "Того же дни в суботу на Рожество св.
богородицы иссекша христиана поганые полки на поле Куликове, на реке
Напряде; и нюкнув князь великый Владимир Андреевич гораздо, и скакаше в
полцех поганых в татарских, а злаченным тым шеломом посвечивает, а скакаше
со всем своим войским, и загремели мечьми булатными о шеломы хиновские.
И восхвалит брата своего великаго князя Димитрея Ивановича:
свои полки понужай... уже бо поганые татары поля п
...Закладка в соц.сетях
