Жанр: История
Отрешенные люди
...вы, что в том известии?
— Да откуль нам знать?
— Перед нами генералы не отчитываются...
— То не нашего ума дело, - вразнобой отвечали ширванцы, но все они уже
подтянулись поближе к Кураеву и с живым интересом ловили каждое сказанное им
слово.
- А там говорится, что необходимо вам идти в степь да побить джунгарцев
неверных, кои братьям нашим, казакам, силой военной угрожают...
- Знамо дело, побьем. И не таких бивали, - весело закричал молодой, еще
безусый солдат. Другие уставились на него, посмеиваясь, а кто-то даже
крикнул:
- Нас-то всех и посылать ни к чему. Алешка Савкин всех сам под орех
разделает, - показывали пальцами на говорившего.
— Точно, - дружно захохотали все, - и нам не достанется.
— Его первым против супостатов и направим!
- Мне думается, что Алешки вашего одного маловато будет, - широко
улыбнулся Гаврила Кураев, чем окончательно завоевал к себе расположение
ширванцев, - несколько тысяч тех джунгар прикочевали к пределам нашим. У
каждого по луку, по копью, по сабле вострой...
- Ой, напужал, - захохотали усатые солдаты, показывая пальцами на
поручика, - луки! копья! сабельки! Да мы, чай, при ружьях, за себя постоим,
покажем им, как на нашу землю рыпаться!
- Только вот в чем загвоздка, - продолжал невозмутимо и уже без улыбки
Кураев, - генерал ваш, Киндерман, отказывается выступать в степь...
- Это почему отказывается? - выкрикнул усатый унтер, что был по
возрасту самый старый из всех. - Коль генерал приказу императрицы не
подчинится, то худо его дело.
- Точно! - отозвались остальные. - Худо ему станется...
- Приказа, как такового, нет, - начал объяснять Кураев, - но из степи,
с казачьих постов, поступило донесение, мол, джунгарцы идут толпами на наши
крепости. А в Петербурге пока о той новости и не знают...
- Как же не знают, коль нас сюды направили? - выказал удивление все тот
же унтер-офицер.
- Вас и направили в Тобольск, чтоб упредить передвижение неверных, а
приказа о выступлении до сих пор не прислали.
- Ага, а мы маемся здесь без дела уже с самой пасхи Христовой, -
поднялся ропот в толпе.
- И я о том же, - согласился Кураев, - упредить надо неприятеля, а то
поздно будет...
- Без приказу не можно, - затряс головой усатый унтер. - За такое
самовольство по головке не погладят.
- Генерал может отправить в Санкт-Петербург донесение, мол, ввиду
приближения неприятеля, выступил вперед для предупреждения его нападения и
избежания потери времени. Сейчас время дорого.
- А так можно, - кивнул унтер, выказывая хорошее знание воинского
устава.
Тут позади поручика взвилось вверх пламя от разгоревшегося костерка, и
языки пламени хищно лизнули ворота.
- Откуда огонь взялся? - с деланным удивлением воскликнул Кураев и,
спрыгнув на снег из саней, кинулся к костерку, начал затаптывать его ногами.
Как ни странно, несколько солдат поспешили ему на помощь, и сообща они
быстро загасили огонь.
- Айда, братцы, расходиться, - тоном приказа заявил унтер. Никто не
возражал, и все словно забыли про драку, потянулись к домам, где были
расквартированы, а несколько человек подошли к Кураеву с вопросом:
- Так все же пойдем мы на войну с неверными али еще здесь околачиваться
до лета будем?
— Вот сами о том своего генерала и спросите, - отвечал Кураев.
В это время из боковой улочки к ним выскочили санки, запряженные парой
резвых лошадей, в которых восседал сам генерал-майор Киндерман и с ним два
его офицера с мрачными лицами. Офицеры вылезли из санок и кинулись меж
солдат, ища среди них старших по званию. Солдаты спешили пройти мимо,
отворачиваясь, чтоб не быть узнанными, и тем самым избежать наказания за
драку. Киндерман выпрямился в санках и громко закричал:
- Почему нарушал порядок? Кто позволил? Марш, марш бегом!
Солдатам только этого и надо было, и они кинулись врассыпную, и вскоре
перед домом мастера Мячикова остался лишь Гаврила Кураев, губернатор и сам
генерал. Сухарев, прикладывающий к подбитому глазу снег и костерящий на чем
свет стоит и солдат, и генерала Киндермана, который победно взирал на всех,
словно только что одержал неслыханную победу над неприятелем. Офицеры его
отправились вслед за солдатами, чтоб окончательно навести порядок и привлечь
к ответу главных зачинщиков.
- Спасибо вам большое, - обратился Сухарев к поручику, - а то и не
знаю, чем бы дело кончилось. Умеете вы с ними говорить.
- Приходилось, - просто ответил тот и, подойдя к запертым воротам,
застучал в них, забрякал навесным кольцом. - Эй, вы там, живы или как?
Выходите, кончилась осада!
Звякнула щеколда, и дверная калитка осторожно открылась, в щель
выглянула чья-то взъерошенная голова, судя по всему, одного из казаков, что
были с полицмейстером.
- А солдаты точно ушли? - спросил казак и открыл калитку пошире. В руке
он держал ружье с длинным стволом, выставя его вперед.
- Ушли, ушли, - успокоил Кураев.
- Как там полицмейстер? Жив? - подошел к ним Сухарев.
- Живой покуда, ругается только крепко, - отвечали ему из-за ворот.
- Так где он?
- В дом унесли с пробитой головой.
- Давайте, кладите его в мои санки, повезу в госпиталь на излечение.
Полицмейстера Балабанова вынесли на руках из дома, осторожно опустили в
санки. Сухарев сел рядом, поддерживая окровавленную голову блюстителя
порядка.
- Генерал, велите примерно наказать виновных, - крикнул Алексей
Михайлович стоящему неподалеку Киндерману. - А вам, господин поручик, -
развел руками губернатор, - придется добираться самому, ко мне вы не
поместитесь. Или, если хотите, то я пришлю кого-нибудь за вами.
- Не утруждаете себя, ваше высокопревосходительство, - отказался
Кураев, - я найду способ добраться.
- Уж я им буду показать, - скрипнул зубами Киндерман, когда
губернаторские санки скрылись за поворотом, - они все поймут, что у меня
нельзя бунтовать, нельзя пить много пиво... - и добавил что-то неразборчиво
по-немецки.
- Я бы, господин генерал, со своей стороны, советовал вам выступать
немедленно, - озабоченно заговорил Кураев, - а то тут и до греха недолго.
Солдат наш безделья не любит. Портит его оно. Так что, подумали бы...
- Да, теперь я увидел это, - генерал свел светлые брови на переносье, -
надо готовить поход. Зер гут. Буду писать рапорт нахт Петербург и отправлю с
вами немедленно.
- А разве у вас нет специально на то курьера, - мягко спросил поручик,
- если честно, то у меня совсем иные планы.
- Вот как? - удивился Киндерман. - Я не буду настаивать, офицер есть.
- Вот и хорошо, а я бы попросил разрешить мне выступить вместе с вашим
полком, господин генерал, на боевые позиции. Кроме всего прочего, мне
поручено пренепременно побывать в степи и доложить лично, кому следует по
службе, о положении дел с тамошними инородцами.
- Как вам будет угодно, вы ни в моем подчинении. Запретить не могу, -
сухо ответил генерал и отвернулся.
В середине недели, когда чуть поутихли сибирские морозы, из города под
барабанный бой выступил Ширванский полк с развернутыми знаменами. Солдаты
плотными шеренгами промаршировали по узеньким улочкам, незаметно срывая с
усов быстро намерзающие сосульки, подмигивая встречающимся молодухам и
взгромоздившимся на заборы и ворота мальчуганам. Впереди на гнедом коне ехал
сам генерал-майор Карл Иванович Киндерман, прикрывая лицо от встречного
ветерка теплой перчаткой. Следом за ним везли несколько приданных полку
пушек, подпрыгивающих на кочках, затем ехали офицеры, и меж ними гордо
красовался Гаврила Алексеевич Кураев, а в конце колонны тянулся возок с
сопровождающими своего поручика солдатами.
После ухода военных в городе стало совсем безлюдно и покойно.
Большинство горожан перекрестились и облегченно вздохнули, возблагодарив
Господа за освобождение от постоя воинского люда и, соответственно,
посягательств на честь своих жен и дочерей. Полицмейстер Балабанов
провалялся после госпиталя у себя на квартире до самой масляной недели, и
после выздоровления стал как-то незаметнее и во многих делах покладистее.
Обрадованные такой переменой тоболяки шептались: "Проучили солдатики малость
нашего супостата, глядишь, попомнит науку..."
I2.
А в семействе Зубаревых начали всерьез готовиться к свадьбе сына.
Решено было ехать свататься на Благовещенье и, переждав Великий пост, при
благоприятном ответе со стороны отца невесты, Василия Пименова, в чем
Василий Павлович Зубарев нимало не сомневался, закатить по всем правилам
свадьбу. Отец с сыном несколько раз выезжали на Орлике будто бы покататься,
но на самом деле Зубарев-старший имел надежду еще раз повстречать как бы
ненароком на улице Ваську Пименова, перекинуться с ним парой слов,
подготовить таким образом к сватовству. Но, как на беду, тот не попадался им
ни пеший, ни конный, а вскоре они узнали, что он, верный своим привычкам,
умчался куда-то "по делам", как всегда ничего толком не объяснив даже
домашним.
- Вернется вскорости, - успокаивал Василий Павлович жену, - никуда не
денется...
Но прошло уже Сретение Господне, православный народ дружно и со
смирением держал Великий пост, потекли сугробы, осев более чем в половину
былой величины. Благовещенье было на подходе, а Василий Пименов в город все
не возвращался. Не утерпел Василий Павлович, принарядился и отправился в дом
Пименовых, будто по делу какому. Встретила его жена Василия, Гликерия
Фроловна, сухая невысокая женщина с угасающим светом в глазах. На ее
попечении и был зачастую дом во время частых отлучек хозяина.
- Входи, входи, Василий Палыч, - приветствовала она нежданного гостя,
моргнув дочери, чтоб шла в свою комнатку, - мово-то опять нет дома,
ежели по делу, а если посидеть, чайку похлебать, то и я сгожусь.
- Куда же он подевался? - деланно удивился Зубарев, внимательно
оглядывая убранство комнаты, ища опытным взглядом следы достатка, слаженной
работы женских рук. Особого достатка он не увидел, как и в большинстве
домов: домотканые половички, расписные стенки и двери, занавеси из китайки
на окнах, неизменная горка подушек на большущей кровати, темные образа в
красном углу с лампадкой перед ними и до белизны выскобленный, не покрытый
скатертью обеденный стол, лавки по стенам. Но многочисленные вышивки,
кружева сами за себя говорили о рукодельницах, содержащих дом в порядке и
чистоте.
"Добре, добре, - подумал про себя Зубарев, - знать, у Натальи игла в
пальцах держаться будет, добре..."
- И что ему вновь на ум взбрело... - со вздохом отчитывала мужа
Гликерия Фроловна, - как блохами накусанный умчался, одного только Тишку из
работников и взял с собой, вертопрах этакий. Другие мужики, как мужики,
приказных заместо себя отправляют и на ярмарки, и по иным делам торговым, а
мой... прости Господи, на месте недели не усидит. Соседей и то чаще вижу,
нежели мужа законного.
- Вернется, - монотонно вставил занятый своими мыслями Зубарев.
- Вернуться-то вернется, а потом опять усвищет. Знаю я его. Тут к
Наталье сватов грозились заслать, - хитро глянула хозяйка на гостя, - а кто
их слать будет, коль хозяина дома сроду не застать.
- Сватов? К Наташке? - встрепенулся мигом Василий Павлович. - А кто
свататься собрался? Я, поди, и знаю их?
- Поди, и знаешь, - кивнула головой Гликерия Фроловна, - да чего о том
ране времени говорить, коль не приехали покуль, а лишь грозились...
- Так оно, так, - поддакнул Зубарев, - а я вот к Василию по делу...
- Может, я чем помогу?
- Хотел про цены на муку, на лен узнать, какие нынче по весне будут, -
ответил тот заранее приготовленной фразой.
- А у иных купцов нельзя никак узнать? Не сказывают, что ль? -
вкрадчиво спросила хозяйка и, не дождавшись ответа, продолжила. - Чай будешь
пить али так посидишь?
- Да пойду уже, - поднялся Василий Павлович, - обоз готовить надо.
- Ну, спаси, Господи, - перекрестила его вслед Гликерия Фроловна. - Я
хозяину-то скажу, что ты захаживал.
- Скажи, скажи, Фроловна, - одевая шапку, на пороге ответил тот,
продолжая думать о своем.
Примчался Василий Пименов в канун Светлого Воскресения. Зубаревы узнали
о том на следующий день от знакомых, что видели его на базаре, но ехать
свататься перед самой Пасхой было неловко, решили выждать срок, чтоб
отправиться после праздника, как принято у всех добрых людей. Но на светлый
четверг, вечером, в дом к ним заявился чем-то опечаленный Михаил Яковлевич
Корнильев и, не успев снять шубы, сообщил с порога:
- С Федором, братом моим, горе случилось.
- Да что такое? Он, вроде как, с обозом в степь отправился на торги? -
удивился Василий Павлович.
- Именно так. А вчерась прискакал оттудова верный человек и сообщил,
что киргизы его со всем обозом к себе увели и выкуп немалый требуют.
- Да сроду такого не припомню, - всплеснула руками бывшая здесь же в
прихожей Варвара Григорьевна.
- Не тронь лиха, пока лежит тихо, - сокрушенно вздохнул Корнильев,
присаживаясь на лавку в горнице, куда они прошли для разговора.
- Большой выкуп требуют? - поинтересовался Зубарев, заранее зная, что
Михаил впрямую не ответит, уйдет в сторону.
- Солидный выкуп, - уклончиво ответил тот, - да не в выкупе даже и
дело...
- Еще чего просят?
- Дело в том, что выкуп тот надобно им в стойбище доставить. Сам я
ехать не могу, дел невпроворот, у Алексея стекольная фабрика, не бросишь,
Василий, младший наш, - Зубарев кивнул понятливо головой, ему были знакомы
приемы младшего Корнильева и его умение выходить сухим из воды, - захворал,
занемог, как про то известие услыхал. Дело-то такое, можно и без головы, с
такими деньгами едучи, остаться, - провел он ладонью по горлу.
- Так ведь туда полки наши ушли, в степь, - встрял Иван Зубарев.
- Вот из-за них киргизцы как раз и озлились. Солдаты, видать,
поразорили их стойбища, скот поугоняли, а, может, еще чего, в общем,
киргизцы обещали всех купцов, кто мимо них ехать будет, ловить, у себя
держать, пока за них выкуп не дадут.
- Выкуп-то они возьмут, - почесал в затылке Василии Павлович, - а вот
отпустят ли Федора с миром? Я их норов давненько знаю, имел дело с ихним
братом.
- Вот как тут поступать? - перекрестившись на темные образа, спросил
Михаил Яковлевич. - Казаков нанимать, чтоб отбили Федора?
- А чего б не попробовать? - шмякнул кулаком по столу Василий Павлович,
которого самого несколько лет назад хорошо пощипали в степи, после чего он
более года расплачивался за взятые в долг товары.
- Что ты, Иван, скажешь? - обратился Корнильев к младшему Зубареву.
- Я б не так поступил, - скупо ответил тот.
- Да? И как же? Скажи, послухаем.
- Надо ихнего старшину похитить или кого иного из их знатных людей, а
потом и поменять на Федора.
- Ишь ты каков! - покрутил головой Михаил Яковлевич. - Только кто за
такое дело рисковое возьмется? Уж не ты ли?
- Возьмусь, - спокойно ответил он, и глаза у него зажглись. Отец,
хорошо знавший, что обозначает этот блеск, только крякнул и громко
высморкался.
- Чего скажешь? - Корнильев глянул на Зубарева-старшего.
- Ох, и хитер ты, Михаил, - Василию Павловичу подобная затея сына была
явно не по душе,- знал, неспроста ты к нам зашел. Опять станешь Ивана
сбивать на дурь какую. Все тебе мало... И так едва из острога его выручили.
Пущай пожил бы хоть чуток без азарту или не знаешь, каков он? Мы тут
собрались было свататься... - на этих словах Василий Павлович прикусил язык,
поняв, что сказанул лишку, но было уже поздно, и Корнильев заулыбался и
лукаво сощурился.
- А-а-а... вон оно в чем дело? И к кому свататься собрались? Отчего я о
том ничего не знаю? Вот молчальники великие! Нехорошо, ой, нехорошо родных
людей забывать...
- Зато ты о нас, Мишка, помнишь. Чего Федора не остановил, когда он в
такое время в степь поехал? Знал, поди, что солдаты на войну отправились -
добра не жди, - продолжал выговаривать ему Зубарев-старший, но по тону его
было видно, что он уже помягчал, смирился с мыслью, что сыну придется ехать
в степь на выручку богатого родственника.
- Ладно, ладно, - примирительно взял за руку разошедшегося хозяина
Корнильев, - я же не задаром его об услуге прошу, заплачу за брата родного.
Сын у тебя, Василий Палыч, вон каков, башковитый, за печкой его не упрячешь,
- и он похлопал по плечу Ивана, который засмущался, потупил глаза, так, что
легкий румянец окрасил его смуглые щеки.
- Чего ты, отец, испугался? Не впервой мне, вывернусь...
- Ага, вывернешься. Тулуп выворачивали, выворачивали, пока на две
половины не разорвали. Киргизцы, они шутить не станут, пырнут ножичком в
брюхо, и поминай, как знали. А ножички у них знаешь какие? Во! Наскрось
выйдет и еще останется.
- Поди, не дойдет до смертоубийства, - попробовал успокоить Зубарева
Михаил Корнильев, - не тот человек у тебя Иван, чтоб пузо свое под нож
киргизский подставлять. Так говорю?
- Решайте сами, - махнул расстроенный Василий Павлович и пошел из
горницы, - но чтоб через месяц был тут, а то ... - и, не договорив, ушел к
себе в кабинетик.
Двоюродные братья, оставшись одни, переглянулись, и Михаил, который был
на добрых полтора десятка лет старше Ивана, подмигнул тому и, перейдя на
шепот, спросил:
- Значит, под венец идти собрался? Набегался по девкам уже? Гляди, не
прогадай. Жена как голова, одна до самой смерти дается.
- Все одно, рано ли, поздно ли, жениться надо, - отвел глаза в сторону
Иван, - вернусь, и поженимся.
— То тебе решать. А теперь о деле. Дам тебе с собой в помощь двух
человек своих: Никанора Семуху и Тихона Злыгу. Оба парни крепкие, крученые,
с нашими обозами везде хаживали. Деньги как соберу на выкуп, то сразу дам
знать тебе. Запрячешь их хорошенько, ладом, чтоб не сыскали при случае.
Подскажу, как лучше сделать, через недельку и выступите.
— А лошадей? Не пехом же топать.
— То само собой. Каждому будет по паре, чтоб подменять могли.
- А с оружием как?
- Пару пистолей дам, - неохотно согласился Корнильев.
- Там пистолями не обойтись, мушкеты или фузеи нужны.
- Ты, впрямь, как на войну собираешься. Где я тебе их возьму?
- Найдешь, коль захочешь. Без мушкета не поеду. И по сабле каждому, а
лучше, так тесаки. Крупы, солонины, сухарей не забудь, а то придется с
половины пути возвращаться. Сам вон чего не едешь?
- Я же говорил, дела, - набычил свою крупную голову Корнильев.
- Смотри, у меня ведь тоже дела найтись могут, если голыми нас
спровадишь.
- Найду все, о чем просишь, - вздохнул, вставая, Корнильев, - дорого же
мне выкуп братца родного встанет, угораздило его в переделку попасть...
Варвара Григорьевна, проведав о поездке сына в степь, разволновалась,
заголосила, кинулась уговаривать, чтоб отказался, но Иван стоял на своем
крепко и не сдавался на уговоры матери, не отвечал на попреки отца.
Через четыре дня, на пятый, явился посыльный от Михаила Корнильева,
сообщил, что все к поездке готово и завтра можно выступать. Иван отправился
к двоюродному брату и застал того разглядывающим старенький побитый мушкет,
который явно кто-то поспешил сбыть с рук за самую незначительную цену. Но
препираться с Михаилом было бесполезно, и Иван взял оружие, надеясь, что,
может быть, пользовать им и не придется. Тут же он познакомился со своими
попутчиками. То были здоровенные парни, ростом с него и не уступающие,
видать, по силе. Тот, что назвался Никанором, был рус и конопат, а Тихон
носил расчесанные на прямой пробор волосы и небольшие черные усики, которые
смотрелись довольно нелепо под его большим мясистым носом. Отозвав Ивана в
сторонку, Михаил вручил ему увесистый кошель с деньгами и посоветовал зашить
его в седло или сшить специальный карман в заплечной суме. Иван обещал
подумать и отправился домой, чтоб отоспаться перед дорогой. На другой день
еще в темноте в окно к нему постучались, и, выйдя на крыльцо, он увидел
взнузданных коней и двух всадников, поджидающих его. Едва простившись с
родителями, он вскочил в седло и, ощущая радостное и щемящее чувство дороги,
изо всей мочи хлестнул своего коня, направив его вскачь по бревенчатой
мостовой.
13.
Когда в Петербурге чуть растеплило и весело зачирикали уцелевшие после
лютых зимних морозов неунывающие воробьи, братья Шуваловы собрались в
воскресный день для празднования именин двоюродного брата, Ивана Ивановича,
носившего, к прочим, звание российского президента Академии. Из всех гостей
приглашен был лишь граф Михаил Илларионович Воронцов, сидевший на почетном
месте, справа от виновника торжества. Он и руководил застольем, произнося
шуточные тосты и здравицы имениннику. Правда, пили мало, а больше
разговаривали о делах, об императрице, которая, следуя давней традиции,
неизменно дарила на именины близким ей людям какую-нибудь дорогую
безделушку. На сей раз Иван Иванович восседал в тонкой шелковой рубашке,
воротник и рукава которой были расшиты бисером. Именно эта рубашка и была
преподнесена накануне собственноручно Елизаветой Петровной в качества
подарка имениннику.
- Цены нет твоей рубахе, - в который раз начинал Петр Иванович Шувалов,
оглаживая рукой императрицын подарок, - я то уж знаю, что, коль матушка
дарит кому чего из одежды, то особое расположение к тому человеку питает.
Гордись, брат.
- Да чего там, - смущенно отвечал тот, но по тому, как он
демонстративно отставлял то одну, то другую руку, демонстрируя бисерные
узоры, ярко вспыхивающие при свете многочисленных свечей, было видно, что он
страшно доволен подарком. - Я думал орден получу, а тут... рубаха.
- Не скажи, не скажи, Иван Иваныч, - погрозил ему пальчиком граф
Воронцов, - орденами ты и так не обижен, да и у кого их нет при дворе. А вот
такую рубаху, что императрица собственноручно вышивала, поди сыщи где...
- Не верится, чтоб государыня на нашего Ивана да время тратила, -
возразил Александр Шувалов, который последние годы заведовал Тайной
канцелярией и стал как-то более сдержан, рассудителен, даже в разговорах с
родными братьями, - поди, девки крепостные и вышили...
- Зависть в тебе заговорила, Сашка, - вскочил со своего места
именинник, сверкая глазами, - поскольку ты там разные грязные делишки
распутываешь, а я... а я... - остановился он, подбирая нужное слово, и,
наконец, договорил, - с музами беседую, а сие императрице и ближе, и
приятней.
- Угомонись, Иван, - потянул его за руку Петр Иванович, - нашел из-за
чего сыр-бор подымать.
- Это уж как сказать, - чуть пригубил из своего бокала Александр
Шувалов, - государыня очень даже интересуется нашими "делишками", - нажал он
на последнем слове. - Ты тут витийствуешь со своими музами, вирши читаешь, а
я изменников на чистую воду вывожу, чтоб не дать им в сговор войти с разными
ворами, государство от смуты великой оберегаю.
- Да и без тебя все ладно идет, - легкомысленно отмахнулся Иван
Иванович - а все одно завидуешь мне, так и скажи.
- Господа, господа, - поднялся со своего места граф Воронцов, - не
время говорить о том, кто большую пользу отечеству нашему несет, на кого
государыня чаще взглянет. В том разве дело? Главное, что ценит нас матушка
наша драгоценная, в каждом слугу своего видит, от себя не гонит. Вот за нее
и предлагаю бокалы поднять, дай ей Господь долгие лета и здоровья,
благополучия, дней радостных поболе. А тогда и нам возле ее огонька
позволено будет погреться. Так выпьем же за здоровье императрицы нашей
Елизаветы Петровны, - все, как один, поднялись и выпили искрящееся в бокалах
вино.
- Чего нам друг перед другом кичиться, на кого императрица чаще
взглянула, кому чего подарила, - неспешно повел разговор Петр Шувалов, -
есть у нас о чем поговорить, меж собой посоветоваться. Награды никуда от нас
не уйдут, не денутся. Я бы вот о чем хотел спросить тебя, Михаил
Илларионович, - обратился он к графу Воронцову, - вчерашнего дня канцлер до
императрицы с каким-то, видать, важным делом приходил, прождал около часа, а
то и более того, да ни с чем и подался к себе. Он мне навстречу попался,
бледный весь, едва поклонился, да и мимо - шмыг. Я уж его повадки хорошо
знаю... Не иначе, стряслось чего. Сегодня я не был при дворе, принимал у
себя горных инженеров, засиделся с ними. А надо думать, Алешка Бестужев
опять во дворец приезжал?
- Приезжал, видел его, - согласно кивнул головой Воронцов, - да опять
его государыня не приняла. Так ты лучше у супруги своей спроси, у Марфы
Егоровны. Она из всех нас чаще в покоях у императрицы бывает...
- Да спрашивал уже, - поморщился Петр Иванович, - она о своих бабьих
делах с утра до вечера может сказки сказывать, а вот об ином, - он громко
щелкнул сухими короткими пальцами, - не может ничего сказать. Не ее это ума
дело.
- Любая баба все дела на свой манер решает, - развязно начал пьяным
голосом рассуждать Иван Шувалов, но Петр Иванович так грозно глянул на
него, что он враз замолчал и даже приложил кружевной платок ко рту, -
прости, прости, лишку сказал, - и затряс красиво завитой головой.
- Ты говори, говори, да не забывайся, о чем сказываешь, - погрозил ему
Петр Иванович, - мы тут, слава Богу, все свои, а при ином незнакомом
сказанешь чего такое и пшик - язычка длинного мигом лишишься. И не
посмотрят, что президент, академик, генерал, в родстве с нами состоишь. Так,
Са
...Закладка в соц.сетях
