Жанр: История
Маздак
...ыл слишком мал, чтобы впустую проливаться на
руины. Говорили, что кувшины в рост человека, полные золотом, погребены под
рухнувшими сводами, но во власти Ахримана сокровище. Вновь затрясется земля,
ес-
133
ли начать копаться в ней. Окрестные жители убивали всякого, кого
встречали там с лопатой...
"b"Все"/b" сохраняется нетронутым в лишенных воды Черных Песках: железо,
руины, людские души. Тень неприкаянного Искандария обрела здесь вещественную
плотность. На голом безжизненном перевале из Хораса-на в Страну Волков
стояла сторожевая башня и селение под ней. Струйка воды сочилась сквозь
красные камни, и пустыня была вокруг...
Увидев когда-то Черные Пески перед собой, отказалась идти дальше
передовая фаланга Искандария. Как принято было в македонском войске, казнили
каждого третьего. Оставшихся поселили здесь, и каждому солдату дана была
женщина. Вот уж восемь веков охраняют эти люди военную дорогу Искандария, и
никогда ни один не спустился еще в зеленые долины. Крепкие, высокорослые, с
тяжелыми пехотными копьями у ноги, стояли они у квадратной каменной башни и
молча смотрели на проходящих верблюдов...
Настоящее море увидел он, и зеленые барханы переливались один в другой
под нестихающим ветром. Каспийским или Гирканским называли его по имени
живущих по берегам народов. А слева, по ходу каравана, опять был Мазандеран,
и корчился в горячем небе на льду Демавенда змееликий Заххак...
Неисчислимые ручьи стекали с гор к морю. Разливаясь, питали они
гигантский тростник и ползучий кустарник. У лошадиных копыт слышалось вдруг
утробное похрюкивание, и долго еще трещали сучья от убегающих кабанов.
Кричали птицы, трубили олени, а потом вдруг тигриное фырканье приглушало все
вокруг. Ночами страшно, томительно выли волки, и нельзя было отличить их
голос от человеческого....
Волчьими позывами переговаривались через горы и долины гургасары. Порой
те, кто охранял караван, отвечали на них, и тогда из леса выезжали люди и
получали подарки от Авеля бар-Хенанишо: железные ножи и раскрашенное
самаркандское полотно.
Неукротимый воитель Ростам приезжал сюда охотиться, потому что нет для
этого на земле лучшего места. Дикий кабан здесь до самого сердца пропорол
утр^о-бу престарелого мервского владыки, сделав счастливыми Вис и Рамина.
Арийские притчи это, но что было за ни-
ми? И века не прошло с тех пор, как погиб в этом краю прадед
Светлолицего Кавада — Ездигерд Первый, царь-грешник, уравнявший с арийцами
инородцев Эраншахра. Он тоже поехал сюда охотиться в окружении великих. В
царской хронике так и записано, что белый конь с крыльями выскочил из
источника и ткнул его в грудь золотым копытом...
XII
Авраам думал, что людские россказни это, подобие притч. И когда увидел
слипшиеся красные комья на ветвях, небо покачнулось в его глазах. Ствол у
дуба обрызгался до корней, и весь мир показался ему в младенческой крови...
В Атурпаткан уже пришли они, когда полились горячие дожди. Синим
пламенем пылали небеса и с грохотом рушились вниз, уравновешивая
прошлогоднюю сухость. Впервые на памяти людей почернели горы Мидии. Ревущие
потоки низвергались на Эраншахр, но земля уже не принимала их. Плыли через
селения корнями вверх деревья. Пшеница чернела от воды, и тот, кто пил эту
воду с полей, становился безумным. Говорили, что скверна вошла в нее от
христианских бань, в которых моются теперь в городах...
Вот тогда и увидел Авраам сухих величественных стариков в светлых
одеждах, которые несли младенца к одинокому дубу посреди луга. Из
бесчисленного рода Ис-пахпатов, здешних царей от сотворения мира, были они.
Старейший в роду нес родившегося последним. Младенец таращил глаза на
дуплистое дерево и бил по воздуху ладошками...
Застучал барабан, и все они стали прямыми арийскими ножами сечь
младенца на части и бросать их в небо. Сам глава рода метнул на дуб кровавый
сгусток: печень и почки. Все облегченно вздохнули, потому что остались они
висеть среди ветвей и не упали обратно. Потом все сели за трапезу и ели одни
лишь плоды я ко-оенья...
Светлолицый Кавад запретил младенческие жертвоприношения, но далеко
было сюда от Ктесифона. Еще доавестийским законам верны оставались в этих
местах. Слово передавалось им из века в век...
К мешкам с собранными легендами подъехал Авраам. И подумалось ему, что
это вовсе не притча, когда лезвие прикасается к живой плоти. Как с ножа,
стекает кровь с древних красивых слов. Передают в наследство эти слова.
Снова и снова убивают они...
Схлынула вода, но не взошло солнце. Зеленой мглой заволокло небо над
Эраншахром. Саранча заваливала реки, и останавливались они в своем течении.
Опять сбился в плотную массу караван. Только так могли противостоять люди и
животные навалившейся на них липкой тяжести. А когда перевалила саранча
через них, ни единой травинки не осталось на земле. Без коры стояли деревья,
сухие и белые, как обглоданные кости. В селениях говорили, что это
опоганенная покойниками земля выплюнула из себя зеленый яд...
И еще говорили, что "красные абрамы" командуют везде, выполняя волю
своего хитрого бога...
XIII
Тахамтан!.. Кем мог быть этот человек, взявший себе кличку
железнотелого воителя из преданий? Вполголоса называли ее дехканы и
люди-вастриошан во всех селениях на пути к Шизе. Там был главный храм Огня
сословия артештаран...
Крысы исходили из Эраншахра, разверзались хляби небесные, безликая
саранча наполняла землю, старцы терзали младенца. Пахло в мире дымом и
кровью. И снова шли крысы... В тягостном предчувствии открыл он глаза и как
завороженный смотрел в розовое от зари небо...
Из тесаного гранита с дубовыми перекрытиями был древний арийский храм.
Красным кубом уходило его отражение в фиолетовые глубины озера, а с другой
стороны простиралась каменная равнина. С весны не пускали сюда молиться
людей прибывшие из Ктесифона деристденаны. Тахамтан, который привел их,
отменил поклонение Огню. Вчера, накануне главного осеннего праздника
зороастрийцев, он приказал своим людям уйти от храма. А когда село солнце,
пришли в свой храм мобеды и старейшины сословия. Многие тысячи людей ждали
на
истертых подошвами камнях, когда наступит Утро Очищения...
Нет, не снилось ему: пахло дымом и кровью. А заря была необъяснимой: на
розовом небе светились звезды. Авраам повернул голову и увидел горящий в
ночи храм...
Тишина была в мире, только огромные столбы пламени беззвучно стояли в
черном озере. Вода неслышно струилась сквозь огонь, где-то на дне шевелились
дымные хвосты, и немы были недвижные фигурки людей...
Вчера на уходящей в озеро песчаной косе остановился караван, и все
хорошо было видно сейчас через тихую воду. Звездами от кузнечного горна
взлетели в небо искры. Огненный человек отделился от храма и долго бежал
среди людей, пока не потух. В сторону Мидийских гор посмотрел потом Авраам и
увидел настоящую зарю...
Светлее делался дым над храмом, и красная линия обозначилась между
лесом и теми, кто ждал очищения. Локоть к локтю стояли деристденаны. Внизу,
у нисходящих от храма ступеней, покачивался на воде большой тайяр. Люди в
красном были на нем.
Потом отделились от них четверо и пошли к молящимся перед храмом. Взяв
первых десять, они повели их на тайяр. Ограждено было досками место на нем,
обращенное к озеру. Маленький горбун стоял там с плоским широким топором...
Медленно поплыли в воде длинные черные руки. Утреннее солнце отразилось на
миг в озере и потухло...
Отсеченная голова человека тихо падала с тайяра, за ней уже валилось
туловище. Их подхватывало и волокло по дну к окончанию косы, где стоял
Авраам. Только там показывалась над водой чья-нибудь рука или нога. С тихим
шорохом рушился водопад на далекие скалы внизу, и ни звука не доносилось
оттуда...
Аврааму показалось, что он видел уже все это: качающуюся на воде лодку
и маленького горбуна. Красный от крови рот был у него...
Спокойно переливалось озеро, и лишь солнечный зайчик пробегал всякий
раз по нему, когда горбун поднимал свои руки. Да еще длинные розовые ленты
плыли по фиолетовой воде. Их прибивало к берегу одну за другой, и красная
пена оставалась на песке. Волновались лошади и верблюды, пятясь от воды...
С отрядом деристденанов, идущих из Шизы, поравня-
лись они на большой царской дороге в Ктесифон. Никогда не пользовались
лошадьми эти люди в красных кабах. Пятерками шли они, взметая едкую пыль
большими кожаными лаптями — чарыками. Узкими ремнями было обвязано
намотанное на икры домотканое полотно.
Снова встретил он среди них знакомого гончара из Гундишапура. На
расспросы Авраама о том, что произошло у храма, гончар поднял вверх правую
руку, заранее отметая возражения:
— Они сами подожгли храм... Так сказал Тахамтан! И четверо идущих с
ним подтверждающе кивнули головами.
XIV
Только теперь, после побоища в Шизе, он словно проснулся вдруг в
Эраншахре. Сразу отдалился Туран, свернулась в клубок долгая дорога, замерли
пестрые шумы. И тут же вплотную приблизились железные ворота. В ряд стояли
зримые Артак, Кабруй-хайям, маленький Абба, сотник Исфандиар с
Фархад-гусаном. За воротами были бесчисленные улицы и переулки, торговое
подворье, выложенная черным камнем площадь и дворец в серебре. А в стороне,
на другой дороге, белели башни дасткарта, и калитка была в стене, откуда
выходила в душную ночь женщина под покрывалами из тяжелого шелка...
Не будет уже другого города у него. И другой страны никогда больше не
будет. Даже пыль казалась ему необычной, а жгучее солнце над головой
прибавляло сил. И вода в Тигре была настоящая, с оседающей на дне черпака
красноватой глиной...
"b"Все"/b" было по-прежнему, только совсем пустыми сделались селения, осели
дувалы, крепкая желтая колючка осыпалась на прошлогодних участках-картах. И,
словно знак смерти, стояли через каждый фарсанг пути угасшие кузни. Черный
холодный пепел выдувало из них на дорогу, а на пороге сидели кузнецы в
прожженных передниках и смотрели вдаль. Истошно ухали по ночам совы...
Вдовый и бездетный был его дядя Авель бар-Хенани-шо. Слепой старик отец
жил с ним и горбатая прислужница. В дом к нему под крестом на воротах отвел
он Роушан. "b"Она"/b" тут же принялась распоясывать верблюда,
складывать котлы и кувшины в указанном прислужницей месте. Авраам
пришпорил коня и помчался к дасткарту...
Гулко и часто застучало в ушах, когда прошел Авраам в шаге от платана.
Краем глаза увидел он калитку в стене. Полным белым пламенем горели лампады
в коридорных нишах.
— Тахамтан!..
Это было первое слово, которое услышал он в даст-карте. Датвар Розбех
произнес его, выйдя из книгохранилища и глядя мимо Авраама. Тихие, неслышные
шаги почувствовались за спиной. Едва не прикоснувшись к нему, прошел
невысокий плотный человек. Желтоватые глаза спокойно задержались на лице
Авраама. Всего мгновение это было, но что-то многоногое поползло по спине...
Подождав, он все же приоткрыл завесу, за которую ушли Розбех с
Тахамтаном. Светлолицый Кавад от окна смотрел на него. И знак рукой сделал
царь царей, как будто ждал Авраама...
Все те же люди были здесь: эрандиперпат Картир, великий маг Маздак,
датвар Розбех, некоторые мобеды и вожди деристденанов. И кольнуло в груди у
Авраама, когда увидел он воителя Сиявуша. Прямой и безразличный сидел тот за
столиком в стороне.
В последний раз видел Авраам великого мага Мазда-ка. Еще более тяжелой
стала его голова, резко обозначилась печальная складка у рта, но так же
неумолимо ясны были серые глаза.
— Черной лжи послужил в своем нечеловеческом усердии Тахамтан! — Рука
Маздака отдернулась, словно не желая испачкаться в чем-то незримом. — В
храме, где главный огонь сословия артештаран, учинил он погром. Мы можем не
считаться с суевериями, когда люди готовы к этому. Так было в "Красную
Ночь". Но мы-то знаем, что большинство дехканов и простых земледельцев
продолжает верить в огонь. Что лучше гонений укрепляет веру?!
Да, в дороге уже слышал Авраам, что две тысячи дехканов зарезано при
пожаре храма. Потом их стало уже десять тысяч. А старая прислужница из дома
Авеля бар-Хенанишо спросила, правда ли, что красные рогатые дивы--пожиратели
людей явились из сгоревшего храма. И везде в Эраншахре называли имя
Тахамтана...
Авраам сидел в углу и не мог отвести глаз от этого человека. Крупный
нос и скулы выдавались вперед на пол-
неющем, тронутом оспой лице. Прямо от бровей терялась в густых волосах
полоска лба. И еще чуть подрагивала верхняя губа, скрытая персидскими усами.
Казалось, только заговорит он, и Авраам вспомнит, узнает...
Но Тахамтан молчал, глядя своими светлыми песчаными глазами в лицо
Маздаку. Они не мигали, не сдвигались в сторону. Какая-то спокойная,
загадочная уверенность была в них...
Заговорил Розбех, искренний, непримиримый:
— Пусть сгорит один храм, и поостерегутся тогда заходить в остальные.
Пусть рухнут дома в десяти дехах, и в ста дехах не поднимут больше руки на
красных дипе-ранов. Пусть тысяча голов будет срезана с плеч, и сто тысяч
испугаются лжи. Не терпеливая и прощающая, а с острым мечом в руке должна
быть правда. И светлым станет мир!..
Бог и царь царей Кавад смотрел на Маздака. И воитель Сиявуш повернул к
нему голову. Розбех умолк, и до белизны были сжаты его сухие тонкие руки.
Правой ладонью от левого плеча разрезал воздух Маздак:
— Не мечом утверждается правда. В подполье зажгутся огни, если
разрушим храмы. Укрепится суеверие, ибо как раз насилием питается ложь. И
убийство никогда еще не приводило людей к счастью...
— Когда-то люди ходили голыми и ели сырое мясо...-- Розбех теперь
говорил, задумчиво потирая пальцами жезл датвара — костяной, с бронзовыми
крыльями у основания. — Царь Хушанг принес им огонь и научил одеваться в
звериные шкуры. Но я знаю, что силой принуждал он людей к этому доброму
делу. Тридцать лет разбираю я тяжбы их между собой, и мне известна
человеческая глупость...
— Не было никакого Хушанга!.. ^ Это тихо сказал Маздак. Он совсем
по-человечески улыбнулся, обвел всех своим удивительным взглядом, и
горестная морщина вдруг пропала у рта. Радостный, чистый звон первозданного
языка послышался сразу со всех сторон:
Потом явился человек: могуч, Замкнул он эти звенья, словно ключ.
Он выпрямился, кипарис высокий, Творя добро, познав любви истоки.
Сознанье принял он, и мысль, и речь, К своим ногам зверей принудил
лечь.
Весь разум свой ты приведи в движенье И слова "человек" пойми значенье.
Ужели ты в безумие впадешь, Безумным человечество сочтешь?
Ты — двух миров дитя: слагались звеноя, Творился ты, чтоб стать венцом
творенья.
Так не шути: последним сотворен, Ты — первый на земле, таков закон!
Великий маг замолчал, но долго еще прислушивался к затихающим под
потолком словам. Потом в подтверждение еще раз отрицательно мотнул головой:
— Если правда настоящая, люди примут ее. И не надо спешить лишь для
того, чтобы насытить собственную гордость. Пусть даже это будет, когда наши
сухие кости развеет ветер...
— Как же спасти правду ?--воскликнул Розбех.
— В чистоте ее сила! — Маздак резко повернулся, указал на Тахамтана.
— Он кровью забрызгал правду, и умирает теперь она... Помни, Розбех, что
насилие всегда притягивает к себе лживых, с какими бы добрыми намерениями ни
совершалось оно...
Они говорили, глядя друг другу в глаза, Маздак и Розбех. Свет
заходящего солнца проник из сада, и обычный фарр загорелся над головой
сидящего у окна Светлолицего Кавада. Он встал, неслышно прошел вдоль стены с
книгами.
— Ты нашел Город Счастья, ровесник Авраам? Живое нетерпеливое ожидание
было в быстрых глазах царя царей, но смотрели они по-арийски прямо. Нельзя
было уклониться, говорить об обманчивых преломлениях, относительности всего
сущего, призрачности сказаний.
"b"-- Нет,--"/b" ответил Авраам.
И царь Кавад возвратился к окну.
По настоянию великого мага решили они на рассвете уехать в Шизу. И
отправятся туда сам Маздак, датвар Розбех и Тахамтан, чтобы объяснить людям
неприкосновенность храмов. Вожди деристденанов разъедутся для этого по
сатрапиям...
Еще раз прошел мимо своей неслышной походкой Та-хамтан. Опять
задержались на нем желтоватые глаза. И тогда наконец вспомнилось Аврааму.
Так смотрела крыса от лошадиного копыта — холодно, ожидающе, неумолимо...
В книгохранилище остались лишь великий маг и Роз-бех. Возвращаясь,
Авраам задержался перед завесой. Он услышал последние слова Маздака, и
бесконечная усталость была в них... "Рано или поздно становится ложью самая
высокая правда... И ничего нет хуже правды, ставшей ложью. Мы должны
понимать это, Розбех!.."
Покачивались в лунном свете деревья. Он прислонил лоб к остывшей
осенней коре платана, и начал возвращаться к нему рассудок. Зачем он пришел
сюда?..
Белая тень возникла в проеме калитки, подошла и стала в двух шагах. Все
так же необыкновенно светилось лицо, приподнималась и опадала на груди
тяжелая, прозрачная при луне ткань. Рука, как всегда, придерживала
покрывало, и чистый холод тела был под ним...
Четкие уверенные шаги приближались, и казалось Аврааму, что на грудь
ему наступают ногами в колеблемой листьями тьме. Покрывало начало сползать у
нее с плеча, тень воителя Сиявуша закрыла луну...
Прочь пошел он, как слепой, раздвигая невидимые кусты. Проплыли, мигая,
светильники в нишах, упал и погас на полу каморки длинный безликий луч. В
знакомую койку уткнулся Авраам, содрав с себя одежды...
И женщины другой не будет у него. Каждую минуту с той ночи был он с
ней, но только не знал об этом. Черная пустота расползалась впереди. Тело
болело от горя, и он прижимал ко рту холодные ладони. Кто-то посторонний
сейчас там, и полны чужие бессмысленные руки...
Показался ли ему снова на полу угасающий луч или возвратилось безумие
соленой пустыни? Запах платана ворвался из мокрого сада. Он протянул руки во
тьму и ощутил твердую белизну ее тела. Шелк неслышно заскользил поверх
пальцев...
— Абрам...
Дыхание коснулось его. Еще не веря, приблизил он руки к лицу: они
пахли, как в то далекое утро. И тяжелые солнечные волосы, от которых ее имя,
упали ему
на глаза и губы. Привкус меди был у них от гретой на огне воды. А за
мягкой завесой ниспавших волос услышал он властную, горячую, всеутоляющую
щедрость ее груди и приник к ней, содрогаясь от плача.
А она все гладила и гладила его голову, и ему казалось, что все это
было уже много лет назад — еще тогда, в Эдессе, когда была у него мать.
Потом все медленнее становились ее движения, и он тоже затих, чувствуя, как
помимо него напрягается тело. Руки легко находили ее, и сама она искала их.
И ничего больше уже не нужно было искать...
— Абрам... О Абрам!..
Они вздохнули вместе, как в первый раз. Он стал потом неумело
подкладывать под нее скатившееся одеяло, потому что на досках лежали они.
Она поднялась, сделала с собой что нужно, ровно выстелила большое одеяло во
тьме. Но он видел все, и высокая волна близости прилила от нее.
— Фарангис!..
Впервые он назвал ее бронзовое имя. Обычным, земным сразу стало оно. И
они легли, обнявшись, прижимаясь в извечной чистоте тела, согревая друг
друга от проникающего через камни осеннего холода.
— Я услышала тебя у платана, Абрам... Про то, что ждала его, говорила
она, и как много снился он ей. Не отпуская его ни на миг, шептала в ночи
Белая Фарангис о своей безмерной тоске по нему. И плакала, как всякая
женщина, боясь, что уйдет он когда-нибудь от нее.
Он целовал ее лицо и влажные, вдруг умолкающие губы. Каждый раз
затихала она так в ожидании счастья. И когда приходило оно, просыпалась
сразу вся и не знала усталости. Покорная, ослепшая, искала она потом его
руки.
— Я люблю тебя, Абрам!..
Он забыл спросить о воителе Сиявуше, потому что не имело это
значения...
Было мгновение, когда споткнулся Авраам о невидимое... Нет, не ведала
она лжи. Одна лишь высокая правда любви жила в ней. Вся без остатка
растворилась она в нем, сердце и плоть их были едины.
— Уедем куда-нибудь! — сказал он.
На миг отстранилась она, но не был виной этому кто-
то другой. Сразу вспомнил Авраам тот день, когда шла Белая Фарангис при
свете солнца. Ночное было у нее все: необычный профиль, лунная белизна, на
фарфоре нарисованные губы. Закутана в шелк была она, и узкая рука с зелеными
и золотыми камнями на пальцах придерживала покрывало у плеча...
Но лишь потом засветились зелено-золотые глаза. А вначале безразлично,
как камни в перстнях, отразили они Авраама, длинную каменную стену, рабов у
оливок, притихших азатов. Видела ли она людей?..
И не было уже грозного тумана из старых сказаний. По краям ее
маленького рта проступили тогда арийские бугры. Как у тупого Быка-Зармихра,
оттянули они книзу углы ее губ. И у канаранга Гушнапсдада так же высокомерно
кривились губы при людях. Даже у надсмотрщика Мардана вздувался рот по
краям, когда говорил он с рабами...
Авраам протянул руки к ее рту, потрогал около. Не было там ничего,
только великая человеческая нежность кожи. Ласково, больно прикусила она ему
пальцы...
От шума в коридоре пробудился Авраам, открыл глаза. Один лежал он, до
головы укрытый одеялом, и не осталось ничего от ночи. Но полно было радости
тело, и болели покусанные губы. Что-то стягивало ему шею. Потянув, увидел он
сплетенный втрое золотой волос. Так царица Вис привязывала к себе Рамина. А
в Самарканде сделала это жрица при храме, когда расстались они. И даже волос
Мушкданэ, дочки садовника, когда-то остался на нем...
За окном глянцево сияли осенние красно-желтые листья. Закачалась
дверная завеса, и уставились на Авраама бесцветные глаза. Поганый Мардан это
был, надзирающий над рабами и по своей воле заглядывающий во все щели. Самим
богом в наказание был вдавлен нос посреди плоского лица. Чуть дрогнул этот
круглый нос, повертелся, задышал важно в обе ноздри:
— Там диперанов зовут... Всех!
XV
Сдвинулись за спиной железные ворота, и тревога проникла в сердце. С
ночи разошлись деристденаны по
сатрапиям, а великий маг Маздак со своими людьми уехал на Север, в
Шизу.
Авраам не успел поздороваться с друзьями. Диперанов торопили, и они
один за другим взбирались наверх по крученным вокруг одной оси ступеням. В
темном колодце лестницы слышались удивленные восклицания. Никто не ждал в
этот день Царского Совета...
ПОКЛОНЯЮЩИЙСЯ МАЗДЕ ЗАМАСП, БОГ, ЦАРЬ ЦАРЕЙ АРИЙЦЕВ И НЕАРИЙЦЕВ ИЗ РОДА
БОГОВ, СЫН БОГА ПЕРОЗА, ЦАРЯ. СЛУШАЕТ ВАС. АРИЙСКИЕ СОСЛОВИЯ!
Авраам не понял сразу, какое смещение произошло в царской формуле.
Дипераны переглядывались. Старый Саул был угрюм, в глазах Артака обозначился
страх...
Он посмотрел вниз. Тремя рядами сидели сословия, и множество великих
появилось справа на синих подушках. Перевернуты зачем-то были красные
подушки слева, откуда говорили всегда Маздак и Розбех...
Замасп!.. Почему назван он--жалкая тень Светлолицего Кавада? И не видно
нигде безликого царевича с бегающими глазами. Самого царя царей тоже нет на
обычном месте...
Красный ковер откинулся в боковом проходе. Шестеро великих ввели
человека под черным покрывалом. Пригнув, посадили они его в круглую яму
посредине зала. Яростно взвыли карнаи.
— Обнажите лицо отступника!
Это радостно крикнул мобедан мобед, вытянув шею. Первый сопровождающий
рывком сбросил покрывало. Кавад, царь царей и бог, был под ним...
Огонь поставили перед царем, чтобы он смотрел на него. На уровне пола
были его глаза. Гушнапсдад, кана-ранг — правитель Хорасана, большой,
налитый могучей древней кровью, был ближе всего к нему. Крохотный изогнутый
ножичек вынул он и принялся подрезать ногти. Все смотрели на этот ножичек...
Авраам содрогнулся: так сделали с Валаршем, предыдущим царем. Далеко в
Истахре есть дасткарт для слепых царей...
— Сегодня нам может помочь этот маленький ножичек...--Канаранг поиграл
узеньким лезвием, проверил пальцем остроту. — Двадцать тысяч латников не
будут в силах сделать этого завтра!
Большая рука с ножиком медленно опустилась на уровне глаз царя.
Светлолицый смотрел на огонь...
Авраама оторвали от перил, толкнули в темноту Вместе с Артаком бежали
они узкими проходами. Пустая черная площадь была оцеплена с четырех сторон
гусарами. Их пропустили как диперанов...
Ктесифон был пуст. Ни одного человека не было на улицах и площадях. И
на полях не было людей. Далеко у горизонта стояли светлые горы.
Когда они поднялись на холмы, трубный гром докатился до них из пустого
города...
ЗАМАСП, БОГ, ЦАРЬ ЦАРЕЙ... ПОВЕЛЕЛ...
XVI
Женщина под радужным покрывалом шла над пропастью, и было это, как в
нескончаемой сказке, которую тысячу и одну ночь рассказывает царю мудрая
дочь ва-зирга, чтобы продлить жизнь...
В дехе у сотника Исфандиара укрылся Авраам после бегства из Ктесифона,
потому что многие из великих разыскивали красных диперанов и прокалывали им
зрачки. Там было тихо: Фарше двард — младший брат Быка-Зармихра, владевший
дасткартом у гор, почему-то не приезжал, а дехканы и люди-вастриошан
по-доброму от
...Закладка в соц.сетях
