Жанр: История
Маздак
...ло его. Чуть приоткрыв
ресницы, Чары увидел, что сестра сидит за столом и, отодвинув в сторону
лампу и книгу, которую читала с вечера, смотрит на него странным
затуманенным взглядом. Она долго сидела так, потом встала и подошла к
кровати. Чары лежал не шевелясь. Вдруг он услышал ее дыхание.. "b"Все"/b" ближе, и
он почувствовал едва ощутимое прикосновение к своему лбу теплых девичьих
губ.
Сестра тихо отошла и села на свое место. Подняв голову, она увидела,
что раненый смотрит на нее расширенными, черными как уголь глазами. Она
вспыхнула и быстро отвернулась. Потом прикрутила лампу и вышла из теплушки.
"b"Все"/b" утро Чары настороженно наблюдал за нею. Но она не смотрела в его
сторону, а потом ушла, чего не было за все эти дни.
Вечером к теплушке подошли два особиста. Сестра звонко смеялась вместе
с ними. Раненый лежал, стиснув зубы.
Проходили дни. Сестра вовсе не обращала на него внимания. Она даже
стала грубоватой с ним.
Раненый уже вставал. Вечерами он выбирался из теплушки и садился на
старую прогнившую шпалу. Со станции доносились протяжные волжские песни.
Порой в песню входил звонкий женский голос, и Чары вздрагивал. Так сидел он,
пока она не возвращалась. Каждый
528
раз кто-то провожал ее до теплушки. Завидев издали сестру, раненый
уходил в вагон...
Однажды вечером сидел он, как всегда, возле вагона и вдруг увидел, что
от станции идут двое: часовой и с ним какой-то туркмен. Присмотревшись, Чары
узнал своего друга Тагана
— Вот, знакомый ищет тебя! — сказал часовой и, подозрительно
посмотрев на Тагана, ушел. Они остались вдвоем...
Утром сестра милосердия не нашла раненого. Постель была аккуратно
прикрыта синим госпитальным одеялом. На столе лежали большие серебряные часы
с тройной крышкой.
Телешов и Мамедов побежали к комиссару.
— Что же делать будем?..-- растерянно спросил Телешов.--Ведь пропадет
парень. Он же еле ходит Искать надо...
"b"-- Не"/b" надо искать. — заговорил вдруг Рахимов и убежденно добавил Х --
Не надо!
— Это вчера того басмача нелегкая принесла! — с сердцем сказал
Димакин. — Провалиться мне, если я его у Шамурад-хана не видел ..
По гладкому такыру, опустив поводья, едут всадники. Они направляются к
горам, стеной встающим на пути горячих северных ветров. Один из них
заботливо поддерживает другого. Чары еле сидит в седле. Под халатом видны
белые полосы бинтов, перехлестнувшие грудь и плечи. Едут они долго, пока
горы не закрывают полнеба. У подножия их выступает вперед холм с
полуразрушенными башнями наверху — часовой, принимающий на себя первые
удары песчаного моря.
Чары больше нечего было делать в отряде. Таган сообщил ему, что
Шамурад-хан уехал далеко за горы, а может быть, еще дальше, и теперь не
скоро вернется. Чары решил уйти из отряда.
Отец Тагана вернулся с семьей в разоренный аул возле крепости. Таган
предложил другу пожить у него, а потом податься к старому сердару Тагана,
который нуждался в таких молодцах. Там он и дождется возвращения
Шамурад-хана, чтобы сполна получить с него долг. Тем более что сердар сам
ненавидит Шамурад-хана не меньше, чем русских.
Чары согласился пожить в семье Тагана, но пойти к басмачам он
отказался. Может быть, придется столкнуться сердару Тагана с особым отрядом.
А стрелять в Рахимова, Телешова, китайца Чена, командира Пель-тиня Чары
никогда не станет. Он подлечится, отдохнет и будет искать Шамурад-хана
Каждый день ходит Чары в Карры-кала, стоит и долго, часами, смотрит на
то место, где лежал он и враг плевал ему в глаза. Страшно в это время
смотреть на него..
Потом он выходит на крепостной вал и сидит там до самого вечера Издали
кажется, что неподвижная фигура в тельпеке тоже высечена из камня.
Чары видит перед собой разрушенные дувалы аула. Вон там, у самого края,
стояла их кибитка... Вечерний, приторно-сладкий дым родного тамдыра снова
щекочет его ноздри. Одинокая, горькая, как сок зеленой колючки, слеза
выкатывается из глаз и, скользнув по окаменевшим скулам, падает в пыль.
Быстро темнеет в пустыне. Вот уже сидит Чары в кибитке, глядя через
откинутую дверь на веселые отсветы очага. Отец Тагана, высокий мудрый
старик, не одобряет образа жизни, выбранного сыном. Помолившись, входит он в
кибитку и садится напротив.
— Аллах все создал для жизни... — говорит он Чары. — Земля, вода и
воздух нужны всему живущему, и великий грех совершает тот, кто хочет отнять
у другого эту милость аллаха...
Наперекор пескам, уже хлынувшим на заброшенный аул, очистил старик
клочок своей земли, пробил в глине узкий арык и снова посадил здесь
несколько лоз винограда. Они дали уже свежие зеленые побеги.
— Самый почетный, самый угодный аллаху труд — это труд земледельца. .
— так говорит старик.
Быстро заживают раны. Грудь совсем уже не болит. Чары снял грязные
бинты. Теперь он каждый день по-немногу помогает старику в хозяйстве. Жизнь
вокруг кажется мирной и тихой. Никто не появляется возле древних стен
Карры-кала.
Вечерами сидит Чары у огня и слушает мудрого старика.
А ночами он разговаривает во сне с Рахимовым, Телешовым, Мамедовым,
командиром Пельтинем и комис-
"b"530"/b"
саром Савицким. Он им что-то объясняет, доказывает. Однажды утром Чары
седлает коня и, попрощавшись со стариком, уезжает.
Еще издали Чары заметил, что на станции не все как обычно. Он увидел
нескольких особистов, быстро едущих через плац к тому месту, где проводятся
политзаня-тия. Там собралась большая толпа. Серо-зеленые гимнастерки
перемешались с красными халатами.
Чары едет мимо караульного помещения и вдруг застывает на месте.
Открывается дверь, и, жмурясь от солнца, выходит.. господин пристав!
Они смотрят друг на друга. Пристав как будто узнает его и отводит глаза
в сторону. Позади пристава блестит штык часового.
Господина пристава ведут туда, где волнуется толпа. Чары едет сбоку. Он
видит, что грозный начальник постарел, обмяк и осунулся. На плечах его
болтается потертая офицерская шинель со споротыми погонами Он не знает, куда
деть свои длинные руки, и нервно сует их то в карманы шинели, то за спину.
Чары садится на то самое место, где сидел он с закрытыми глазами на
политзанятиях Но теперь глаза у него широко открыты. Чары не спускает их с
пристава, который сидит перед ним под охраной часовых.
Комиссар на своем всегдашнем месте. Он входит в состав особого
трибунала, который рассматривает дело бывшего полицейского пристава
Дудникова.
Все как на политзанятии Только стол накрыт красной материей и рядом с
комиссаром сидят четверо. Один из них в бараньем тельпеке. Да еще сзади, за
спиной Чары, больше людей, чем обычно Из всех окрестных аулов приехали сюда
представители
Один за другим выходят свидетели в ватниках и халатах. Отвечая на
вопросы переводчика, они говорят тихими голосами, недоверчиво поглядывая то
на подсудимого, то на судей. Говорят о сожженных аулах, вырезанных семьях,
привязанных к конским хвостам дайханах . Все это делал Шамурад-хан рука об
руку со своим верным помощником, вот этим самым, который сидит сейчас,
втянув голову в плечи, нервно сжимая и разжимая кулак с рыжими волосами на
пальцах.
Чары, конечно, помнит этот кулак; может быть, он даже ощущает во рту
привкус крови от выбитых зубов.
Подсудимый время от времени ловит на себе тяжелый взгляд Чары, и в его
глазах мечется страх.
Подсудимому предоставляется последнее слово. Он встает, моргает и тупо
молчит. Ему нечего сказать.
Председатель читает приговор: "... именем Революции, освободившей народ
от гнета царских палачей... к смертной казни".
— Расстрелять в двадцать четыре часа! — добавляет председатель уже от
себя.
Всю ночь Чары сидит против караульного помещения и смотрит на дверь.
Не он один не спит в эту ночь. Вокруг станции горят костры. Дайхане
хотят увидеть своими глазами, действительно ли расстреляют русские господина
пристава...
Когда сереет рассвет, Телешов выстраивает отделение, Дудникова выводят
на пустырь за станцией и ставят к старому дувалу. Чары стоит в десяти шагах
и ждет.
Жесткий, незнакомый голос у Телешова. Таким голосом он никогда не
разговаривал с Чары.
— По классовому врагу...--говорит Телешов. Короткое: "Пли!" — и
господин пристав, дернувшись, валится на землю. Чары подходит, смотрит и
отходит в сторону. Примолкшие, задумавшиеся дайхане разъезжаются по аулам.
— Вернулся? — спрашивает сестра.--Ты чего же, не долечившись, удрал?!
Дурачок...
Она ведет Чары в санитарную теплушку, и он послушно идет за нею.
Демидко осматривает рубцы и хлопает его здоровенной ладонью по плечу.
— Здоров як бык!..
После этого он дает Чары два маленьких кусочка металла.
Совсем по-другому встретили Чары в отряде. Командир Пельтинь отвернулся
от него. Комиссар строго смотрел прямо в глаза.
— Вот что, джигит, — сказал ему Рахимов. — Если ты хочешь служить
рабочим и крестьянам, служи как нужно. У нас тут не аламаны! А за
самовольную отлучку из отряда командир дает тебе десять суток ареста.
Повторишь — пойдешь под трибунал. Иди переоденься!..
Чары надевает свое армейское обмундирование, тут же отдает пояс, и его
ведут в караульное помещение. Он
лежит на тех самых нарах, где сутки назад лежал господин пристав.
Не спится Чары. Мерные шаги часового за стеной такие же, как и там, в
городской тюрьме. Но это совсем не то. Ведь только прошлой ночью лежал здесь
и слушал их господин пристав, которого утром расстреляли. А там, в тюрьме,
он выбил Чары зубы...
По классовому врагу!.. Где Чары слышал эти слова? Ах да, их много раз
повторял комиссар в то время, когда Чары сидел с закрытыми глазами...
Господин пристав — классовый враг. И еще Шамурад-хан. Но с Шаму-рад-хана
раньше всех получит свой долг он, Чары.
Утром Мамедов приносит свежую лепешку. Но начальник караула Телешов
забирает ее.
--Служба есть служба...--говорит он строго.--Не царю служим!
Всегда горячий и задиристый Мамедов на этот раз опускает голову и
отходит, не сказав ни слова. А через минуту Чары ловит на себе теплый, как
всегда, взгляд Телешова.
Встретившись глазами с Чары, Телешов отворачивается. Он по-прежнему
суровый и строгий начальник караула. Но Чары не боится его.
Днем Чары работает: чистит картошку на кухне, моет полы в казарме,
убирает конюшни, а ночью думает...
Шамурад-хан объявился так же внезапно, как в прошлый раз. Банда у него
значительно меньше. Больше он не рискует нападать на железнодорожные
станции.
Шакалом петляет он по пустыне, угоняя и уничтожая стада. Где-то в
глубине Черных Песков создал он свою базу. И особый отряд уже две недели
кружит по его следам.
Неверны эти следы. Вот ступил конь на мягкий сьшу-чий песок. С верха
потревоженного бархана бесшумно оплывает песчаная лавина. Ветер разравнивает
ее. И никто никогда не догадается, что здесь только что проехал всадник.
Кони и люди долго пьют холодную и чистую, как слеза, воду. Верблюд
сегодня ходит по своей тропе дольше, чем обычно. На этом колодце отряд будет
ждать рассвета.
Комиссар замечает, что чабаны здесь хорошо знают Чары Эсенова. Они
сидят рядом, задают ему односложные вопросы. Он так же коротко отвечает.
Когда заканчивают ужин, один из стариков достает дутар. Он трогает струны,
слегка касаясь их всеми пальцами, и вдруг начинает петь резким, сильным
голосом песню, совсем не похожую на широкие, протяжные песни русской
равнины.
И в этот момент громко смеется молодой красноармеец Копылов. Улыбка
появляется еще на двух-трех лицах.
Комиссар внимательно оглядывает всех. Он видит, что внешне спокойный
Чары Эсенов натянут сейчас, как струна. Чары смотрит на Копылова, потом
переводит тревожный вопросительный взгляд на комиссара. Взгляд этот
перехватывает Телешов.
— Ты чего это зубы скалишь? — спокойно спрашивает он у Копылова. — У
одного над песней посмеешься, у другого тебе нос не понравится А
человечества — вон их сколько, не одна Рязань
— Так я ничего, дядя Степан.. — У Копылова сползает с лица улыбка.
— То-то же! Не нравится — не слушай. А смеяться нечего. Тебе смешно,
а человека так можешь обидеть, что всю веру у него подорвешь...
Комиссар не спускает глаз с Чары Эсенова. Разговор идет по-русски --
понимает ли он? Чары уже понимает.
Шамурад-хан затерялся в песках. Может быть, погиб он где-нибудь,
засыпанный ими, а может, снова перебрался на ту сторону гор и залечивает там
свои раны... Так или иначе, слухи о нем перестали гулять по пустыне.
Захватив в разных местах два десятка его приспешников, отряд вернулся на
базу.
Там уже ждали его новый приказ и эшелон. Отряду предписано было
погрузиться в течение суток для Х отправки на большую операцию в район
Ферганской долины.
Тридцать человек должны были остаться на месте. Чары Эсенов полдня
беспокойно ходил вокруг штаба, потом зашел и, увидев Рахимова, попросил
оставить его здесь.
— Я не буду говорить комиссару об этом, — ответил Рахимов. — Ты
записан в список отъезжающих и поедешь с нами. "b"Не"/b" хочешь — уходи сразу и не
возвращайся!..
"b"534"/b"
Понурив голову, пошел Чары в конюшню, вывел коня и повел к вагону.
— Чего нос повесил? Заходи на остановках чай пить! — крикнули ему из
санитарной теплушки.
Он посмотрел туда отсутствующим взглядом и ничего не ответил.
После многих рывков и толчков эшелон тронулся наконец с места. Чары,
сидя на корточках у отодвинутой двери, тоскливо смотрел на далекие горы. Он
оставлял здесь родной курган с крепостью и неотмщенные могилы своего рода. И
Чары, качая головой в такт колесам, едва слышно, почти про себя, запел
песню, что пел у колодца старый бахши...
Ничего, он уже уезжал отсюда и возвращался. И на этот раз вернется. Не
уйти Шамурад-хану от его справедливой мести.
Уже полгода носится Чары Эсенов по зеленой Ферганской долине, глотает
красную пыль Кызылкумов;
держа коня в поводу, перебирается через белые ледники Памиро-Алая.
Только сегодня проделал особый отряд добрых полторы сотни верст вдоль буйной
Карадарьи и вышел к Андижану, где ждал его бронепоезд "Роза Люксембург".
Комиссар, обходя эшелон, в котором базировался отряд, остановился,
привлеченный резким гортанным голосом Чена. Китаец быстро жестикулировал,
объясняя что-то Эсенову. Оба они сидели на корточках между путями. Напротив
них на стрелке устроился Телешов. Он курил и внимательно слушал китайца,
время от времени одобрительно кивая головой. Рядом стоял Мамедов. Этих
четверых теперь всегда видели вместе...
Но вот китаец вскочил, и комиссар увидел в его руках грифельную доску
из штабного вагона. На ней с большой точностью был изображен дайханин с
кетменем, по колено в воде, каких ежедневно видели бойцы по обе стороны от
дороги. Еще несколько быстрых штрихов — и верхом на изможденном земледельце
уселся толстый самодовольный бай в дорогом халате с пиалой в руках.
— У-у! Классовый враг!.. Стреляй будем!..-- выкрикнул Чен и погрозил
баю кулаком.
— Классовый враг! — четко повторил Чары Эсенов и вдруг, забрав у
китайца мелок, начал по-своему дорисовывать фигуру бая.
Чары не сидит уже на политзанятиях с закрытыми глазами. Все больше
понимает он беседы комиссара. Сама жизнь помогает ему понять их. Повидал он
много чужого горя. Немало видел сожженных аулов. Были они узбекские,
таджикские, киргизские, но большой разницы между ними не было. И люди, за
которыми гонялся теперь Чары по горам и долинам, хотя носили другие халаты и
тюбетейки, но злыми делами были похожи на Шамурад-хана, его кровного
врага...
Как только возвращается отряд в Андижан, Чары каждый вечер приходит к
санитарной теплушке. Они сидят и подолгу смотрят друг на друга.
— Ну что молчишь?! — бойко спрашивает она. А он молчит и не знает,
что ей сказать...
На вокзале, в буфете, работает Машенька, смешливая, курносая и
задиристая. Она густо красит брови и при встречах с командирами томно щурит
глаза. Проходя как-то ночью мимо сложенных штабелями бревен, Чары услышал
глубокий вздох. При ярком свете ферганской луны он увидел за бревнами
Машеньку. Рядом сидел здоровенный парень, командир взвода из
расквартированного в Андижане Казанского полка, тискал ее... Чары круто
повернулся и пошел к своему вагону. До него долетел сзади возбужденный,
счастливый смех женщины...
Всю ночь не мог заснуть Чары. На следующий вечер он пошел, как всегда,
к санитарной теплушке, где столько дней провел между жизнью и смертью.
Он долго смотрел на полураскрытую дверь теплушки и вздрогнул, когда в
ней появилась сестра. Она спрыгнула к нему на полотно дороги.
— Что же ты молчишь?! — спросила она.
— Аня!..--сказал он тихо.
Она широко открыла глаза. Он впервые назвал ее по имени.
Кофточка на ней была точно такая же, как у буфетчицы Машеньки... Он
неожиданно протянул руку и тронул ее грудь. Она, оторопев, смотрела на
него...
И вдруг он почувствовал сильный толчок и резкий удар по лицу.
--Ты!.. Ты!--всхлипывала она; потом, расплакавшись навзрыд, бросилась в
вагон. В соседних теплушках послышались голоса.
Чары повернулся и, пошатываясь, пошел от вокзала по пыльной андижанской
улице.
Густо задымив, бронепоезд "Роза Люксембург" начал набирать скорость.
Особый отряд вместе с другими частями рассыпался по степи...
Все было закончено в несколько дней. Бухарский эмират рухнул, как
старый, подточенный временем дувал. Кто куда разбежались гвардейские офицеры
в высоких белых тюрбанах, заплывшие салом чиновники, изнеженные и сварливые
эмирские жены.
Когда атаковали дворцовые укрепления. Чары зацепило левую руку. Пуля
пробила мякоть чуть выше локтя. Телешов туго обмотал ему рану бинтом, а
сверху — разорванной на полосы гимнастеркой.
Группа особистов стояла у ограды дворца. Курили, смеялись, делились
впечатлениями боя. Мимо галопом проносились повозки армейского обоза. Одна
из них на минуту задержалась. С нее соскочила сестра милосердия и побежала к
особистам.
— Кто... как ранен?! — спросила она, тяжело дыша. Увидев сидящего на
краю арыка Чары, сестра бросилась к нему.
— В руку? А мне сказали...
И, не договорив, принялась разматывать телешов-скую повязку. Осмотрев
рану, она совсем успокоилась, ловко наложила новую повязку и повесила ему
руку на перевязь.
— Утром зайдете...--сказала она, не глядя на него. "b"Но"/b" он смело взял ее
за руку.
Недели через две, когда ликвидированы были оставшиеся от эмира банды,
отряд получил приказ о возвращении на прежнюю базу. В Черных Песках снова
свирепствовал Шамурад-хан.
Сидя на корточках перед открытой настежь дверью теплушки, Чары Эсенов
напевал про себя все ту же старую песню. В вагон задувал теплый, ласкающий
ветерок. Он нес с собой пьянящий запах емшана, горький дымок от горящей
колючки и едва уловимый привкус соли... По
всей пустыне разбросаны высохшие за лето озера. На дне тонким
сверкающим слоем лежит белая соленая пудра. Ветерок подхватывает легкие
невидимые кристаллики, и они гуляют с ним из края в край над тяжелыми
песками. Вот почему появляется иногда на обветренных губах привкус соли.
Отряд атаковал колодец, который пришлось уже однажды брать ему весной.
Басмачи теперь не принимали открытого боя. Рассыпавшись за барханами, они
время от времени открывали редкий прицельный огонь.
Чен сидел, как всегда, за "максимом". Кто-то в желтой кожаной куртке
полез к нему сзади. Чен махнул рукой, показывая на простреливаемый
противником участок, и снова стал наблюдать за боем. Подобравшись сзади,
переодетый басмач выпустил ему в спину три пули...
На площадке возле старого засыпанного колодца лежал пулеметчик Чен. Он
умирал в полном сознании. Молча стояли вокруг бойцы отряда. Телешов, Чары и
Мамедов были рядом с комиссаром и командиром возле умирающего. Чен улыбался
им своей ослепительной улыбкой. Но черные раскосые глаза его уже смотрели в
лицо смерти. В последний раз взглянул он на всех и закрыл веки.
Еще долго стояли все, не веря в смерть. Потом Телешов наклонился и
поцеловал Чена. Вслед за Телешовым стал на колени Мамедов. И весь отряд,
один за другим, прошел мимо, наклоняясь и целуя товарища Чена.
А Чары стоял и смотрел на суровых людей с буденовками в мозолистых
руках. Когда все прошли, Чары наклонился и последним поцеловал мертвого
друга. Выпрямившись, он долго смотрел в ту сторону, куда через пески и
топкие солончаки ушел Шамурад-хан...
Трижды полоснул воздух сухой залп. Четкой дробью попрощался с хозяином
старый "максим". Отряд ушел дальше на север. А посреди пустыни остался
одинокий холмик, сложенный из кусков старого дувала. Сверху лежала
краснозвездная буденовка. Ветер уже успел занести за ее отвороты первые
песчинки. На два метра ниже с тремя пулями в спине лежал в сухом каракумском
песке китаец Чен, сын рыбака Вана, приехавший сюда с берегов Желтого моря
воевать за революцию.
Хотя Чары оставался замкнутым и неприветливым, но как-то незаметно для
себя он сблизился почти со всеми особистами. И только двоих не мог он
терпеть. Братья Оразовы лучше других понимали это и сами сторонились его.
И вот, уйдя в разведку, старший брат не вернулся. Три дня искал его
отряд. Три дня не ел ничего младший Оразов, никогда в жизни еще не
садившийся есть без старшего. На четвертый день разведка наткнулась в песках
на пропавшего.
Через полчаса весь отряд подошел к этому месту. Оразов лежал раздетый,
с отрезанными ушами и выколотыми глазами. Темно-багровая от спекшейся крови
пятиконечная звезда была вырезана от одного плеча к другому. Кровавая корка
еще больше подчеркивала белизну тела.
Над трупом, глядя прямо в лицо ему, неподвижно сидел младший Оразов.
Вырыли в песке могилу, обложили ее бурым саксаулом, а он все сидел и держал
руку брата. Никто не решился подойти к нему.
Тогда вышел вперед Чары Эсенов, мягко тронул за плечо Оразова, сказал
два слова на родном языке. И тот вместе с ним отошел в сторону. Так и стояли
они рядом, пока над завернутым в брезент старшим Оразовым не выросла
песчаная горка.
И снова долго смотрел Чары в ту сторону, куда ушел Шамурад-хан...
Отряд возвращался к югу. Справа, крайним в боковом охранении, ехал Чары
Эсенов. И вдруг зоркие глаза его разглядели далеко в стороне белую точку. Не
говоря никому ни слова, он повернул коня.
Белая точка замерла на месте. Подъехав ближе, Чары заметил, что точек
три: одна белая и две черные. Они начали быстро удаляться. Чары погнал коня.
Неожиданно точки разошлись в разные стороны. Но сердце не обмануло его. Он
повернул влево, наперерез белой. Минут через двадцать Чары разглядел
белоснежный тельпек и прибавил ходу. Передний всадник выехал на высокий
бархан, покрутился там, подняв облачко пыли, и погнал коня напрямик к
завешенной утренним туманом цепи гор. Чары уже знал, кто впереди.
Далеко позади остался отряд. Давным-давно пропали за горизонтом и
черные точки. Еще раз выехал на бар-
"b"539"/b"
хан всадник в белом тельпеке. Теперь он был куда ближе... Сверкнули
зайчики бинокля, и тут же полоснул выстрел. Шамурад-хан тоже узнал Чары.
Они гнали коней ровным шагом. Оба они были опытными кавалеристами.
Солнце описало в небе полукруг. Горы поднимались над горизонтом
сплошным широким массивом. А Шамурад-хан и Чары все мчались, не сбавляя
шага.
Медленно сокращалось расстояние между ними, но все же сокращалось. Это
знали они оба. И вдруг Шамурад-хан исчез.
Но Чары на этот раз не бросился напрямик. Он объехал бархан с другой
стороны и осторожно спустился к такыру. Еще не расслышав выстрела, он лежал
на песке. Пуля свистнула над самой головой. И снова понеслись всадники уже
по ровному такыру. На один-два пальца был размашистей шаг коня у Чары, но
это давало себя знать. Он уже видел, как топорщатся складки халата
Шамурад-хана. Тот начинал нервничать. Пять раз он оборачивался, и пять раз
гремел короткоствольный английский карабин. Чары не отвечал...
Кончился такыр. Опять пошли пески. Каменное дно неуклонно поднималось.
Как только начались пески, расстояние между всадниками сразу
сократилось. Шамурад-хан больше не оборачивался. Солнце било в глаза и
мешало выбирать дорогу. Загнанные кони спотыкались о крученые корни
саксаула. Неожиданно Шамурад-хан выбросился из седла и, став на колено,
выстрелил. Дико заржал и забился всеми четырьмя ногами на песке конь Чары.
Шамурад-хан засмеялся и, вскочив в седло, перетянул камчой своего мокрого
коня. Но не проехал он и сотни шагов, как конь осел на задние ноги и
повалился на бок. Только после этого прокатилось по пескам эхо выстрела.
Теперь они шли к горам, тяжело вытаскивая ноги из плывущего песка.
Зем-зем застыл, слегка повернув свою страшную, но безобидную голову.
Теперь этот громадный ящер Черных Песков еще больше напоминал крокодила.
Из-под старого корня струйкой скользнула змейка со светлой отметинкой на
голове. Увидев зем-зема, она окаменела от ужаса. Но тому было не до нее...
Он вдруг рванулся и пропал в старых корнях. Только яростное
"b"540"/b"
шипение говорило о его присутствии. Сверкнув черной молнией на солнце,
пропала змейка. Сухо тр
Закладка в соц.сетях
