Жанр: История
Маздак
...асти над небом. Тем более что об этом днем и
ночью кричат достаточно умные люди. .
Что ему оставалось делать? Коснувшись рукой лба и поцеловав пальцы, он
горячо восславил мудрость великого султана, которой подчиняются жалкие
светила Лишь на миг блеснули его глаза Он ничего не мог поделать с ними. И в
этот миг султан посмотрел.
Глаза всегда выдавали его1 . Сколько раз он притво-
474
рялся дураком, подражал рабам с их мудростью молчания Но дерзость мысли
в глазах была ему неподвластна .
Дальше было то, что повторялось всю жизнь: настороженное молчание,
ласковые усмешки врагов, ускользающие взгляды друзей И конечно же толки о
безбожии. Он чувствовал это привычное стягивающееся кольцо. .
Дадут ли ему уйти?
Он переступил порог, прошел к невидимой калитке, вышел на улицу .
Скоро он стал различать заборы "b"Они"/b" темнели с обеих сторон, становились
выше или ниже, но не кончались ни на мгновение. Заборы вели, не выпуская...
Уже через сто шагов он почувствовал, что спина становится влажной,
холодной. Дыхание было прерывистым С невеселой усмешкой подумал он, что у
него совсем белые волосы, ссутуленная спина, сухие морщинистые руки Как
пройдет он долгий путь хаджа? Дадут ли ему начать этот путь?..
Заря застала его у большой мечети. Когда минарет стал розовым, он
расстелил коврик Сняв обувь, стал на него
Сначала он смотрел прямо перед собой. Где-то там находился Вечный
Камень Кто знает, не шел ли он к этому камню всю свою жизнь .
Потом он плавно повернул голову направо... За глиняными переплетениями
заборов поднимались к небу чудовищные валы Гяуркалы. Не верилось, что тысячу
лет назад их строили маленькие земные люди. Еще выше, под синими облаками,
коченела громада Цитадели. Это туда забрасывал письма своей Вис неистовый
Рамин. Они летели, привязанные к стрелам Солдаты Исканда-ра Двурогого
проламывали и снова возводили эти стены. Утверждая единство Запада и
Востока, справлялась там когда-то его свадьба с царицей Роушан .
Две точки показались на отрогах Цитадели Так и есть старый Махмуд со
своим ишаком. На древних стенах хорошо росли дыни, только воду приходилось
возить снизу.
Он повернул голову налево. Здесь, внизу, было еще темно Из-за большой
чинары выступал серый угол будущей гробницы султана Санджара. Дальше
виднелись новые крепостные стены "b"Они"/b" были намного ниже
старых Зато хитрее располагались бойницы, больше было ловушек для тех,
кто пришел бы их разрушать Из века в век верили люди в прочность глиняных
стен Кто станет здесь сажать дыни9 И какие стены придумают люди, когда
освободятся от веры в эту прочность9..
Он снова смотрел вперед. Постояв, опустился на колени Выбросил руки,
прижался лицом к земле. От коврика пахло сундуком. . Зачем все же он закрыл
сундук перед уходом?
Подняв коврик, он встряхнул его, аккуратно свернул и положил в сумку .
Медленно приближались новые крепостные ворота. "b"Они"/b" строились из маленьких
прямоугольных кирпичиков. Глину замешивали на яичном белке, потом трижды
обжигали
Уже виден был каждый камушек! За воротами он начинает принадлежать
богу. На всем пути его уже не станут трогать Сейчас решится, что они хотят с
ним сделать!
Надвигались, росли с обеих сторон глухие башни Какой безмерной тяжестью
становятся маленькие желтые кирпичики, если их все класть и класть друг на
друга. . Ноги его тоже стали словно каменные Ему показалось, что башни
сходятся! .
И лишь пройдя узкий качающийся мост, он все понял. Им нужна была его
покорность, а не мимолетная жизнь. Непохожих так просто не убивают'
"b"10"/b"
Таял в горячем воздухе купол будущей гробницы, расплывались линии
Цитадели Ни разу не оглянувшись, уходил он по пыльной хамаданской дороге .
Дорога была древней и безлюдной Она осела под тяжестью проходивших
здесь армий и народов. Рядом с ним на уровне груди двигалась пустыня Ровные,
прямые края дороги сходились где-то там, куда погружалось солнце
Когда стемнело, слева от дороги замигал огонек Залаяла собака Навстречу
вышел худой скуластый чето-век, пригласил в дом.
Дав указания домашним, хозяин вернулся к гостю, молча сел на кошму
Мальчик принес медный кумган
с чаем, выщербленные пиалы Со двора падал свет от очага Там возилась
женщина, плакал ребенок
Потом пришел сосед, высокий угрюмый старик с большими руками Говорили о
том, что лето прохладное, плохое для хлопка Зато легче огородникам и
пастухам Мясо будет дешевле, а пшеница снова подорожает Сосед рассказывал
про какого-то Расул-агу, с которым случилась беда вспорол себе руку серпом
Болели растертые с непривычки ноги, ныла поясница Но ему было хорошо Он
жадно слушал забытые разговоры, беспокоился о ценах на хлеб, всем сердцем
жалел незнакомого Расул-агу
Ужинали во дворе на перекинутой через арык тахте Лепешки были черные, с
травяными примесями Но никогда не ел он такого вкусного хлеба Даже простой
белый лук, который хозяин нарезал кружками к супу, был необычно сладким.
Нет, ему не улыбались, не прикладывали каждый раз руку к сердцу. Все
было естественно, человек нуждался в еде, и его кормили
Он лежал на тахте и смотрел в забытое небо Вот уже двадцать лет из ночи
в ночь он видел небо замкнутым в четыре стены Башни Наблюдения Оно было со
всех сторон опутано заборами, пахло печной глиной, железом, старыми книгами
Настоящее небо было мягкое, бесконечно свободное. Ровный ветер
пропитывал все запахом остывающего песка, терпким дымом далеких костров.
Мерно шумела вода в арыке, чавкал верблюд, шелестела пустыня.
Слезы выступили на глазах, но он не заметил их Неизмеримо далеки были
каменные стены, блеклые страсти, призрачные друзья и враги Может, они
приснились ему?
Не потому ли и хадж установлен Пророком? Вырвать человека из паутины
повседневности, дать ему увидеть мир со стороны9 Об этом он подумал, уже
засыпая
Впервые за много лет спал он крепким сном Ему снился черно-красный
муравей на желтом стебле Мальчик посмотрел вниз Шейха не было в их саду Отец
тряс урюк, и крупные белые плоды разбивались о землю, брызгая во все стороны
душистым соком. Чистое раннее солнце било в глаза. Он проснулся.
"b"11"/b"
Все так же плыли в горячем воздухе башни Шахри-стана, качался и гудел
внизу базар. Стоя на каменном от зноя холме, он смотрел на свой Нишапур...
Сзади были спокойные, имеющие глубокий смысл дни и ночи дороги. Он весь
был полон пустыней: ее запахами, звуками, невидимым дымом. Даже молитвенный
коврик на самом дне сумки перестал пахнуть сундуком...
Вблизи все с каждым шагом становилось чужим... Не раз приходилось ему
проезжать через этот город. Всегда он был занят какими-то делами, и некогда
было возвращаться к своему детству. Сейчас время принадлежало только ему. Но
он не пошел быстрее...
Под тутовником на школьном дворе сидел такой же учитель. И кошма была
похожа... Он знал, что среди этих бритых мальчиков есть Бабур и Садык. Но
это совсем другие Бабур и Садык. Может быть, этот Бабур будет умнее, а Садык
— добрее...
А что стало с теми?.. Он поехал учиться дальше в Балх, а Бабура дядя
увез в Герат. Там и прожил он жизнь, искренне радуясь и никого не обижая...
Садык, говорят, был сборщиком налогов, потом стал купцом. Сейчас он
уважаемый человек где-то в Казвине. Кажется, старшина духовной общины...
В базарной чайхане люди пили чай из белых пиал, выплескивали в пыль
грязно-зеленые остатки. Он обернулся и посмотрел на Шахристан... Долго стоял
он у высокой стены. Бородатый стражник — кафир не обращал на него никакого
внимания. Лошадь лениво отгоняла хвостом мух. Зубы у стражника были желтыми
от тертого наса1. Значит, все же у лошадей тогда белели зубы...
В груди была спокойная пустота, когда переступил он порог родного дома.
Даже деревья здесь выросли другие... Разве он лежал на этой крыше и смотрел,
как молится шейх?! Да, там сейчас высокий глухой забор. Тогда еще отгородил
сосед захваченный участок. А отец умер вскоре: так и не оправился от
Шахристана. Шейх донес, чтобы отобрать у них сад!..
Нас- размолотый табак с примесями
Живущих здесь людей не было дома. Мальчик лет десяти с удивлением
смотрел на чужого старика в полосатом дорожном халате. Старик зашел во двор
и долго стоял, глядя на их крышу...
И только вьшдя на улицу, он вздрогнул: у соседней калитки грелся на
солнце человек. Волосы его потемнели от глубокой старости, воротник мягкой
шубы поддерживал неподвижную голову. Это была лишь чудом сохранившаяся
оболочка человека. Но он сразу узнал...
Когда он подошел, шейх не пошевелился: глаза его давно уже ничего не
видели, уши не слышали. Шейху было холодно: ни солнце, ни шуба 'не могли уже
согреть того, что осталось от этого человека.
Старец, видимо, почувствовал, что от него заслоняют солнце. Высохшие
синие руки дрогнули, маленькая жилка забилась на тонкой шее...
Он повернулся и пошел. Ни минуты не мог он оставаться в этом городе!
Что-то непонятное происходило с ним... Оставив позади тесные улицы, он
пошел тише. Сердце постепенно успокаивалось...
Откуда же вырвался вдруг этот бурный поток сил?! Тело стало гибким,
невесомым, захотелось бежать с горы. Он остановился, не понимая...
Мальчиком он много раз бывал здесь, на окраине. Где-то совсем наверху
чуть слышно шумели деревья, пели птицы, струйками лилось солнце. В световых
проемах блестели паутинки. И вдруг он понял...
Деревья цвели!.. Тяжелая знойная осень усыпляла остывающую землю. Все
сытое, расчетливое готовилось зарыться поглубже, уйти в небытие. А тугие
радостные бутоны раскрывались навстречу тупому холоду. Тревожным соком
бродили дерзкие молодые побеги, почки вот-вот должны были лопнуть...
На опушке садовник молча поливал цветы. Вода тяжело падала на светлые
лепестки. Они лишь вздрагивали. Холодные капли скатывались вниз, на теплую
землю. Пахло дождем, грозами. Пчелы двигались в неподвижном воздухе,
неслышно опускались на тяжелые бутоны,..
Здесь не было заборов, и деревья цвели дважды в году!
"b"12"/b"
В Исфагане он пошел на гору, где молились когда-то поклоняющиеся Огню.
Кумирня была разрушена Грубым бурьяном поросли тропинки.. Долго стоял он в
отдалении, глядя на то место, где увидел когда-то Рей... Внизу, в старых
трущобах, висели вниз головами летучие мыши. Местный дихкан повел жестокую
войну с пороком. Дома греха были уничтожены, кувшины разбиты, безбожники
изгнаны...
Черепки усеивали землю .
Уже уходя из города, он увидел в глухом переулке двух правоверных. Судя
по чалмам и халатам, это были не простые люди. Ухватив собеседника за рукав,
один из них что-то громко кричал о развратных безбожниках. Ноги его
подгибались... Ветерок донес резкий запах Да, он не ошибся: борцы с пороком
бьыи пьяны как свиньи!
"b"13"/b"
Он уже привык к дороге... Одно и то же волновало невыдуманный мир: мясо
стало дешевле, зато пшеница дорожает. Сначала это говорили круглолицые
тюрки, потом рассудительные персы, подвижные армяне, смуглые узкоскулые
арабы. И каждый печалился о своем Расул-аге, который ранил руку серпом,
стоял у кузнечной печи, умирал, оставляя детей...
Это и было дорогой: долгой, полной высокой земной мудрости...
"b"14"/b"
Он знал, что Мекка такая. Маленькие слепые улицы, своры голодных собак,
крикливый базар И пыль . Прямо в пыль клали торговцы пустые мешки. Сверху
липкими кучками рассыпали изюм, колотые орехи, финики Мелкие злые мухи
прилипали к лицу Лапки их были сладкими...
В караван-сарае купец ругался с хозяином Купца с вечера напоили и
обокрали. Хозяин кричал, что не отвечает за дураков, которые пьют с первым
встречным в таком городе Оба через слово поминали бога
На пути к Каабе он задержался .. В пыли возились дети. Они весело
бросали ею друг в друга, и пыль набивалась в глаза, нос, уши Звеня
колокольчиками, шли над ними тяжелые дикие верблюды. Мальчик закатился под
широкую мохнатую ногу. Верблюд стоял с поднятой ногой И не опустил ее, пока
ребенок не выбрался...
Обычный камень, каких сотни падают с неба, был перед ним. Чтобы не
оставалось и тени сомнения, камень был вправлен в геометрически точный куб
храма. Трудно было найти более яркое воплощение мертвой Догмы!
Это мог сделать лишь поэт. Через всю жизнь он должен был совершить свой
трудный хадж, чтобы понять Пророка. "b"Нет,"/b" не был Пророк только важным
напыщенным патриархом, как и не был он только хитрым купцом. Человеком был
Мухаммед, сын Абдаллаха из Гашима — рода важных патриархов и хитрых купцов.
Не одни прибыли или слава вели Пророка из Мекки в Медину. Разве не
пылала в его глазах всепобеждающая вера в любовь и братство, которые нес он
людям? И пошли бы разве за ним без этой страстной веры7 Никогда еще голая
арифметика не вдохновляла людей'
В Ночь Предопределении — двадцать седьмую ночь месяца Рамадана --
передал Мухаммеду божественное учение архангел Джебраил .
Пророк не лгал .. Творчество — всегда чудо Когда к нему самому
приходили истины переменных величин, сходились параллельные линии, рождалось
слово, не принимал разве он это За откровение самого бога?!
Не злое и поддельное, обычные для его времени понятия добра и
справедливости внушал Пророк Любя и беспокоясь, заковывал он их в камень.
Пророк хотел сделать людей счастливыми навеки'.
А Рей?.. В ней ведь отрицалось само понятие камня. Пророку казалось,
что с камнем она погубит и человека. В своей наивности гения он закрыл лицо
Рей...
Через сколько времени услышал Пророк, как, ругаясь в караван-сарае,
купцы призывают бога в свидетели?! Закованный в камень бог сразу становился
догмой. И как всякой догмой, ею тут же начинали спекулировать ..
"b"16"/b" М Симашко
Вот когда появилось страдание в глазах Пророка! Пытаясь спасти учение,
возводил он все новые стены, сам угрожал вечными страданиями, требовал
покорности. Старые, давно знакомые людям догмы использовались как пугала и
приманки... Это лишь ускорило крушение. Уже не купцы клялись в
караван-сараях. Брат доносил на брата, оправдываясь затертым знаком бога и
именем еще живого Пророка его!
Мухаммед, сын Абдаллаха из рода Гашим, пытался расталкивать камни. Но
было уже поздно: пальцы его дробились, ногти срывались. Умирая, Пророк
кричал...
"b"15"/b"
Паломники заволновались. Один за другим они поспешно стали уходить в
пустыню.. Ему кричали что-то, звали, но он не пошел... Из Мекки он нес
большую тяжелую чалму. Кому нужна она?..
Задумавшись, сидел он под истертой верблюжьими боками пальмой. Неслышно
текла вода из-под камня. В вязком горячем воздухе висела тяжелая тишина.
Узкие твердые листья скручивались в ожидании бури...
Послышался неясный шум, раскатистое ржание. Что-то зазвенело. Он поднял
голову... Одетые в железо люди были уже близко. Железо держали их руки.
Железом были закрыты тяжелые лохматые лошади. Все покрывали длинные белые
плащи с красными крестами через всю спину...
Их было человек тридцать. Подъехав к воде, они начали помогать друг
другу слезать с лошадей, расстегивать тяжелую одежду. Он с удивлением увидел
белый сверток в руках одного...
Одетый в железо человек положил сверток на землю и направился к нему.
Холодно смотрели синие немигающие глаза. Вились мягкие светлые волосы,
окаймляя твердые скулы и широкий тупой подбородок. Постояв, варвар ударил
его по лицу. Боли он не почувствовал, лишь вкус крови во рту.
Еще раз поднялся большой кулак. Одетый в железо человек смотрел ему в
глаза...
Варвар не ударил его во второй раз... С ним уже бывало, когда готовый
броситься бык мотал вдруг головой и отходил в сторону.
Он встал и пошел в пустыню. Кто знает, что застави-
ло его остановиться... Видимо, белый сверток. Сев на камень, он стал
издали смотреть на одетых в железо людей...
Они уже расседлали лошадей, напоили их. Воткнув в песок сбитый из
дерева крест, варвары опустились на колени и хриплыми нестройными голосами
запели что-то... Он слышал об этом прибитом к кресту боге. Бог плакал от
боли, а люди увековечивали его слезы в мертвом дереве. Воздух густел. Листья
все скручивались.
Пение неожиданно оборвалось. Одетые в железо люди вскакивали с колен,
что-то кричали, седлали лошадей. Выстроившись в плотный ряд, они опустили
длинные железные копья...
Из-за холма выехали другие. Эти были смуглые, подвижные, на длинношеих
лошадях. Они остановились напротив...
Один из одетых в железо людей, тот самый, оглянулся на свой сверток.
Потом посмотрел по сторонам, нашел старика в чалме со странными глазами...
Духота стала невозможной. Высыхающий пот был липким и горячим. Листья
скрутились в тонкие жесткие трубочки...
Дрогнула верхушка пальмы. Первый порыв бури сдвинул тяжелый воздух. В
ту же минуту качнулись всадники. Исступленно выкрикивая своих богов, они
слепо мчались навстречу друг другу...
Пальма вдруг прогнулась, закачалась во все стороны. Налетевшим вихрем
подняло, бешено закрутило раскаленную пыль. В самой середине этого грязного
воющего кольца завертелся дикий клубок остервенелой человеческой плоти...
Пальма вздрогнула в последний раз, отряхиваясь от пыли. Словно после
боя разворачивались твердые зеленые листья. Вихрь понесся дальше, оставив
присыпанную пылью груду бесформенных человеческих тел. С ветром умчались и
уцелевшие лошади...
Он медленно подошел... В лицо пахнуло застарелой грязью, потом, конским
навозом. Но все перекрывал острый запах крови. Она еще не успела остыть и
распол-
16*
залась во все стороны, пропитывая песок. Было совсем тихо. Он
наклонился, развернул белую ткань.
"Рыцарь Фицджеральд молит бога об этом ребенке..." Он не понимал языка,
но знал, что написано на плотном куске пергамента. Причем здесь были
выдуманные боги - каменные, деревянные. Или книжные... Размочив в роднике
лепешку, он кормил ребенка. Мальчик жадно сосал хлебную кашицу, и в синих
глазах его было удовольствие. .
С ребенком на руках шел через пустыню человек. Тускло блестели каменные
уступы. Холодно молчали звезды. Сгорающие камни чертили пустое небо...
Его звали Гияс-ад-Дин Абу-л-фатх Омар ибн Ибра-хим. Он шел к своей
юности - к черно-красному муравью на желтом стебле, к всепобеждающей мысли,
к своей вечной Рей. Туда, где деревья цветут и
осенью...
Хайям — Создающий шатры... Это арабское имя он
сам придумал. Шатры нужны в дороге...
* Морис Симашко. В ЧЕРНЫХ ПЕСКАХ *
"i"Дорогой памяти Бориса Андреевича Лавренева"/i"
Пощади мое сердце
И волю мою укрепи
Потому что мне снятся костры
Эти кони истлели,
И сны эти очень стары
Почему же мне снова приснились .
Нет, это сны революции!
"i"Вл Луговской"/i"
Комиссар Савицкий задумчиво смотрел в мерцавшую ночными светляками
пустыню. Восемь дней и ночей по плоским такырам и сыпучим барханам гнался
отряд за бандой. Сегодня ночью ее остатки укрылись за стенами старой
крепости. Особый отряд атаковал ее на рассвете вместе с колючим ветром --
"афганцем". Ворвавшись туда, увидели только стреляные гильзы да несколько
трупов. Кровавого Шамурад-хана среди них не было. Главарь белобасмачей исчез
вместе со своим помощником — жандармским приставом Дудниковым. Обыскали
каждый могильник, каждый сухой кустик, но никого не нашли. Ровный упругий
ветер пустыни быстро засыпал гильзы и трупы...
К вечеру "афганец" стих. Расставив секреты, отряд спал. Измученные кони
всхрапывали у древней стены.
Комиссару не спалось. Нервное напряжение последних дней и глухой
клокочущий кашель вызвали болезненную бессонницу. Не давала покоя мысль:
куда мог деться Шамурад-хан? Но пустыня после песчаной бури дышала легко и
спокойно. Вид темных крепостных стен на фоне мягкого бархатного неба
успокаивал и заставлял думать о чем-то неведомом, давно минувшем.
— Шел бы спать, Григорий.
Комиссар оторвался от своих мыслей и повернулся к часовому. Плечистый
сормовец Телешов называл его по старой партийной кличке, под какой знали его
на заводе. А настоящее-то его имя — Николай.
Внизу, в покинутом разрушенном ауле, залаяла собака.
— Бедно тоже живут тут.. — Телешов ткнул в темноту спрятанной в рукав
самокруткой. — Я думал, хуже, чем у нас, в Нижегородской, не найдется голи.
А тут два барана да штаны — хозяин. .
Комиссар молчал. Телешов уперся сапогом в отколовшийся кусок стены, и
тот мягко покатился вниз, в темноту. Не успел затихнуть шорох от падающей
глины, как оба насторожились. Возле большого могильника, где сложены были
боеприпасы, послышался неясный шум. Крепость охранялась со всех сторон, и
никого чужого здесь быть не могло...
Над могильником поднялся кто-то в мохнатой шапке и неслышными шагами
двинулся в сторону, на мгновение остановился, потом направился прямо к ним.
— Стой! — негромко приказал Телешов и щелкнул затвором карабина.
Человек остановился в трех шагах...
Комиссар зажег спичку. На него в упор смотрели черные немигающие глаза.
Космы темной бараньей папахи свисали на лоб и узкие точеные скулы.
Неизвестный стоял спокойно и ждал. Когда загорелась вторая спичка, он что-то
коротко сказал. Комиссар уловил имя Шаму-рад-хана.
— Вот что, Степан: разбуди Рахимова, пусть с ним поговорит!..
Пока часовой ходил, ночной гость стоял как изваяние и смотрел куда-то в
степь. Комиссара встревожил этот взгляд, и он правой рукой нащупал рукоятку
нагана.
Подошел взводный Рахимов с фонарем. Комиссар внимательно разглядывал
гостя. Это был молодой туркмен, лет двадцати. Худое бесстрастное лицо его
ничего не выражало. Такими же бесстрастными и холодными были глаза. Он
смотрел прямо, не мигая.
Рахимов о чем-то спросил у него вполголоса. Тот, как бы нехотя, что-то
ответил.
— Говорит, нет Шамурад-хана, бежал. А сам в наш отряд хочет...--
перевел Рахимов. Пока он говорил, гость настороженно смотрел на него.
— Спроси его, как он попал в крепость, — сказал комиссар.
Гость, ничего не ответив, повернулся и пошел к могильнику. Телешов
хотел его остановить, но комиссар сделал знак рукой и пошел за неизвестным.
В отряде уже никто не спал. Группа бойцов собралась возле могильника.
Командир Пельтинь, высокий сухощавый латыш с рукой на свежей перевязи, как
всегда, молчал и угрюмо смотрел на гостя. Тот уверенными движениями
разбрасывал сухой бурьян у края древней полуразрушенной ниши. Под ним
оказался узкий глубокий проход. Гость прыгнул туда и исчез в темной впадине.
Бойцы переглянулись. Комиссар шагнул вперед.
— Давай я раньше!..-- сказал Рахимов и, взяв фонарь в одну, а маузер в
другую руку, полез вниз. Вслед за ним спрыгнул сменившийся с поста Телешов.
Последним в темную дыру спустился комиссар.
Вниз вели неровные каменные ступени. Комиссар насчитал их уже двести, а
конца спуска не было видно. Но вот он кончился. Теперь они шли по ровной,
выложенной плоским желтым кирпичом галерее. Временами приходилось
нагибаться. Вскоре начался подъем, и минут через пять они оказались в
большой пещере. Перебравшись через камни, которыми был засыпан вход в нее,
вышли к подножию скалы.
Крепость темным пятном выделялась на фоне пустыни. Рахимов осмотрелся,
потом несколько раз поднял и опустил фонарь. Из крепости ответили тем же.
— А где же этот парень? — спросил комиссар.
— Вот... только был сейчас...
Телешов растерянно оглядывался и разводил руками.
— Эй, джигит! — позвал Рахимов.
Никто не отозвался. Комиссар озабоченно покачал головой, оглянулся на
пещеру, и они медленно пошли к крепости. Пройдя полдороги, комиссар вдруг
снова увидел молодого туркмена, который спокойно шел рядом с ним.
— Фу-ты черт! — выругался с сердцем Телешов.-- Откуда это ты взялся?
Рахимов спросил по-туркменски. Тот что-то ответил.
— Говорит, все время там стоял, — перевел Рахимов.
— А почему не откликался?
— Молчит...
Командир развернул карту. Положение стало ясным. Шамурад-хан с
тремя-четырьмя ближайшими приспешниками ушел по подземному ходу, прорытому
еще во времена Сасанидов. Путь в горы был для него открыт.
Покамест командование отряда совещалось, молодой
туркмен безучастно стоял в стороне. Перебросившись с ним несколькими
фразами, Рахимов сказал, что он назвался Чары Эсеном, чабаном. Знает он ход
под землей потому, что жил в этом ауле, возле крепости. Почему хочет в
отряд, не говорит .
— Что ж, возьмем его ? — спросил комиссар. Рахимов пожал плечами
Командир молчал.
— Утро вечера мудренее — подвел итог Телешов. Отряд спал. Телешов
предложил Чары лечь на солому рядом с ним, но туркмен отошел в сторону и сел
у стены. Часовому было приказано присматривать за ним.
Утром Телешов, как будто все уже было решено, подошел к командиру и
спросил, какую лошадь выделить новичку. Командир кивнул на тонконогого
красавца гнедого, захваченного вчера у басмачей Телешов подвел коня к Чары
Эсену и сунул ему в руку уздечку. Тот принялся подтягивать высокое
туркменское седло, но, заметив серпообразную метку на ухе коня, опустил руку
и отошел.
— Что, конь не нравится9 — строго спросил Телешов. Новичок молчал.
"b"-- Эх,"/b" хорош конек!..
Телешов потрепал гнедого по шее и неожиданно вскочил в седло. Конь
сразу заплясал под ним.
Через полчаса отряд на рысях выходил из крепости. В последней паре
первого взвода среди желтых кожанок и серых буденовок особисто
...Закладка в соц.сетях
