Жанр: История
Маздак
..., лежал
гигантский брусок раскаленного железа...
Впервые подъезжал он к Ктесифону с этой стороны Заря горела за их
спиной, и серебряные плиты дворца царя царей впитывали ее огонь весь, без
остатка .
Всю ночь скакали азаты. Сразу после арийского отпевания тронулись они в
путь. И ни одного слова не сказали в дороге друг другу. А ночь тоже была
красной. Слева и справа горели невидимые пожары. Под самой луной двигались
багровые огни: люди в горах тоже не спали. Звезды сходились, сливались за
синими тучами и огненными реками текли оттуда на землю...
Авраам оглянулся. Столбы черного дыма вплетались в зарю. Тысячами дорог
шли к городу люди в белых одеждах с обгорелыми факелами в руках. "b"Все"/b"
перевалы в горах, сами горы дымились по всему горизонту. .
Не сговариваясь, остановились азаты. Они смотрели на Ктесифон, и все те
же угольники сухо горели в зрачках. Потом они тронули дальше запаленных
коней..
Такого еще не видел Авраам. И раньше у каналов, под мостами, в
переулках лежали голодные, сотни и тысячи были их. Но сейчас ему показалось,
что люди плотной массой покрывают всю землю и не хватает уже места на ней.
Кони плыли в этом море, и сразу смыкались и застывали за ними человеческие
волны. На азатов смотрели без всякого выражения. Только проехав город, стало
возможно пустить коней в рысь...
87
"Спросил Заратуштр Аурамазду: "Аурамазда, дух святейший, творец миров
телесных, праведный! Когда умирает праведник, где в ту ночь находится душа
его?" И сказал Аурамазда: "Около головы она восседает..."
По истечении третьей ночи, на рассвете, душа праведника носится над
растениями и благовониями. Ей навстречу является ветерок, веющий с южной
стороны, из южных стран, душистый, душистее иных ветров... В сопровождении
этого ветра является собственная его вера, с телом девицы прекрасной,
блестящей, белокурой, плотной, статной, великорослой, с выдающимися грудями
и славным станом, благородной, с сияющим лицом, пятнадцатилетней по
возрасту, и столь прекрасной телом, как прекраснейшие из созданных...
Да поднесут ему пищу из желтоватого масла! Вот пища для юноши
благомыслящего, благоговорящего, бла-годействующего, благоверного — после
смерти. Вот пища для женщины очень благомыслящей, очень благого-ворящей,
очень благодействующей, очень благоверной, наученной добру, покорной
супругу, праведной — после смерти..."
Опять стояли кругом азаты. Маг брызгал в огонь, поминая Адурбада...
"Спросил Заратуштр Аурамазду: "Аурамазда, дух святейший, творец миров
телесных, праведный! Когда издыхает грешник, где в ту ночь находится душа
его?" И сказал Аурамазда: "Там же, праведный Заратуштр, около головы она
шатается..."
По истечении третьей ночи, праведный Заратуштр, на рассвете, душа
грешника носится над ужасами и злово-ниями. Ей навстречу является ветер,
веющий с северной стороны, из северных стран, зловонный, зловоннее всех
ветров... И потом дева, на женщин вовсе не похожая, идет ей навстречу.
Говорит душа грешника скверной деве : "Ты кто, сквернее и отвратительней
которой я на свете не видел никогда скверной девы?" И ему в ответ говорит
эта скверная дева: "Я не дева, а злые твои дела, о грешник зломыслящий,
злоговорящий, злодействующий и зловерный. Ибо когда ты видел на свете, что
служат Богу, ты сидел тогда, поклоняясь д айвам. И когда ты видел, что
доброму мужу, пришедшему издалека или из близи, дают пристанище, оказывают
гостеприимство и дают милостыню, тогда ты доброго мужа унижал, и обижал, и
не давал милостыни, а запирал дверь. И когда ты видел, что творят
правосудие, не берут взяток,
дают верное свидетельство и говорят правдивые речи, ты сидел тогда,
творя несправедливость, лжесвидетельствуя и ведя дурные речи. На! Я — твои
злые мысли, злые речи и злые дела...
Да поднесут ему пищу из яда, из вонючего яда! Вот пища для юноши
зломыслящего, злоговорящего, злодействующего, зловерного — после издыхания.
Вот пища для бабы очень зломыслящей, очень злоговорящей, очень
злодействующей, очень зловерной, наученной злу, непокорной супругу,
грешной--после издыхания..."
Азаты молчали. Красные угольки тлели и вспыхивали в их глазах...
XI
Ктесифон пылал. Бесчисленные башни, храмы и рощи, пальмовые острова --
все было красно вокруг. А посредине, на черной наковальне площади, лежал
гигантский брусок раскаленного железа...
Впервые подъезжал он к Ктесифону с этой стороны. Заря горела за их
спиной, и серебряные плиты дворца царя царей впитывали ее огонь весь, без
остатка...
Всю ночь скакали азаты. Сразу после арийского отпевания тронулись они в
путь. И ни одного слова не сказали в дороге друг другу. А ночь тоже была
красной. Слева и справа горели невидимые пожары. Под самой луной двигались
багровые огни: люди в горах тоже не спали. Звезды сходились, сливались за
синими тучами и огненными реками текли оттуда на землю...
Авраам оглянулся. Столбы черного дыма вплетались в зарю. Тысячами дорог
шли к городу люди в белых одеждах с обгорелыми факелами в руках. Все
перевалы в горах, сами горы дымились по всему горизонту...
Не сговариваясь, остановились азаты. Они смотрели на Ктесифон, и все те
же угольники сухо горели в зрачках. Потом они тронули дальше запаленных
коней...
Такого еще не видел Авраам. И раньше у каналов, под мостами, в
переулках лежали голодные, сотни и тысячи были их. Но сейчас ему показалось,
что люди плотной массой покрывают всю землю и не хватает уже места на ней.
Кони плыли в этом море, и сразу смыкались и застывали за ними человеческие
волны. На азатов смотрели без всякого выражения. Только проехав город, стало
возможно пустить коней в рысь...
"b"Но и"/b" поесть не успели они. "b"Вся"/b" сотня Исфандиара была вызвана для
сопровождения. И Авраам не знал, откуда у него взялись в этот день силы и в
следующие три дня, потому что не спал и не ел он. И не было спавших в эти
дни...
Снова плыли кони в человеческом море, пока не вынесло их к храмовой
площади И сразу же отбросило назад, потому что из прохода главного храма
вышел маг в красном. В ужасе закричал кто-то Пиреум со священным огнем был
на вытянутых руках мага, и свет небесный святотатственно соединялся со
светом внутренним, данным Арамати — земле для вечного плодоношения
Настала тишина. И в этой тишине маг поднял над головой священный огонь
и швырнул его на белые камни перед храмом Вспыхнуло, разбрызгиваясь, горящее
масло. С бронзовым звоном запрыгала по земле чаша..
— В чем же правда, Маздак? Голос спрашивающего был совсем юный, но его
слышала вся площадь.
— Правда — это хлеб и женщина! — ответил Маздак, и площадь согласно
вздохнула.
Их оттеснили, потому что маг Маздак взял факел у ближнего к нему
человека и зажег, окунув в горящее масло. И сразу все двинулись вперед,
окуная в масло и зажигая факелы...
Все, что было потом, запомнилось как один дымный, пламенный сон..
Пустая черная площадь перед дворцом. Гурганцы на черных лошадях стремя
к стремени, и черные волчьи хвосты свисают с их башлыков. А все остальное
вокруг белое...
И еще: багровое солнце дымится над морем, и тысячи таких же солнц стоят
стеной вполнеба. Темной печью в этом серебре — арка дворца. Содрогающий
землю гром труб, и львы, рычащие, рвущиеся с бронзовых цепей по краям
завесы...
"b"Все"/b" белое склонило головы Только красный Маздак идет через пустую
черную площадь, и тысяча красных магов с дымными факелами в руках идут ему
навстречу из серебряной стены И происходит то, чего никогда еще
не было...
Ахает мир. Испуганные львы припадают к земле Тяже чая царская завеса
вздрагивает и вся, от одного края до другого, начинает медленно уплывать
вверх. Откры
вается огромный жертвенник, и царский огонь соединяется с солнцем Все
выше завеса стали видны уже широкие чьвиные лапы трона Сасанидов, золотой
панцирь, недвижное бронзовое лицо — прямой подбородок и резкий изгиб бровей
И фарр — божественное сияние — ослепляет Эраншахр Железные крылья орла
парят в этом сиянии
Закутанная тощая фигура мобедан мобеда в ужасе корчится, отползает в
сторону. Маздак останавливается напротив трона, поднимает факел И тогда бог
и царь царей, сын бога и царя, встает, делает два быстрых шага вперед и
вытягивает правую руку в древнем приветствии мира и жизни. . Авраам узнает
его, потому что это Свет-толицый, с которым играл он в арийскую игру "Смерть
царя"
Гусары стояли стремя к стремени Гургасары — "вол-коголовые" — так
персы называли гурганцев за волчьи хвосты на башлыках. Первой тысячей
царских "бессмертных" были они, люди из Страны Волков. В Кте-сифоне их звали
просто гусарами...
С четырех сторон рухнули на дворцовую площадь белые толпы. Черные
всадники отъезжали в сторону, и витые ременные плети без дела висели на их
запястьях. Но, докатившись до арки, миллионный человеческий вал вдруг
отхлынул, закружился, попятился к Большому царскому каналу. Качнулась земля
Тысячебашенная стальная стена перегородила площадь Она медленно
двигалась и, если бы не случайный взмах хоботом, казалась бы неживой Кованые
башни с узкими щелями для стрелков были словно спаяны друг с другом...
Один Маздак с факелом стоял перед слонами. И царь царей, лишивший себя
святости и власти, был один наверху у своего трона Великие жались к стенам,
львы выжидающе рычали по краям. Толпа все пятилась, освобождая площадь А
перед боевой линией слонов сидел на широкогрудом мидийском коне эранспахбед
Зармихр, и тысяча черных гусар выстраивалась впереди Пронзительно и страшно
завывали сигнальные трубы.
Тогда и почувствовал Авраам, что дернулся конь стоящего рядом
Фархад-гусана А когда посмотрел на площадь, то увидел скачущего по ней
азата. Без щита и пики был он, только с голым арийским мечом в руке.
Прямо на строй черных гусар несся азат. И еще раз случилось
невероятное. Строй вдруг разломился, гусары отъезжали в стороны, освобождая
ему дорогу. А он, подскакав к неподвижному эранспахбеду, махнул мечом...
Все было смешано потом в красной ночи: землепашцы в белых одеждах,
азаты, гусары, дипераны, люди города. В эту же ночь появились среди них
деристде-наны — "верящие в правду", люди в красных одеждах с прямыми ножами
у пояса. А на гигантском боевом слоне была площадка, к которой крепится
башня; на ней стоял великий маг Маздак с факелом и говорил о победе света и
правды.
Горячий ветер пронесся над площадью. Ударили невидимые барабаны, тысячи
рожков, труб, сантуров нащупывали мелодию. И высокие пронзительные голоса
десятков гусанов в разных концах площади нашли ее... "Красный слон мчится
вперед, и только ветер свистит в ушах вожатого-копьеносца..."
Волны припева катились в факельном море. Площадка с Маздаком двинулась
и поплыла над Ктесифоном, над Эраншахром, над видимым миром...
* Часть II. ПРАВОВЕРНЫЕ *
Да будет справедливым этот свет, Наложим на богатство мы запрет Да
будет уравнен с богатым нищий,-- Получит он жену, добро, жилище'
"i"Фирдоуси "Шахнаме"/i"
I
Дергался человек, изрыгая кровавую кашу. Потом затих, неестественно
выпрямившись под кустом. Это был уже третий, которого видел Авраам на
дороге...
С ночи открылись засовы всех дасткартов. Голодные припадали к зерну,
ели его сырым, и многие умирали туг же, под стенами хранилищ. К середине
второго дня вызвали всех диперанов. Розбех теперь командовал ими. Он
объявил, что перед правдой все равны, поэтому не
будет деления их с первого по пятый ряд, и честь каждому по его делам.
К ним вышел маг Маздак. Он коротко объяснил, что надлежит учесть
имеющееся в дасткартах, но зерно раньше всего. Надо утолить первый голод
людей, пришедших в Ктесифон, а по дехам затем произойдет широкая раздача из
местных дасткартов.
Для порядка им выделяются азаты и деристдена-ны — "верящие в правду".
Так называли себя те, кто в "Ночь Красного Слона" надели на себя красные
рубашки — кабы и кровью поклялись, что переделают мир согласно великой
правде Маздака...
Ночь, день и еще ночь сыпали потом они с Артаком желтое сухое зерно в
подставляемые платки и ничего нигде не писали. Вастриошан, люди от земли, не
знали лжи.
Наутро третьего дня сделали перерыв. Артак упал в зерно и уснул, но
Авраам не мог. Он вышел на дорогу за дасткартом эранспахбеда Зармихра, куда
их послали, и тут увидел умирающих от сытости...
Человек больше не дергался. Он лежал, разведя руки и положив лицо в
рассыпавшуюся по утренней земле пшеницу. Аврааму почему-то захотелось
заглянуть ему в лицо. И он увидел то, что ждал: покорную складку возле
закрытых глаз. Это все, что помнилось из его облика.
Авраам оглянулся на умирающих, посмотрел на землю с пожухлой осенней
травой, на высокие серые тучи, и сжалось его сердце. На спину он лег, а
ветер гнал и гнал тучи над его головой...
Да, он перс — Авраам, и это его земля. И все они персы, невзирая на
род и племя: Абба, Кашви, Вуник, ибо родились на этой земле, говорят
одинаково, живут и плачут с народом ее...
Кричали сразу много женщин, истошно, захлебываясь плачем. Авраам
вскочил, бросился туда, где к реке выходила стена гаремного сада. Азаты
стояли перед калиткой, не решаясь войти. Прибежал Артак, сдвинул засов. По
составленному вчера списку, шестьдесят две женщины находились здесь: четыре
подлинные хозяйки, остальные — сакар, не имеющие родовых прав жены убитого
Быка-Зармихра.
Гуркаганы — "Волчья Кровь"! О них уже слышали.
В "Красную Ночь", воспользовавшись человеческим смятением, разбили они
цепи, загрызли стражников и вырвались из-под земли, куда были навечно
опущены за убийство...
Пятеро их стояли на ведущих к реке ступенях. Большой ковровый узел и
две закутанных женских фигуры лежали у их ног. Еще один, с кривыми ногами и
руками, отвязывал внизу большую плоскодонную лодку. Мостик от дасткарта к
причалу был спущен.
— Эй, зачем вы здесь ?--спросил Артак. У них были белые, неживые от
подземной тьмы лица. Маленький горбун крикнул мерзкую ругань, яростно
погрозил дротиком. Черные волосы, как перья у поедающих мертвечину птиц,
закрывали у него уши. Виден был лишь большой безгубый рот, извергающий
похабные слова. Азаты вынули мечи.
— По закону справедливого Маздака!
Голос у сказавшего это был спокойный, уверенный. Рябое, сильно
выдающееся вперед лицо с едва различимой полоской лба показалось знакомым
Аврааму. И вдруг край верхней губы сам собой обнажился, открыв крепкие
желтые зубы... Да, это был он, который у дасткарта Спендиатов хотел убить из
кустов Светлолицего Кавада, царя царей!..
Азаты переглядывались, некоторые вложили мечи в ножны. После смерти
хозяина — эранспахбеда Зармих-ра — все здесь разбежались или забились в
свои помещения. Азатов послали с диперанами на раздачу зерна и не дали
никаких указаний...
Тот, который возился у лодки, что-то крикнул. Двое сразу подхватили
закутанных женщин, бегом понесли к мостику. Остальные отступали спиной.
Рябой главарь прижал к себе непонятный узел.
— Слово и дело! — закричал Артак.
Услыхав знакомый приказ, азаты уже без колебаний бросились, ломая
розовые кусты. С ними были два маль-чика-деристденана в красных кабах, и они
опередили остальных, став на пути гуркаганов. Один из убегавших сразу
оставил завернугую женщину, но горбун продолжал волочить свою добычу вниз по
ступеням. Он злобно завизжал, увидев преграду, и начал быстро и часто
ьо-лоть ножом свой сверток. Один из церистденанов ухватился рукой за вдзвие.
Тогда горбун извернулся, огромный безгубый рот впился в затылок мальчика.
Хрустнули позвонки...
Азаты в это время были заняты. Они окружили с трех сторон рябого
ковровую ткань. Мягкий золотой звон заставил всех опустить руки. Словно
сияющее солнце вывалилось из ковра, раскатилось по траве. В тот же миг рябой
с горбуном оказались в лодке, и она поплыла вниз по реке. Огромный рот
горбуна был красным. Главарь встал на корме, повернулся лицом к берегу. Все
та же желтая крысья улыбка кривила его губы. У азатов не было с собой
луков...
Закутанные в белый и розовый шелк женщины показались из-за деревьев,
принялись быстро собирать запястья, браслеты, жемчужные нити, узнавая свое.
На азатов посматривали, поправляя "платки молчания" поверх ртов. Только
одна, неперсианка, подсела к мертвой, отвела намокшее кровью покрывало с
лица. Лет десяти была убитая девочка. Рядом лежал мальчик-деристденан с
перекушенной шеей...
Это было уже не первый раз, когда гуркаганы именем правды Маздака
отнимали золото и женщин, поджигали дасткарты и убивали людей. И рабы из
некоторых даст-картов шли в гуркаганы...
В дасткарте Спендиатов на большом хозяйственном дворе тоже были
сдвинуты все засовы. Дипераны-финан-систы от эранамаркера Иегуды производили
учет и вывозку масла и пшеницы для раздачи голодным. Два больших каравана по
сто мулов, груженных мешками и высокими белыми кувшинами, ушло в Ктесифон.
Часть продуктов была оставлена для кормящихся здесь азатов и диперанов.
Рабов, принадлежащих тем из великих, кто состоит на царской службе, тоже
пока не делили между людьми. Да мало кто и принял бы к себе их в такой
трудный год...
И лишних женщин не было у эрандиперпата Картира. Три его жены
находились в горном Фарсе, а здесь жила лишь четвертая — Белая Фарангис.
Временных жен — сакар старик не имел...
Эрандиперпат спокойно занимался своими делами, как будто не касалось
его то, что происходило в дасткарте. Все дипераны знали, чю старик сам
одобрил действия царя царей в раздаче голодным добра из хранилищ великих.
Другие великие злобились на него и говорили, что твердый арийский разум
всегда оставляет читающих книги...
Зато Мардан, надзиратель над рабами, все время бегал на хозяйственный
двор. Безмерное удивление было на его плоском лице. Каждый выносимый кувшин
с маслом провожал он своими водянистыми глазами и всякий раз сглатывал
слюну...
Один вид этого человека был противен Аврааму. И не только ему.
Фархад-гусан однажды при молчаливом одобрении прочих азатов свалил
надзирателя Мар-дана на землю и иссек ему всю задницу арийской ременной
плетью. Кара эта была за цыганенка Рама, которого всячески травил Мардан,
стремясь отвадить от дасткар-та. Надзиратель вопил, хватался за сапоги,
трусливо молил о пощаде...
Зато к рабам он не ведал жалости. Однажды видел Авраам, как, величаво
усевшись на специальный пень для наказания строптивых, надзиратель Мардан
заставил за сто шагов ползти к себе на животе какого-то провинившегося
старика. Потом два дюжих раба, прислуживающих Мардану, положили старика на
этот пень и принялись терзать его тощую спину колючими прутьями. Рядом
плакала и молила молодая женщина, а Мардан лишь самодовольно улыбался. А
ведь сам он был сыном рабыни, надзиратель Мардан.
Никаких поручений не давал ему старый эрандипер-пат, но Мардан по
собственной воле подглядывал за всеми людьми в дасткарте. Как-то, стоя с
Мушкданэ под платаном, заметил Авраам у каменного желоба для стока воды
короткую тень. Потом вышла, как обычно, Белая Фарангис. Когда она удалилась,
Авраам оставил дочку садовника и поспешил к водостоку. Но тень уже пропала.
В полосе света на миг обозначился вдавленный в плоское лицо нос ноздрями
наружу и вороватые испуганные глаза...
Белая Фарангис ждала Сиявуша и все ходила по саду. Редко приезжал
воитель Сиявуш, потому что был с войсками. И без Мушкданэ теперь приходил к
платану Авраам. В двух шагах застывала от него белая тень. Ярким лунным
светом светилось ее лицо и узкая рука, придерживающая покрывало. Все
остальное в саду было темное: посыпанные белым камнем дорожки, серебряные
листья деревьев, луна над головой...
Однажды Авраам не вышел в сад. В лунную тьму смотрел он из окна. Белая
тень замерла, качнулась в не-
доумении и сделала вдруг два шага к платану. Он похолодел и отпрянул от
окна. Неужели знает Белая Фарангис, что стоит там он всякий раз?! Когда,
набравшись духу, Авраам снова выглянул, лишь луна светила в саду..
Почти все собрались в доме врача Бурзоя. Не было лишь Розбеха, занятого
где-то с самим Маздаком. В красных кожаных куртках сидели дипераны. Раньше
их носили только лучники из броневых башен на слонах. Этих курток много было
на царских складах, и по приказу Розбеха они выдавались теперь едущим на
хлеборас-пределение в сатрапии. Многие дипераны сами заказывали для себя
такие куртки, обязательно нашивая карманы для зажигательных наконечников к
стрелам
— Хватит диперанской болтовни! Пришло время действовать! .
Это сказал Абба, повторяя неумолимого Розбеха. Но врач Бурзой покачал
седеющей головой:
— Что вы думаете делать с рабами, если захотят равенства, хлеба,
женщин ваших? Из плоти и крови рабы... Все сразу замолчали. Абба вспыхнул.
— Ну и что же! — закричал он, и отчаянность слышалась в его голосе.
Бурзой вдруг повернулся к Аврааму:
— А ведь даже в вашей святой книге, к рабам обращенной и к равенству
призывающей, сказано: "раб лукавый"... И это правда: родившийся в рабстве
лукав, труслив и злобен.
— И у рабов бывает смелость, — заметил кто-то из диперанов. --
Известна притча о рабе, который бросился на льва и жизнью своей заплатил за
спасение господина. Разве мало таких примеров? Не всякий свободный способен
на такое!
— Да, свободный не способен на это, потому что собственная жизнь ему
дорога. Не меньше чужой жизни ценит он ее, а жертвует лишь при желании. И
смелость раба, про которую сейчас сказано, в безграничном его
подобострастии. Смело заслоняет он в бою своего господина, смело бросается
на льва вместо господина, смело ложится под палку, которой господин
наказывает его. И терпит, смело терпит... Да, смелость раба — это высшее
выражение подлой, собачьей трусости!
"b"-- Ну,"/b" и... всегда рабам быть такими? — спросил Авраам.
Бурзой пожал плечами:
— Семь поколений требуется прожить свободным, чтобы очистить кровь от
этой мерзости... И в вашей книге тоже так сказано!..
Врач Бурзой уже успокоился и продолжал слушать других. Про рабов не
хотели больше говорить и вернулись к указу царя царей и бога Кавада о
раздачах из дасткартов.
— Увидите! — кричал Абба. — Наши иудеи и христиане откупятся. Они
дадут золото, и серебро, и зерно, только бы не трогали их главные торговые
склады и мастерские. И будут говорить о братстве во Сионе, как будто Хисда
бен Арика или Иошуа бен Гуна братья тому стоящему по колено в воде
земледельцу, который задолжал им уже на семь лет вперед! Или, может быть,
Авель бар-Хенанишо, первый купец Ктесифона, брат гун-дишапурскому
ткачу-христианину, ослепшему от шелковой пыли!..
Диперан Лев-Разумник подтвердил, что действительно экзиларх мар Зутра и
епископ мар Акакий обговаривали с вазиргом Шапуром положение иноверцев в
новых условиях. Двадцать мулов с серебром от них было вчера разгружено на
монетном дворе у эранамаркера Иегуды. Кроме того, от торгового товарищества
выделяется пятьдесят тайяров и пятнадцать караванов по пятьсот мулов и
верблюдов в каждом для царских перевозок хлеба. Они благодарили царя за
освобождение от незаконных поборов со стороны великих.
— Они еще выиграют от этого! — воскликнул Абба задрожав,--Все... все
надо отнять у них!..
Врач Бурзой уже улыбался, как обычно. Когда опять заговорили о великом
дне, он вдруг спросил:
— Что, если бы не нашлось азата, который снес голову Быку-Зармихру?..
Ведь народ, о котором столько говорим, побежал перед слонами. Он один
повернул все, этот азат...
— Если... Если!!..--снова вскипел Абба, считающий для себя необходимым
занять место Розбеха в спорах. — И Маздак один, и царь царей один. Но
миллион людей пришло в Ктесифон за правдой. И гусары разъехались перед этим
азатом: они ведь тоже народ. А сам азат — разве не народ? Никто не знает до
сих пор его имени!..
— Да, это так,-- согласился Бурзой.-- А вот сами мы кто9 Кем себя
считаем9 . Мы не пашем, не пасем скот, не куем железо, не сучим шелк А вот
ездим теперь в красных куртках, плохо едим, не спим ночами И нанятые
великими люди убивают нас на дорогах Зачем нам это. самому Маздаку, Розбеху,
Аббе, Кабруй-хайя-му? Что в нас это? Кто мы?!
— Благодарности хотите9 — ядовито спросил Артак.
— Я не о благодарности,--спокойно ответил врач Бурзой — Всегда были,
есть и будут такие люди, и я хочу объяснить место их в мире Сами они чем
считают себя9..
Абба пожал плечами Много говорили о великих, которые увозят свои гаремы
в дальние дасткарты или в горы, скрывают ценности, всячески оттягивают
раздачу хлеба. Вокруг города и в самом Ктесифоне опасно стало ездить из-за
гуркаганов. Настоящую битву устроили они недавно с азатами-деристденанами
Артак, Абба и Авраам ушли пораньше. Завтра им предстояло ехать в
Хузистан — самую голодную и близкую к Ктесифону сатрапию. .
III
Тот же армянин, смотритель почтового поста, поил лошадей. Авраам
задумчиво смотрел на него. Когда-то он натер седлом язву, и старик принес
ему травяной маз
...Закладка в соц.сетях
