Жанр: История
Емельян Пугачев
... - ответил
бородатый приказчик, прожевывая кашу и рыгая.
Попивая чуть погодя ароматный кофе со своей приятельницей и с отменным
аппетитом пожирая румяные, легкие, как вата, пышки, Державин говорил:
- Крамола, крамола, Степанида Порфирьевна! Всюду крамола, даже в армии.
Вот времена пошли!.. Я не сказывал вам, свидетелем какого ужасного случая
года с два тому назад, в июле месяце, мне быть довелось?
- Ой, не стращай меня, Гаврюшенька! У тебя вечно случай. Да ты лей больше
сливочек-то, пеночку-то... Ужо я тебе кружовничного варенья наложу, ты ведь
сластена у меня!
- Этот случай отменный, Степанида Порфирьевна, уж дозвольте... Вызван я
был со своей ротой на плац-парад в три часа утра. Стоим, ждем. И через часа
два со стороны Песков слышим - кандальные цепи лязгают. Видим, в самом
истерзанном облике двенадцать лучших гренадер ведут закованных, тринадцатый
- унтер-офицер. Прочли им указ императрицы и приговор. Они на ее жизнь будто
бы умышляли. И тут взялись за них каты! Великое избиение учинено им было
кнутьями, а после сего обрядили, до полусмерти избитых, в рогожное рубище,
повалили в кибитки и - прямо в Сибирь! Настрадался я глядючи на все сие
происшествие.
- Ой, ой! - всплеснула руками женщина.
- Да... Многие на жизнь матушки покушались, и все больше, представьте
себе, - военные дворяне. Не угодна им государыня. Они бы не прочь Павла
Петровича императором иметь... А теперь вот Пугачев. Беда! Не уявися, - что
будет!
Перед ним, просительно потявкивая, крутилась на задних лапках ученая
Мимишка в теплой кофточке. Державин стал швырять ей в рот маленькие кусочки
сахару, она ловко ловила их на лету. Желтенький пушистый кенарь звонко
распевал в клетке, топилась голландская печь, босая девчонка поливала герань
и колючие кактусы; в переднем углу горела лампада, на шкафу стоял пыльный
самовар.
- Ну, благодарю за угощенье! Теперь позвольте мне счеты и
приходно-расходную книгу вашего приказчика, учиню учет ему.
- Ой, ненаглядочка моя!.. Спасибо на заботе. А я тебе четыре пары бельеца
из ярославского полотна сготовила. Монашка вышивает гладью вензеля твои. И с
короной. Ну и долговязый же ты, батюшка! Я как прикинула твои исподние
штанцы, так они от самого полу мне до подбородка. Да ты прямо Петр Великий
будешь!
- Нет, Степанида Порфирьевна, сей чести не удостоился. В моем росте до
Петра Великого вершка не достает...
- Что ты, что ты, Гаврик! А мне, грешнице, думается, ты на вершок длинше
его.
Возвратясь домой, Державин с изумлением увидел в полковом приказе
высочайшее повеление явиться ему к Бибикову. Через три дня он уже выезжал в
Казань. И странно - отправляясь в путь, Гавриил Романович вовсе не испытывал
радости по сему случаю. Напротив, с ним было такое, словно он взвалил себе
на плечи груз - чужой и нелегкий. И даже мысль о возможности свидеться,
наконец, с родной матерью мало успокаивала его.
5
Пугачев принимал в золоченом зальце главного судью - старика Витошнова,
Максима Горшкова и думного дьяка Почиталина. Горшков зачитывал Пугачеву
донесения, полученные из разных мест, а также изустно докладывал вместе с
Витошновым разные сведения о победоносных действиях отдельных отрядов.
Пугачев узнал, что на протяжении прошлого ноября захвачены заводы:
Катав-Ивановский, Симский, Усть-Катавский, Юрюзанский и другие. Он
приказал немедленно направить в каждый завод своих управителей, поручив им
лить, где можно, пушки, мортиры, брать порох, ядра, оружие, казну - и все
это под верной охраной высылать в Берду. И чтобы в заводах и всюду читались
вгул, где есть люди, его манифесты и указы.
- Можно ли к вам, государь? - приоткрыв дверь из прихожей, спросил
Падуров.
- Входи, входи, полковник! Что скажешь?
- Я не один: привел двух выборных от преклонившихся вашему величеству
жителей Бугуруслана.
Пугачев приосанился. В горницу вдвинулись маленький, лысый, в больших
сапогах, Давыдов и высокий, пучеглазый Захлыстов. Оба повалились Пугачеву в
ноги.
- Что за люди? - спросил Пугачев, приказав им подняться.
- Я депутат Большой комиссии, ваше величество, Гаврило Давыдов, ясашный
крестьянин. Вот на мне и знак депутатский золотой, как у Падурова, Тимофей
Иваныча, мы с ним вместях в Кремле-то, в Грановитой палате-то, сидели... -
Он снял с шеи тоненькую золотую цепочку с депутатским знаком и показал его
Пугачеву. Затем, мотнув головой на стоявшего истуканом своего соседа,
продолжал:
- А этот верзила-то Захлыстов прозывается, житель из Бугуруслана. Оба мы
посланы от жителей града челом бить, и хлеб с пирогами вам жителями
досланы... Да, грешным делом, наши лошаденки схрумкали в дороге хлеб-от с
пирогами, и нам-то понюхать не доспелось. Ах, ах!..
Прости уж, батюшка! Ежели не гневаешься за пирог-от, я дале буду
сказывать...
- Толкуй, толкуй. Пирог новый испечем! - сказал Пугачев, вслушиваясь в
торопливую речь депутата.
- Я тебе по правде, я уж врать не стану - я ведь депутат, эвот и значок у
меня золотой. А сам-то я грамотей. Шибкий грамотей я, у попа учился, -
тараторил лысый, низенький мужичок в длиннополом заячьем тулупчике. Он,
видимо, знал себе цену, старался вести себя независимо - то подбоченивался,
то выставлял вперед ногу в непомерно большом сапоге, то подхватывал
спускавшиеся рукава. - Живу я, значит, в Бугуруслане, и пронеслась там
молва, что на Яике император объявился. А я, прямо сказать, не верю. Знаю,
что Петр-то Федорыч давно умер, доподлинно мне это ведомо.
А вскорости и от государыни указы воспоследовали, что якобы появившийся -
не кто прочий, как Емельян Пугачев, беглый с Дону казак.
Пугачева покоробило, он повел плечами, испытующе прищурил глаза на
говорившего. И все присутствующие зашевелились, закашляли.
- Я и этому веры не дал, - наморщив прыщеватый лоб, продолжал, как ни в
чем не бывало, мужичонка. - Все манифесты врут! Катерина и о Петре Федорыче
публикацию давала, что скоропостижно помре, мол. Врет! Убили!..
Орловы его убили... Я то знаю, я депутат Большой комиссии...
- Стой, Давыдов! - прервал его Пугачев. - Царица врала, и ты заврался,
мелешь, как мельница. Как же меня убили, когда вот он - я?..
Пред тобой сижу.
- Батюшка, ваше величество! - запрокинув бородатую лысую голову и ударяя
себя в грудь, закричал Давыдов. - Да теперичь-то, как своими очами-то тебя
узрел, так и я в разум пришел, теперичь-то и я вижу, что ты царь Петр
Федорыч! А ведь издаля-то не видно. А башки-то наши темные, вырабатывают
плохо. И вот, ваше величество, извольте слушать... Намеднись наехали на наш
Бугуруслан сто калмыков со своим старшиной, Фомою Алексеевым, разграбили все
обывательские домы, и мой домишка претерпел, выгнали весь народ на площадь,
спрашивают: "Кому служите?" Тут мы, старики, ответствуем: "Прежде служили
государыне, а ныне желаем служить государю Петру Федорычу". - "Ну, коли
желаете послужить батюшке, - говорит тут калмыцкий старшина, - так выберите
от себя сколько-то человек да пошлите к самому государю для поклона и
объявите самолично верноподданническое свое усердие". Вот нас двоих,
самолучших людей, и выбрал народ-от, и пирогов напекли тебе, батюшка... Да
вишь, с пирогами-то чего стряслось: лошади почавкали! Ах, ах, ах!
- О чем же просите, бугурусланцы? - спросил Пугачев.
- Стой ужо! - встряхнул рукавами Давыдов. - А просим мы тако, ваше
величество: воспрети наш Бугуруслан впредь зорить и жечь, да не можно ли,
батюшка, каким способом награбленное возворотить?
Пугачев с просителями всегда был обходителен. Он сказал, обращаясь к
бугурусланцам:
- Ну, спасибо вам, детушки! Я велю, Давыдов, дать тебе указ, чтобы никто
никакой обиды не чинил вам. А что у кого пограблено, ты сам разыщи и отпиши
в мою канцелярию - для резолюции. Стало, Бугуруслан к моей державе отошел?
- Так, ваше величество! - воскликнул Давыдов, выпучив глаза и запрокинув
голову. - Со всеми селениями к тебе приклонился. Я уж в дороге столковался с
мужиками: вот вернусь - бекеты везде выставим, солдатишек казенных ловить
учнем, оружаться станем супротив катерининских отрядов.
- Благодарствую! Почиталин, заготовь указ Гавриле Давыдову, ставлю я его
там своим атаманом, и под его команду нарядить отряд в тридцать казаков.
Доволен ли, друг мой?
- Ваше величество! - Давыдов повалился на колени.
- В другой раз, как поедешь ко мне с пирогами, так за лошадьми-то следи
лучше. А то они у тебя сладкоежки.
- Да уж... Ах, ах, ах!.. Схрумкали, схрумкали, ваше величество! А
пироги-то какие!.. С узюмом!
Давыдов и Захлыстов уходили обласканные. Пугачев сказал:
- Ну вот, господа атаманы! Как видите - зачинаются великие дела. Что ни
день, все к нам да к нам преклоняются народы. Это восчувствовать надо!
- Глаза его блестели, грудь от прилива чувств вздымалась. - А посему
давайте-ка сегодня вечером поснедаем вместях, саблею учиним. А то как бы
подарки-то, что атаман Арапов прислал нам, - белорыбицы разные да севрюжины
провесные, - как бы, говорю, их тоже лошадки не схрумкали...
Ась?
Все засмеялись, засмеялся и Пугачев. Обратясь к Падурову, он сказал:
- Слышь-ка, полковник! А ты, как нито, принеси-ка сюды... как ее... карту
эту самую с городами да с морями, кою мы взяли в Татищевой. Мы с тобой
проверку учиним, что да что отошло к нам, какие заводы да жительства разные.
- Слушаюсь, ваше величество!
- Как-то, помню, зашел я в спальню сына своего любимого, а его граф Панин
грамоте учит, карта на стене висит. "А ну-ка, Павлуша, - спрашиваю
наследника своего, - покажь-ка, где Москва?" Он тырк пальцем. Я ему:
"Верно, - говорю, - молодец! А где Питенбурх?" Он опять тырк пальцем.
"Верно, - говорю, - хорошо стараешься. А где Киев-град?" Он тырк
пальцем... "Врешь, - говорю, - это Уфа... Учись лучше, а то штаны спущу и
выдеру. Не погляжу, что наследник!"
Все опять засмеялись, а Падуров, выждав, сказал, обращаясь к Пугачеву:
- Заждался вас, государь, дражайший наследник-то ваш. Вот как мы возле
Оренбурга-то застоялись! Мы-то стоим, а время бежит, не ждет...
- Что задумал, полковник? Не тяни.
- Да что, ваше величество... Сказать правду, замечтался я этой ночью о
всякой всячине... Взять, скажем, Москву. Слухи ходят, что и там ждет не
дождется царя честной народ. А ведь Москва не Яик, государь.
Пугачев молчал, отдувался, как если бы кто внезапно подкинул ему на плечи
нелегкую поклажу.
- Ты это зря, полковник, насчет Яика, - ввязался в разговор старик
Витошнов. - Оренбург нам почище всякой иной столицы... Опять же, какой дурак
вперед лезет, ежели у него враг за спиной во всеоружьи?
- А я так мекаю, - гулко заговорил Максим Горшков, воззрясь на Пугачева.
- Оренбург, конечно, супротив Москвы птичка-невеличка... Одначе издревле
сказано: не сули журавля в небе, а дай синицу в руки. Слыхал, Тимофей
Иваныч?
- Как не слыхать, слыхал, - заволновался Падуров. - Только треба и то
помнить: хоть тресни синица, а не быть ей журавлем! Чего зря ума болтать.
Спор оборачивался в перебранку. Пристукнув о стол ладонью, Пугачев
сказал:
- Всякому овощу, детушки, свое время. А наша судьбишка такова: где силой,
а где и терпежом бери. Нам еще над войском своим потрудиться предлежит. В
дальнюю путину собираешься, упряжь как след быть изготовь да коня выкорми...
Так-то, Падуров! - закончил он и миролюбиво потрепал полковника по плечу.
БОЕВЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ. ПУГАЧЕВСКАЯ ВОЕННАЯ КОЛЛЕГИЯ. "ЧТО ЖЕ ТЕБЕ НАДОБНО, ОБИЖЕННЫЙ?"
Емельян Иваныч еще загодя отправил повеление приказчику Воскресенского -
купца Твердышева - завода, Петру Беспалову: "Исправить тебе великому
государю пять гаубиц и тридцать бомбов, и которая из дела выйдет гаубица,
представить бы тебе в скором поспешении к великому государю и не жалеть бы
государевой казны, - сколько потребно, давай работникам, а я тебя за то,
великий государь, буду жаловать". Но докатились до Берды слухи, что
приказчик Беспалов не больно-то государю усердствует, а, по всем видимостям,
хозяйские, купца Твердышева, интересы блюдет.
Пугачев приказал Чике-Зарубину, казаку Ульянову да пушечных дел мастеру
Якову Антипову, тоже казацкого рода человеку, немедля отправиться на
Воскресенский завод и чинить там строгий надзор за исполнением государева
приказа: "А в случае чего - приказчику Петьке Беспалову ожерельце на шею!"
Пугачев особую надежду возлагал на казака Якова Антипова, в пушечных
делах особо дотошного.
- Я, батюшка, как поуправлюсь тамо-ка, стану новые пушки вам лить, -
сказал горбоносый, рослый Антипов, степенно оглаживая рыжеватую круглую
бороду. - Да у меня дружок на заводе проживает - Тимофей, а по прозвищу
Коза, такожде по пушечным делам знатец изрядный. Ну-к мы с ним...
- Спасибо, Антипов, - поблагодарил Пугачев. - Сам, друг, ведаешь, сколь
велика нуждица в пушках у нас. Уж поусердствуй. А на заводе пристрел-то
пушкам чините?
- А как же! На заводах-то у нас, батюшка, свои бомбардиры, свои и
наводчики.
- Ну, так и бомбардиров доразу отправляй к нам, в стан, при пушках.
- Всех не можно, государь, а которые лишние - отправлю.
С этим Антипов ушел. Прощаясь с Пугачевым, Чика хотел приложиться к его
руке, но Пугачев не дозволил.
- Давай-ка почеломкаемся, брат, - сказал он. - Пуще всех, Чика, верю
тебе. Простой ты, бесхитростный. Что лежит на душе, то и выкладаешь.
Вслед за Чикой были вызваны к царю Хлопуша и яицкий казак Андрей Бородин.
- Вот что, Афанасий Тимофеич, - приветливо обратился Пугачев к
Хлопуше-Соколову. - Бери-ка ты три сотни из своего полка заводских людей, а
ты, Бородин, - четыре сотни клецких казаков, да идите вы вместях крепость
Верхнеозерскую брать. Там, сказывают, всякого продовольствия довольно. А как
бог не подаст вам удачи, известите меня, тогды прибуду лично, подмогу
сотворю.
Под строгим, самолично царским досмотром отряд был снаряжен в поход
быстро. Полк работных людей представлял собою немалую силу: люди друг с
другом сжились еще на заводах. В Берде они гуртовались по артелям - свои к
своим. Когда-то испитые, одетые в рубище, они за время пребывания в армии
успели раздобреть и приодеться. Стойкость, сметливость, чувство товарищества
присущи были им еще в заводской совместной работе. Поэтому боевые их
качества, как впоследствии оказалось, были несравнимо выше, чем у скопищ
простых хлеборобов. Пугачев это знал и преотменно ценил полк заводских
людей. Одна беда - их было пока мало - сот семь-восемь, не боле.
- Знайте, детушки, - напутствовал их Емельян Иваныч, - у меня, под нашими
царскими знаменами, всяк за себя воюет, за весь свой род-племя. А заводы
уральские от купчишек до бар в наши, государевы, руки перейдут. И кто по
воле своей станет на них работать, тому я, великий государь, доброе
жалованье платить учну... И во всяком довольствии отказу вам не будет.
...Как-то на военном совещании полковник Шигаев сказал Пугачеву:
- Нам, батюшка Петр Федорыч, Яицкий-то городок, как-никак, к рукам надо
бы прибрать. Ежели Оренбург вскорости не осилим, так зимовать туды
подадимся: там и жительство обширное, и съестного для армии хватит... У
коменданта Симонова всякого куса наготовлено вдоволь... Он не
Рейнсдорпу-выжиге чета.
- И ты, ваше величество, правильно умыслил, - подхватил Овчинников, - что
Хлопушу спосылал Верхнеозерную брать. Как завладеем денежками, да
довольствием, да зарядами с ядрами, тогда уж и Яицкий городок штурмуем.
Старый есаул Витошнов, человек со скуластым лицом и втянутыми щеками,
потеребливая седую бороденку, сказал:
- Мое слово, молодцы, - надо нам на нижние яицкие форпосты Мишку
Толкачева с манифестом спосылать: пущай он всех казаков забирает к себе...
Вот чего надо.
- А к киргизскому Дусали-султану татарина Тангаича отрядить, - опасливо
косясь на Пугачева (как бы не оборвал его), проговорил торопливо Лысов. - И
тоже манифест вручить ему: пущай султан конных киргизов шлет нам поболе.
На следующий день Толкачев и Тангаич отправились с манифестом куда
следовало, а штаб стал исподволь готовиться к походу на Яицкий городок.
Пугачев спросил главного атамана Овчинникова:
- Знаешь ли ты, Андрей Афанасьич, сколько у нас всего людства? И ведешь
ли ты списки?
- А людей, ваше величество, невпроворот у нас, к десяти тыщам подходит.
Списки же сначала я вел, но впоследствии времени бросил... На Кара ты услал
тогда меня.
- Да, брат, всенародство простое ко мне валом валит, - с гордостью
промолвил Пугачев. - Одна неустойка - командиров мало. Полагаю я, Андрей
Афанасьич, офицеров к сему делу приспособить... Сколь их у нас?
- За десяток перевалило, батюшка. Горбатов-то, новый-то, уже впрягся, я
ему казаков да народ на полки поручил разбить. Деляга человек и со
старанием!
- Его отличить бы, Андрей Афанасьич. Он сам ведь к нам явился. Ты ему на
жалованье не скупись, такому и три, и четыре, и все пять рублев в месяц не
жалко. Пускай старается. Да и... как бишь его? Шванычу оклад положь. А
казакам-то в аккуратности платишь, ась? Смотри, брат!..
- Плачу, плачу! С заминкой, а плачу... Ну, да они свое из горла вырвут. А
у меня иным часом и недостача случается в деньгах-то.
- У нас в казне тысяч до десяти, как не боле, лежит. Ничего, не
скудаемся.
Пугачев сидел в кресле, позвякивая связкой ключей от "казны", атаман
Овчинников, прихрамывая на левую, чуть покороче, ногу, расхаживал вдоль
золоченой горенки.
- При многолюдстве нашем полки-то можно покрупнее сбить, ваше величество,
да на сотни построить.
- Гарно! Не ведаю вот, как мне с мужиками и прочим людом быть? Шибко
просьбицами одолевают, - жаловался Пугачев. - Как выйду, на колени
валятся... У каждого свое - то горе, то обида от соседа, то хлеба подай.
Порешил я, о чем и допреждь мы с тобой толковали, утвердить свою Военную
коллегию.
- Дело, дело... В Петербурге - своя, у нас - своя.
- Своя, казацкая, на казацкий лад! Чтобы там и судьи были, и повытчики, и
чтобы все по армии дела вершились. И пущай народ туда идет с нуждицей...
Маленько годя скличь-ка ты Падурова да Горбатова со Шванычем, они люди
бывалые, книжные, пусть мозгами раскинут. Да и сам приходи, Андрей
Афанасьич.
Как стало смеркаться, пробралась в царскую кухню красавица Стеша. Она
покрестилась на образа и, увидав толсторожего Ермилку, сбивавшего мутовкой
сметану в кринке, вызвала Ненилу в сенцы.
- Ненилушка, - сказала она, зардевшись, - допусти меня до государя.
- И не подумаю, - крутнула головой Ненила, и глаза ее сразу обозлились.
- Да ведь он меня, батюшка, сам присуглашал - приходи да приходи.
- А наплевать, что присуглашал. Он рад всех баб присугласить... На што он
тебе сдался? У тебя свой хозяин есть. Вот ужо скажу Творогову-то, Ивану
Лександрычу-то, он те косы-то долгие поубавит...
- Он уехатчи! А ты меня, Ненилушка, пусти, пусти, желанная.
- Вот прилипла! Иди, ежели совесть потеряла, с чистого крыльца.
- С чистого-т не пустят, стража там. Да и огласка мне ни к чему. А мне бы
только рубашечку ему передать, сама вышивала шелками, - и она шевельнула
узелком под мышкой.
- Рубашечки-то и мы горазды шить. Эвот у меня две татарки гладких на печи
спят, нажрались за обедом вдосыт.
Стеша сняла с руки бирюзовое колечко и молча сунула его Нениле. Та
приняла, поблагодарила и, вздохнув, сказала:
- Ну, ин пойдем... Только, чур, ненадолго. К нему народ вскорости
потянется. Ой, да и стыдобушка с тобой, Степанида!
Когда поднялись они по внутренней из кухни лестнице, Ненила крикнула в
покой:
- Эй, ваше велиство! Кундюбка тут одна припожаловала к тебе!
Примай!..
А Ермилка, тряхнув чубом и облизнув мутовку широким, как у коня, языком,
подумал: "Ну до чего приятственно царем быть!"
Крепость Верхнеозерная была расположена в ста верстах от Оренбурга -
вправо от него, на реке Яике. Афанасий Тимофеич Хлопуша со своим отрядом
двигался по той самой дороге, по которой еще так недавно пробирался к
Оренбургу бригадир Корф.
Поравнявшись с Верхнеозерной, Афанасий Тимофеевич сплюнул на далекое
расстояние и сказал своим:
- Мы эту на закусочку оставим, а попервоначалу Ильинскую схрупаем, - и
повел отряд еще на сорок две версты вперед, к Ильинской.
Крепость Ильинская была беззащитна. Хлопуша взял ее сразу, забрал деньги,
пушки, заряды с ядрами, продовольствие и повернул назад, к более сильной
Верхнеозерной крепости. Ее защитниками были две пришедшие из Сибири роты,
около сотни гарнизонных солдат, отряд польских конфедератов, двести калмыков
с башкирцами да десятка два казаков. Начальник крепости, полковник Демарин,
сделал все приготовления к защите.
В ночь на 23 ноября Хлопуша двинул свое скопище на штурм, но захватить
крепость врасплох не сумел. Перестрелка длилась все утро, целый день. Хотя
калмыки, башкирцы и казаки сразу же передались Хлопуше, сибиряки и поляки
сражались стойко, почему и второй штурм оказался безуспешным.
Хлопуша с Андреем Бородиным отступил в Кундуровскую слободу и послал царю
известие о своей неудаче.
Между тем на вечернем совещании у Пугачева обсуждался важный вопрос об
организации Военной коллегии.
- Мы должны какой ни на есть порядок завести, - сказал Пугачев, - чтобы
нашему делу порухи не было.
Пугачев жаловался, что мало в войске дисциплины, что его войско не похоже
на настоящую армию, что казаки, а глядя на них и прочие, сверх меры
пьянствуют и под Оренбург выезжают частенько под хмельком, что по ночам
войско орет песни и устраивает кулачные бои промежду себя, что иным часом,
пользуясь особым своим положением, казаки обижают башкирцев да татар, а то и
пришедших к нему, государю, крестьян.
- Коротко молвить, растатурица промеж моего народа идет, никакого
настоящего уряду нет. Так впредь жить, други мои, не можно, - сетовал
Пугачев, со строгостью посматривая на присутствующих.
Офицер Горбатов со вниманием и одобрительно прислушивался к речам
Пугачева.
- Второе дело, - продолжал Пугачев, он поднялся из-за стола и стал
расхаживать по горнице... - второе дело, как мы в народе суд чиним? Не суд
то, а чистое бессудье. Иной час займется сердце, тут и велишь другого
обидчика вздернуть, а опосля того всю ночь казнишься: а вдруг на обидчика-то
облыжный поклеп взвели? Дела, други мои, теперь доведется вершить по
совести, не как повелось в судных избах при воеводствах, да при губерниях,
да при магистратах, а по чистой правде.
- Третьим делом, - продолжал Пугачев, - учинили ли мы какую-нито управу в
деревнях, да селах, да в местечках разных, кои нам преклонились?
- Вы административные дела имеете в виду? - подсказал офицер Горбатов.
- Да, да, министративные! Посажены ли там люди наши, а ежели посажены,
как там правят они?
Совещание длилось всю ночь до рассвета, было высказано много нужных
мыслей. Горбатов сообщил, что он с Падуровым, с двумя грамотными есаулами и
при посредстве Овчинникова с Шигаевым составили новое распределение полков.
Выделено несколько полков казачьих, остальные люди разбиты по племенным и,
так сказать, сословным признакам.
Слушая Горбатова, Пугачев к нему присматривался и находил в нем стоящего
офицера, а себе хорошего советчика.
- Сколько всего народу у нас? - спросил он.
- Полностью еще не подсчитано, - ответил офицер Горбатов, - только
полагаю, не менее пятнадцати тысяч.
- А пушек да мортир?
- Восемьдесят шесть, - сказал Овчинников.
Составили списки полковников. Овчинников, оставаясь войсковым атаманом и
общим руководителем армии, назначался командовать полком яицких казаков,
Творогов - полком илецких казаков, Падуров - полком оренбургских и других
казаков, взятых в крепостях, Билдин Семен - полком исецких казаков, Дербетов
- полком ставропольских калмыков, Муса-Алиев - полком каргалинских татар,
мулла Кинзя Арсланов - башкирским полком и т. д. При артиллерии оставлен
Чумаков, к нему в помощь назначен солдат Калмыков, умевший исправлять пушки,
и, по личному приказу царя, старый бомбардир Павел Носов, пожелавший
остаться на царской службе.
Очень долго, в горячих спорах, составлялся общий регламент для
государственной военной коллегии. На следующий день был позван к Пугачеву
штаб армии в полном составе. Оба офицера, а из приближенных - Дмитрий Лысов
отсутствовали.
- Вот что, атаманы-молодцы! - припоминая слова и выражения Горбатова,
обратился Пугачев к приближенным. - Мы, божьею милостью, положили утвердить
при себе государственную военную коллегию, коя поведет все дела нашей армии,
а такожде порядки государственные на казацкий лад, потому как государству
нашему предлежит быть чином своим державой казацкой.
Почиталин! Сделай огласку правил.
Ваня Почиталин (он за короткое пребывание у Пугачева возмужал, раздобрел,
раздался в плечах, его перестали кликать "Ваня", величали Иваном
Яковлевичем) четко и внятно стал читать регламент.
На Военную коллегию возлагались следующие повседневные заботы: давать
указания поставленным от государя командирам, посылаемым в разные места для
привлечения народа; ведать доставлением провианта и фуража, разграблением
господских пожитков, отобранием в крепостях снаряжения и отправка его в
государев стан; следить строжайше, чтобы башкирские и мещерякские богатеи не
чинили насилий над русскими крестьянами; в восст
...Закладка в соц.сетях
