Жанр: История
Емельян Пугачев
...руки, стали неспешно прохаживаться вдоль
дороги.
- Я после бунта московского по тюрьмам вшей кормил, под плетьми, ежова
голова, был, да вот господь привел нам эвот с дружком-то этим вырваться, - и
Федот Кожин указал рукой на сидевшего в санях человека. - Да ужо я... Эй,
Нил Иваныч, вылазь сюда на кумпанство!
Нил Хряпов в вывороченной вверх шерстью овчинной шубе, в мохнатой шапке
походил на огромного стервятника-медведя. Жир с него спал, брюхо стало много
меньше, бородатое лицо по-прежнему красное, запойное, под глазами отвисшие
мешки. Он и Кожин были навеселе. Поздоровавшись с казаками, Хряпов, недолго
думая, сказал:
- А нет ли у вас, господа проезжающие, винца глоточка с два? У нас было
два штофа, да выпили, зато вареная курица есть да пироги-крупеники.
Через минуту возле саней бывшего мясника завязалась на морозце беседа с
легкой выпивкой.
- Куда ж это ты пробираешься-то, Афанасий Петрович? - спросил Кожин
есаула Перфильева и с жадностью опрокинул в рот стаканчик холодного вина.
- По секретному делу едем, - загадочно ответил тот.
- А-а-а, по секретному! Хм... Мы с дружком тоже вроде как по секретному,
- сипло захохотал вовсе охмелевший Кожин и облизнулся. - Ну, так вот вместях
и поедемте, ежова голова... по секрету!
- Нам не по пути. Мы до губернатора Бранта едем, в Казань.
- Эво куда, - и косоглазый Кожин с какой-то веселой безнадежностью
присвистнул. - Ну, а мы, брат, губернаторов да воевод как можно объезжаем...
ха-ха-ха! Я напрямки скажу, Перфильев, - хошь саблей меня руби, хошь из
пистолета, - едем мы, без утайки тебе молвлю, как казак казаку, - поспешаем
мы, значит, ежова голова, к самому Петру Федорычу, царю-батюшке, вот куда!
- Да нешто он объявился где, государь-то? - схитрил осторожный Перфильев.
- Хах ты, ежова голова! - закричал Федот Кожин, давясь
пирогом-крупеником. - Неужли не слыхал? Да нам в кабаках все уши прожужжали:
под Ренбургом, мол, сам царь стоит с великим воинством.
- Пьянчужки брешут, а ты, косоглазый заяц, слушаешь, - подзадорил Кожина
Перфильев.
- Нет, не брешут, господа казаки, - убежденно и строго возразил Нил
Иваныч Хряпов. Он широко распахнул шубу и стал набивать трубку табаком. -
Мне доподлинно ведомо, что главнокомандующий Москвы князь Волконский военную
силу из-под Москвы в Оренбург направил. Уж мне ли не знать. Ведь я первейшим
купцом был, а по природе мужик я, крепостной барина Ракитина, в люди же
вышел грешной головой своей, - и бородатый Хряпов, допив остаток водки, не
торопясь рассказал казакам про свою жизнь: как он был богат и знатен, как
разорился, как с горя стал пить и по дурости, ошалев от пьянства, ввязался в
Москве в драку.
- Ведь я поставщик двора был, ведь я самого государя не токмо что
видывал, а и в могилу провожал, царство ему небесное!
- Как так... в могилу? - исподлобья посмотрев на купца, воскликнул
Перфильев, а Герасимов крутнул головой и прыснул смехом. - Да к кому же вы
тогда едете, раз царь земле предан? Ну и чудодеи вы, братцы мои! Мылом
объелись либо щелоком охлебались.
- А еду я, - отставив ногу и разгребая пальцами бороду, начал Хряпов, -
еду я, честные господа, мужиков на бар подымать. Вот куда! А как сколочу
шайку из крестьян, бар будем резать, барское жительство пеклу предавать,
хе-хе... И есть мое усердие прибыть к батюшке по крайности вкупе с тысячью
разнесчастных мужичков.
- Да к какому батюшке-то? - захохотал Перфильев, с большим любопытством
присматриваясь к захмелевшему купцу.
- А вот как дойдем до него, тогда и угляжу, к какому: к воскресшему ли
батюшке, али к умному разбойничку! Ежели есть он истинный царь, а замест
него в Невском монастыре похожего на него человека погребению предали, я тут
же оборочусь к царю спиной да и заявлю в народ: хоть ты и государь был, Петр
Федорыч, а только не в своем уме царствовал, баба ты в повойнике, а не
царь!.. - Хряпов чем дальше, тем больше волновался, он вспотел на морозе,
голос его стал сиплым, крикливым, занозистым. - А ежели он, дай бог,
разбойничек умный, упаду ему в ноги, да не раз, а сто разов ударюсь башкой в
землю. Разбойничек, заору, пресветлый разбойничек мой!
Давай оба вместях, оба враз царствовать! Покажем свету, что и чрез разбой
правда открыться может! - по пухлым морщинистым щекам его, по бороде текли
слезы. - Ой, братцы, мужик я, мясник я, так уж замест коров стану резать я
помещиков и прочих душителей мужичьих!.. Эх, братцы!.. Еще бы винца мне,
разбойничку, а! - Он бил себя опухшими кулаками в грудь и всячески спьяна
юродствовал.
Перфильев толкнул Герасимова в бок, и они исподволь покинули гуляк.
4
Полковник Чернышев, не получая никаких распоряжений от Кара, в ночь на 13
ноября выступил к Чернореченской крепости с целью пробраться в Оренбург. Он
отправил губернатору Рейнсдорпу двух казаков с просьбой оказать его отряду
содействие.
Гонцы еще не успели прибыть в Оренбург, как Рейнсдорп получил рапорт
бригадира Корфа, что ночью 12 ноября он остановится в двадцати верстах от
Оренбурга. Губернатор тотчас отправил как Корфу, так и Чернышеву приказание
выступить со своих ночлегов одновременно, на рассвете, и направиться к
Оренбургу со всеми военными предосторожностями.
Однако губернаторские гонцы были схвачены в дороге расторопными
мятежниками, и это обстоятельство открыло карты Пугачеву.
Полковник Петр Матвеевич Чернышев <Двоюродный брат А. Г. Чернышева, к
которому Екатерина, будучи еще великой княгиней, была благосклонна. - В. Ш.>
в первом часу ночи на 14 ноября прибыл в Чернореченскую крепость, разместил
свой отряд по квартирам и лишь расположился на ночлег в доме священника, как
к нему постучались. Вошел с двумя казаками только что прибывший в
Чернореченскую сакмарский атаман Углецкий.
- Я вас должен предупредить, господин полковник, - сказал он, - что силы
злодея весьма порядочные. И ваш отряд непременно будет атакован, ежели вам
не удастся пройти как-нибудь скрадом. Мой совет - вам надлежит выступить
сейчас: может, в темноте и проскочите.
- Да что-о вы, право... - опешил Чернышев.
- Да уж поверьте!
- Но я не имею точных указаний ни от Кара, ни от губернатора Рейнсдорпа,
к коему отправлены мною два казака.
- Ваши казаки наверняка пойманы врагом. Что касаемо генерала Кара, то он
разбит и отступил, а высланная в помощь ему гренадерская рота схвачена
пугачевцами и угнана самозванцу в лагерь.
- Да что-о вы, - опять протянул крайне озадаченный Чернышев,
прислушиваясь к какому-то гаму за окном.
Через двойные рамы долетало: "Не имеешь права, подлюга!" - "Какие мы
пугачевцы... Сперва расчухай!.." - "Не хватай за глотку, а то нос отгрызу и
выплюну!"
В опрятную комнату с накрахмаленными занавесками и чижиком под потолком
вбежал запыхавшийся адъютант:
- Господин полковник! "Языков" поймали...
Вскоре ввалилась к Чернышеву шумная толпа: чернышевские солдаты притащили
пятерых пугачевцев.
- Вот, ваше высокоблагородие, - едва переводя дыхание, прохрипел старый
капрал. - Пошли мы, уж не погневайтесь, в шинок, конешно, в корчму.
А эти молодчики там водку хлещут. Ну, мы не знаем, кто такие, может,
местного гарнизону, а шинкарь и шепчет мне: "Хватайте, это изменники, от
самозванца утекли..."
- Кто вы такие, молодцы? - перебил капрала Чернышев, потряхивая седеющей
головою.
- Дозвольте! - выдвинулся из толпы бравый, безбородый, в рыжих усах,
казак. - Нас, казаков-бунтовщиков, четверо, а пятый - это солдат, он не
наш...
- Я, ваше высокоблагородие, рядовой крепостного гарнизона Крылов, - и
толстогубый, с водянистыми глазами, солдат шагнул вперед. - При сшибке я к
злодеям в полон попал, а третьего дня от воров бежал, теперь здеся-ка
скрываюсь...
- Дозвольте! - перебил его рыжеусый и заиграл глазами. - Каемся, мы,
четверо казаков, у батюшки служили по глупости. А вот уж третий день, как
тоже утекли... Батюшка-т не батюшка, а первый лиходей оказался, вор!.. Ему
бы людей вешать... Вот, ваше высокоблагородие, хошь верьте - хошь нет...
Хошь жилы из нас тяните... Обидел меня батюшка, вот как обидел...
Принародно по зубам дал... А я ли ему не служил по глупости... - казак
зафыркал носом и плаксиво скосоротился, прикрываясь широкой ладонью.
- А нас не мордовал батюшка, что ли? - подали голос остальные трое
пугачевцев. - Он только своих яицких жалует, а мы, слава богу, илецкие...
Как добро делить, он все себе да себе, а нам фига с маслом...
- Не в том дело! - выкрикнул рыжеусый, тараща на Чернышева заплаканные
глаза. - Дозвольте! А зазорно стало нам в изменниках великой государыне
ходить. Ведь мы не слепые щенята, ведь мы понимаем, васкородие, долго ли,
коротко ли, а самозваному царю крышка... - и рыжеусый, а с ним и остальные
повалились пред Чернышевым на колени. - Ваше высокоблагородие!
Помилуйте нас, охлопочите нам прощение, примите к себе на службу хошь в
самые последние обозные...
- Изменники! - поднялся широкоплечий Чернышев и сердито затопал на них. -
Как вам, чертовы дети, могу верить, раз вы присяге изменили?!
Повесить вас мало...
- Нас, ваше высокоблагородие, и Пугач грозил повесить... Уж схваченные
были, да угодники святые пособили утечь от виселицы-то!
Господи, батюшка! Так где же нам оправдаться-то? - стал в отчаянии
заламывать руки рыжеусый казак. - Помилуйте, не дайте душе загинуть! Ведь мы
молодые, вся жизня впереди... А уж мы вам службу сослужим. Васкородие,
миленькие...
- Какую вы, мерзавцы, можете сослужить мне службу?
- А вот какую, - и рыжеусый пугачевец поднялся с колен. - Ежели вы
пробудете здесь в Чернореченской до утра, так не сдобровать вам: Пугач
непременно атакует вас, и вам, васкородие, со своей командой супротив злодея
устоять будет не можно... У него силищи много, уж мы-то, васкородие, знаем,
доподлинно...
- Вот видите, господин полковник, - вмешался молчавший атаман Углецкий, -
стало быть, я дело вам советовал... Надо немедля выступать вам.
- А выступать надо тихо-смирно, чтоб без барабанов, без огней, - говорил
раскрасневшийся, возбужденный рыжеусый. - А уж мы возьмем на себя проводить
вас скрытной дорогой, чтобы злодею не чутко было... Нам ведь самим опять
попасться к нему - слаще дьяволу в лапы!
- Как бежал я вчерась из злодейского лагеря, там пьянка зачиналась, -
сказал солдат Крылов, отстраняя рыжеусого. - Они всю ночь нынче будут
гулеванить, винище лопать. А я дорогу в Оренбург знаю во как, защуря пройду,
восемнадцать-то верст еще до свету промахнем, вашескородие...
Чернышев задумался и уже более милостиво поглядел на беглых пугачевцев.
Во время разговоров один по одному собрались к полковнику все тридцать
два офицера. Им тоже казалось, что беглецы дают резонные советы.
Тем более, что советы эти полностью совпадали с предостереженьем атамана
Углецкого. А уж Углецкий свой человек, ему вся вера.
- Как удобнее нам выступить? - обратился Чернышев к офицерам. - В каком
порядке?
Те пожимали плечами, переглядывались друг с другом.
- А вот как удобнее, - опять заговорил рыжеусый беглец-пугачевец. -
Дозвольте! Вперед, конешно, конницу пустить, следом артиллерию, а тут -
пехота да обоз. А порох-то наготове держать, да ружья-то чтобы заряженные
были, не как у гренадерской роты, коя и в плен-то попала из-за дурости
своей... На них злодеи налетели, а у гренадеров-дураков ни пороху, ни
ружей...
- Истинно так, - подтвердил атаман Углецкий.
Чернышеву понравилось поведение рыжеусого казака, он сказал:
- Ежели, ребята, благополучно дело сделаете, в Оренбурге награжу вас - по
двадцать пять рублей каждого!
Казаки и солдат Крылов низко поклонились Чернышеву и сказали:
- Не в награжденьи дело, ваше высокоблагородие. Конешно - спасибо...
деньги великие... А само главно - похлопочи за нас, бедных...
Чернышев приказал капитану Ружевскому:
- Возьмите, Осип Федорыч, человек пять-шесть казаков, да выбирайте самых
смышленых, и скачите к Рейнсдорпу, скажите ему, что я сейчас отправлюсь в
марш и прошу от него сикурса. Будьте осторожны, враг зорок и хитер.
Было еще темно, выступили тихо. Редкий-редкий порошил снежок. Впереди без
шума, без закура трубок двигалась конница: пятьсот ставропольских калмыков
да сотня крепостных казаков. За конницей - пятнадцать орудий с полным
снаряжением. Далее - семьсот гарнизонных солдат и огромный обоз.
Вступили в темный лес. Дорога виляла среди зарослей, была узка и
неудобна: отряд растянулся на большое расстояние. В голове ехали беглые
казаки-пугачевцы и солдат Крылов - указывали дорогу.
Рыжеусый пугачевец нет-нет и повернет коня назад и проедет вдоль отряда,
зорко наблюдая, в порядке ли движется обоз. "Тихо, тихо", - грозит он
нагайкой. А подъехав к сбившимся в кучу офицерам, он негромко говорит им:
- Еще часок, и на Маячной горе будем. А как гору перевалим, тут тебе и
Оренбург, версты с четыре останется.
Сам Чернышев, скрытно от всех нарядившись мужиком, в рваном, измызганном
армяке, в овчинной с ушами старой шапке, сидит на обозной подводе, правит
лошаденкой, помахивает кнутом. В темноте его никто не замечает и никто не
знает, где он, полковник Чернышев. Да его теперь сам сатана в очках не
сыщет. Его лошадь идет то шагом, то ленивой рысью: трух-трух-трух, сани
клонит вправо-влево, на Чернышева накатывается дрема, но он упорно борется с
ней.
Впереди, за две подводы от него, завалился воз, набежали соседи, стали
подымать. Тотчас появился рыжеусый пугачевец, спрыгнул с коня, тоже впрегся
в дело, внатуг нажимает плечом, кряхтит, а сам вполголоса предупреждает
возчиков: "Тихо, тихо, мужички, не шумите громко-то".
Воз поднят, все двинулись вперед. Мимо Чернышева проехал все тот же
душа-парень, рыжеусый. Чернышеву хотелось крикнуть молодцу: спасибо, мол, за
старанье! Не двадцать пять, а сто рублей награды примешь.
Он стал думать о том, что его ожидает впереди. Как будто все ясно, и как
будто все в густом тумане: для человека не только завтрашний день, но
предстоящий час, даже ближайшее мгновенье, скрыто непроницаемой, как
могильный мрак, завесой. Впрочем... вот он, полковник Чернышев, скоро
вступит в Оренбург с огромным запасом продовольствия, изголодавшиеся жители
осажденной крепости будут благословлять его имя, а губернатор Рейнсдорп,
получив новую воинскую силу, придет в радость. А там - грозная, под командой
Чернышева, вылазка из крепости, бродяга Пугачев схвачен и закован, его
злодейская толпа разогнана, полковник Чернышев за боевой опыт и отвагу
произведен в генералы. Генерал Чернышев!..
И может статься - государыня императрица, просматривая списки
награжденных, споткнется на его фамилии своим светлым взором: "Чернышев,
Петр Матвеевич... а-а-а, да ведь это вот кто!.." - мысленно воскликнет
великая монархиня...
Тут думы Чернышева стремительно несутся в прошлое. Высокий, статный
седеющий красавец, физические качества которого не замаскировать никакими
рваными мужичьими тулупами, вспомнил о днях своей юности, о счастливой поре
своей придворной жизни в звании камер-лакея великого князя Петра Федоровича.
Да, поистине чудесная, неповторимая пора, похожая на волшебную сказку
Шехерезады!
Их было при дворе три брата; рослые, красивые, услужливые; они были
любимы великим князем, но особой благосклонностью юной супруги великого
князя - Екатерины Алексеевны - пользовался их старший двоюродный брат -
Андрей Чернышев. Однако привольная жизнь баловней судьбы продолжалась
недолго: подозрительная императрица Елизавета положила быстрый и суровый
предел альковным шашням Андрея Чернышева и Екатерины: все три брата были
удалены из дворца и после двухлетнего ареста в Рыбачьей слободе под
Петербургом направлены на военную службу в отдаленные местности.
Увязая мечтой в давно минувшем, Чернышев глубоко вздыхает, пристращивает
кнутом ленивую лошаденку, озирается по сторонам: справа и слева мелкий лес,
кругом таинственная сутемень, но небо, стремительно вздымаясь ввысь,
понемногу бледнеет, проясняется.
Все стало на виду: лес исчез, тянется лысая пологая гора, и сквозь
рассвет откуда-то слышится резкий и бодрый, уже не таящийся голос рыжеусого:
- Маячная гора! Горой едем... Таперь, почитай, дома мы... Вот, вздымемся
на лысину - и Оренбург как на ладошке будет.
У Чернышева расползлась по губам приятная улыбка, он снял шапку и со всем
усердием перекрестился. Он по плану припоминал, что Бердская слобода, этот
вертеп разбойников, осталась далеко правее.
Но вдруг, как с неба гром, раскатился где-то впереди пушечный выстрел, за
ним другой, третий.
Все пришло в неописуемое смятение.
Конный отряд, уже переваливший Маячную гору и внезапно осыпанный пушечной
картечью, сразу остановился. Подлетевший к конным чернышевцам все тот же
рыжеусый казак-пугачевец с появившейся на пике развевавшейся белой повязкой,
что есть силы заорал:
- Довольно вам, ребятушки, царице-немке служить!.. За мной!.. Айда к
государю императору! - и все шесть сотен чернышевской конницы с гиканьем
помчались за пятью лихими пугачевцами.
- Стреляй, стреляй изменников! - вопили всполошившиеся офицеры.
Затрещали ружейные выстрелы, но пули летели безвредно.
Чернышев с ужасом видел, как из-за лысой Маячной горы темной тучей по
белому снегу вымахнули пугачевские всадники. Стреляя из ружей и поигрывая
пиками, они помчались на артиллерию и на растерявшихся пехотинцев.
Чернышев смертельно оробел, не знал, на что ему решиться, хотел бежать к
сбившимся в кучу офицерам, но душевные силы оставили его, он как бы впал в
столбняк, весь обмер и затаился на возу.
К Пугачеву, державшемуся со свитой в некотором отдалении, подскакал с
белой на пике повязкой рыжеусый казак Тимофей Чернов, тот самый
сорви-голова, который недавно докладывал батюшке, как он, казак Чернов, чуть
ли не один взял Сорочинскую крепость, и над которым батюшка весело
подшучивал.
- Вот, ваше величество! - гаркнул он, молодцевато вскидывая голову. -
Приказ твоей милости сполнен, дело сделано, неприятельский отряд заманули мы
не надо лучше.
- Спасибо, Тимоха, благодарствую, - кивнул ему Пугачев и обернулся к
свите:
- А ну, атаманы, вперед!
Но впереди почти все уже было кончено: пугачевцы сидели на лафетах
чернышевских пушек, четверо сопротивлявшихся артиллеристов валялись
порубленными, поколотыми. Канониры, бомбардиры и куча обозных мужиков, стоя
на коленях, просили о пощаде.
Семьсот старых и молодых, перезябших на морозе солдат, дрожа от волнения
и не видя возле себя офицеров, впали под напором многочисленной вражеской
конницы в робость.
- Кто за государя императора, бросай ружья! - скомандовал подскакавший к
ним с илецкими казаками полковник Творогов.
Солдаты, не долго думая, будто по уговору, покорно сложили тесаки, ружья,
патронные сумки, опустились на колени, завопили:
- Не чините нам смерти! Мы согласны служить вашему величеству...
Все покорились наскакавшим пугачевцам. Лишь офицеры, стоя плечо в плечо,
яростно защищались.
- Падем в честном бою, но не сдадимся разбойникам! - в исступлении
выкрикивали они, отстреливаясь из ружей, из пистолетов, с отчаяньем рубились
шашками.
Казаки напирали со всех сторон:
- Бей их! Не нашего стада скотина... Бей! - визгливо орали казаки и
падали, сраженные офицерскими пулями.
Но пули расстреляны, силы в плечах иссякли, еще момент - и все они,
офицеры, будут растерзаны.
- Не трог их, детушки. Бери живьем, - приказал подъехавший ближе Пугачев.
Он был в простой казацкой одежде и ничем не отличался от рядового казака.
Офицеры не обратили на него внимания, они ругали вязавших их казаков,
плевали им в лицо, вгрызались в руки.
- Изменники подлые! Клятвопреступники! - выкрикивали охрипшими голосами
наиболее мужественные из них. - Вот ужо будет вам... Дураки!..
Царя себе выдумали... Беглый казачишка Емелька вас за нос водит... Где
он?
Покажите-ка нам хоть рожу-то его богомерзкую...
- А вот в Берду придешь, там увидишь! - прокричал с коня засверкавший
гневными глазами Пугачев. - А эти ваши бабьи сказки-то слыхали мы, про
Емельку-то... Своими ложными манифестами царица Катерина только простой
народ с толку сбивает. Да только простой-то народ поумней вас, дураков.
Двухтысячная пугачевская конница и весь схваченный отряд с крупным обозом
провианта, которым Чернышев собирался порадовать осажденных оренбуржцев, на
виду у проснувшейся крепости неспешно двигались по сыртам в Бердскую
слободу.
На крепостном валу, как и всегда в тревожные часы, стояли жители. Был тут
со своими знакомцами именитый Рычков, духовенство, многие начальствующие
лица, была и любопытная Золотариха с курским купчиком Полуехтовым.
На белом, покрытом снегом, высоком валу пестрели серенькой грязцой
солдаты, казаки, толпы в глазах провожали взглядами огромный обоз с
продовольствием, ползущий вдали в сытую, пьяную Берду.
- Прощай, хлебец-батюшка, прощай, мясцо... Ээх-мааа!.. - вздыхали
голодные люди, и по их иссохшим щекам невольно катились слезы.
Губернатор Иван Андреевич Рейнсдорп, окруженный свитой, укутанный в
теплую шубу - воротник кибиткой - тоже присутствовал здесь, на валу,
чуть-чуть в сторонке от народа. Время от времени он прикладывал подзорную
трубу к глазу, постанывал и морщился, как от зубной боли.
В центре города башенные часы над зданием гауптвахты пробили восемь утра.
Рядом с губернатором стоит гонец Чернышева, капитан Ружевский.
Каким-то чудом ему удалось благополучно и вовремя добраться до Оренбурга.
С пятью казаками он подъехал к воротам крепости четыре часа тому назад,
когда было еще совсем темно.
Ружевский помчался к Рейнсдорпу, чтоб доложить убедительную просьбу
полковника Чернышева выслать ему навстречу скорую помощь. Когда Ружевский,
разбудив губернатора, сообщил ему о разгроме пугачевцами генерала Кара,
озадаченный губернатор изумленно воскликнул:
- Какого генерала Кара? Где он, откуда?
- Неужели вам, ваше высокопревосходительство, ничего неизвестно про
Кара?
- Голюбчик!.. Откуда ж мне знать? Весь крепость окружен... Люди этого
каторжника Пугашов день и ночь кругом крепости чинят разъезды. Кар... Кар!
О мой бог!.. Но надо действовать, действовать... Эй, одеваться! - он
сбросил колпак, сбросил стеганый шлафрок с кистями, сказал:
- Пардон, - и остался в одном исподнем.
Было уже шесть часов, когда они вышли на улицу. И в этот миг, раз за
разом, ударили вдалеке три пушечных выстрела. Губернатор затаенным шепотом
выдохнул: "О! Ви слюшаете?"
Сели в сани, поехали в крепость, чутко прислушиваясь к морозной тишине.
Но выстрелов больше не повторялось. Рейнсдорп обреченно произнес:
- Ясно... Все ясно! Чернышев либо сыграл ретираду, либо попался в плен.
- А третьей возможности вы, ваше высокопревосходительство, не
допускаете?
- Шо? Штоб победа была на стороне полковник Чернышев? Нико-гда! Я не могу
победить эта шволочь, даже я!
Тем временем в Бердскую слободу уныло шагали тридцать два арестованных
офицера.
- А где же Чернышев? Где полковник Чернышев? - озираясь, спрашивали они
друг друга.
- Я видел Петра Матвеевича в Чернореченской, пред самым маршем, - густым
басом сказал тучный майор Семенов. - Он отдавал какие-то приказания капитану
Ружевскому и неизвестно куда исчез...
- Но ведь не мог же он отправить в марш нас одних... Не сидит же он в
Чернореченской, - сказал такой же тучный, задыхающийся на ходу, капитан
Калмыков.
- А вдруг да он, не дай бог, убит, - предположил молодой подпоручик
Аверкиев. - Шальная пуля либо картечь...
В Берде пугачевцы тоже всполошились, опрашивали офицеров, опрашивали
солдат:
- Где ваш начальник? Где полковник Чернышев?
Офицеры, как в рот воды набрали, отворачивались, глядели в землю.
Спрошенные солдаты только руками разводили:
- Знать не знаем. Мы люди мелкие...
Рыжеусый Тимоха Чернов, так ловко одурачивший полковника Чернышева, из
себя выходил от злости, он внимательно всматривался в лицо каждого солдата,
выкрикивал:
- Ну и хитер, ну и хитер ваш змей полковник! Как сквозь землю... Да уж не
черт ли его с кашей съел?..
Дежурный Давилин пытливо осматривал всех обозных мужиков, коим велено
смирно сидеть на козлах. Осмотрены тридцать семь извозчиков, еще осталось
больше половины. Подошел к тридцать восьмому, сидевшему в рваном измызганном
армяке, в овчинной с ушами шапчонке. Ой, что-то лицо не мужичье, барское,
бритое лицо, тонкий нос горбинкой... Э-ге-ге!
- А ну, дядя, сними рукавицу, покажь руку.
У полковника Чернышева задергались концы губ, в помутившихся глазах стал
меркнуть свет.
- Что за человек?
- Из-извозчик...
Подбежавший на разговор Тимоха Чернов, захлебываясь мстительной радостью,
громко закричал:
- Он, он! Вот те Христос, он... - и, состроив плаксивую рожу, Тимоха
повалился перед Чернышевым на колени:
- Ваше высокоблагородие!
Помилуйте... Пожалейте мою молодую жизню!
- Братцы, - обратился Давилин к подбежавшим солдатам. - Скажите по
правде-совести, что за человек?
- Наш полковник это, Петра Матвеич Чернышев, - не сморгнув глазом,
откликнулись в кучке солдат.
Бледное, помертвевшее лицо Чернышева вдруг налилось кровью, глаза
ожесточились, он соскочил с облучка и крикнул:
- Да, это я... Вешайте, негодяи! - затем сорвал с себя армяк и с силою
бросил его в лицо Давилина.
Глава ...
Закладка в соц.сетях
