Жанр: История
Емельян Пугачев
...ами и поворачивали обратно.
И как только хлынули пугачевцы в город, снова пошла пальба из пушек,
ружей, поднялись крики: "Режь, коли!" По Грузинской улице бежал к кремлю
отряд генерала Потемкина, отстреливаясь кое-как от наседавшего врага.
Картечь барабанила в купола и стены Грузинской церкви. Спасавшиеся там
люди пришли в неизъяснимый страх. Ваня Сухоруков сидел на кованом сундуке
между плачущей матерью и бабушкой. Так продолжалось часа два.
- Кричат, чу, кричат! К нам лезут! - испуганно говорил Ваня.
В дверь действительно ломились со всей силы, и было слышно:
- Отпирай! Мы вас не потрожим!.. Не то ворвемся, всех смерти предадим!
Началась стрельба в окна. Зазвенели стекла, посыпалась штукатурка.
Тогда решили открыть обитые железом двери. И вот пугачевцы, почти сплошь
крестьяне, руководимые освобожденными колодниками, вломились в храм.
- Выходите вон! Эй, вы, пленные!.. Вон, вон отсюдова! - галдели они,
потрясая топорами.
Люди покидали церковь нехотя, оглядывались на оставляемое имущество,
тяжко вздыхали и постанывали. Ваня притаился за "казенкой", где обычно
торговали свечами. Он видел, как двое взломали сундук, набитый дорогими
иконами в серебряных окладах. Они ни одной иконы не взяли, сундук
захлопнули.
- Мальчишка, уходи! - услыхал Ваня и поспешил вон из церкви. На улице его
сразу оглушили шумы. Пальба еще не кончилась. По дворам мычали
всполошившиеся коровы, кудахтали куры, крякали утки, рев пешей толпы
сотрясал воздух, гортанно гикали и пронзительно свистали разъезжавшие с
нагайками калмыки в войлочных остроконечных шапках. Хлопали всюду калитки,
дзинькали, сыпали градом из разбиваемых рам стекла, скрипели тяжелые ворота,
из окон летели на улицу одеяла, утварь, подушки, скарб. Хозяев выгоняли на
улицу, в общую толпу пленных, направляемых под охраной в лагерь. Над Арским
полем, над кремлем, над городом темным облаком с граем табунились галки,
вороны.
Начинались пожары. Ярко горели гимназия и Суконная слобода. Окрепший
ветер подымал по дорогам пыль, гнал пламя на город. Вспыхнули высокие и
обширные триумфальные ворота, через которые семь лет тому назад торжественно
въезжала в город "казанская помещица" Екатерина. От ворот огонь перебросился
на соседнее питейное заведение и на прочие дома Грузинской улицы. Ветер
подхлестывал огонь, швырял горящие головни на деревянные кровли. Шумливая
толпа, опасаясь пожара, начала подаваться к Арскому полю.
По улице, где проходил мальчонка Ваня, валялось много побитых русских,
башкирцев, татар. В переулке, вблизи церкви, он увидел среди дороги убитого
дедушку. Старик Сухоруков, одетый в немецкое платье, очевидно был принят за
барина и умерщвлен. Мальчик с отчаянием завыл и закрестился, из глаз его
текли слезы. Он вскоре нагнал толпу пленных и разыскал там своих. Пленных
вели через Арское поле. Горожане, ища спасения, все еще устремлялись к
кремлю, но Спасские ворота принимали не всех, а по выбору.
Древнему генералу Кудрявцеву, скрывавшемуся в женском Покровском
монастыре, люди говорили:
- Давайте, барин батюшка, мы вас отнесем в кремль. Там все начальство.
Но столетний старичище отказался.
Монастырский собор, как и все церкви города, был полон людьми. У левого
клироса особо стояли со своей игуменьей во главе перепуганные монахини.
Вблизи генерала Кудрявцева усердно молилась опечаленная Даша, приемная дочь
полковника Симонова. Круглое, чернобровое, с оттенком душевного страдания,
лицо ее в слезах. Даша в темном, траурном платье. Она все еще скорбит о
своем пропавшем без вести Митеньке, сержанте Дмитрие Павловиче Николаеве,
сердечная рана ее не заживала. Если не сыщется Митя, Дашенька твердо решила
остаться в стенах этого монастыря, принять постриг, сделаться монахиней. А
если судьба вновь приведет встретиться ей с Пугачевым, она упадет пред ним
на колени и в последний раз спросит: где же он, ее Митя?
5
Пугачев тем временем, окруженный близкими, гарцевал на белом коне.
Показывая нагайкой в сторону кремля, он что-то говорил офицеру Минееву.
Вдруг сквозь гул и шум он услыхал чутким ухом детский голос:
- Мамка! Глянь, тятенька на коне...
Пугачев повернул в ту сторону. И видит: Софья, Софья Митревна, жена и все
его семейство! Как? Здесь? В Казани? Кровь отхлынула от головы Емельяна
Иваныча и снова с силой ударила в виски.
- Ах, змей, супостат лихой, собака... - заругалась Софья, прикрывая
ладонью глаза от солнца и уставясь на бывшего в отдаленьи мужа.
И уже дальше жить было невозможно: баба глупа, болтлива, выдаст его!.. Он
рванул узду, вмиг подлетел к Софье Митревне и, сделав страшное лицо,
прошипел:
- Помни, я - царь... Не муж твой, а ты не жена мне... - Пикнешь - голову
срублю!
И тотчас же отъехал прочь. Софья крепко стиснула зубы и, как пьяная,
зашаталась. Подъехав к своим и указывая на женщину с ребятами, Пугачев, едва
сдерживая дрожавший голос, сказал:
- Подайте вон той бабе с ребятами телегу да отвезите к моей палатке.
Она жена приятеля моего, а он, бедная головушка, замучен во имя меня в
тюрьме под розыском... Я не оставлю ее.
И обратясь к казачьему отряду и к Минееву:
- Детушки! Айда за мной, в крепость? Как бы зевка не дать. Где Федор
Чумаков? Пушки забирай, пушки!..
Все - яицкие казаки, часть башкирцев с татарами, конные горнозаводские
работники - вытянув в коней нагайками, поскакали через город за Пугачевым и
Минеевым. Но крепость захватить врасплох уже не удалось. Спасские ворота
были заперты, завалены каменьями и бревнами. С крепостной стены, навстречу
пугачевцам, загрохотали пушечные выстрелы.
Пугачев только за ухом почесал и обругался. Затем, действуя со всей
расторопностью и сметкой, он занял гостиный двор, расположенный на удобном
месте вблизи крепости, и начал готовиться к обстрелу кремля. Он самолично
расставлял и наводил захваченные у защитников, а также и свои орудия.
Минеев же со своим отрядом забрал тем временем девичий Покровский
монастырь - удобную позицию для обстрела крепости.
В монастырскую церковь ворвалась толпа: башкирцы, калмыки, крестьяне и
мещане из раскольников, все в шапках. Укрывшихся здесь до двухсот монахинь,
а также людей посторонних погнали вон. Некоторые из раскольников с калмыками
вбежали в алтарь, стали срывать с икон дорогие оклады.
Древний генерал Кудрявцев, видя бесчинство, затопал ногами. Седые,
хохлатые брови его ощетинились, выцветшие, потухшие глаза засверкали
по-молодому; опираясь на две палки, он кой-как поднялся и, содрогаясь
согбенным телом, закричал:
- Злодеи! Изменники! Как смеете вы дерзать против своей государыни,
осквернять храм божий?!
В ответ загремел дикий хохот, и старик тотчас был поднят на пики.
Стоявшая вблизи Даша от ужаса всплеснула руками, крикнула, без чувств
повалилась на пол.
Минеев приказал - игуменью с монахинями и весь народ отвести под караул
на Арское поле. На церковной паперти он поставил две пушки и открыл пальбу
по Спасскому монастырю, находившемуся в крепости.
В стены этого монастыря била и батарея Пугачева. Крепость отстреливалась.
Емельян Иваныч с Горбатовым и Перешиби-Нос перебегали от пушки к пушке.
Пущенное с крепости ядро ударило возле самой батареи в стену - с шумом и
грохотом посыпались кирпичи.
- Метко, - сказал Пугачев и велел людям перекатить две пушки в другое
место. Он залезал на крышу, зорко присматривался к крепости, к
разгоравшемуся пожару, но в мыслях то и дело всплывал образ Софьи, и его
сердце замирало: баба может головой выдать его и погубить перед народом.
Потемкин сквозь амбразуру стены всматривался через подзорную трубу в то
место гостиного двора, откуда громыхали пушки.
- Боже!.. Что такое?.. - воскликнул он, заметив развевавшееся там голубое
с черным орлом знамя государя Петра Третьего. - Скорей всего я брежу... -
Он, как и все вокруг него, провел бессонную ночь и едва держался на ногах.
Солнце стояло в зените, но его сияние затмевали густые черно-сизые тучи
дыма. Почти сплошь деревянный город одновременно подожжен был в двенадцати
местах. Раздуваемый крепким ветром, огонь гулял по всему широкому простору,
перебрасываясь с жилища на жилище. Едкий дым, насыщенный пеплом и горящими
головнями, валил через бушевавшую толпу к горе, прямо на крепость. Да и
языки пламени, там и сям возникавшие, постепенно подбирались к кремлю
грозным шквалом. Войскам и набежавшим в кремль жителям час от часу
становилось тяжелей. Было жарко, дымно, душно.
От перекинутых головешек стали загораться в кремле деревянные постройки.
С Черного озера и Казанки ведрами таскали воду. Все деревянное в крепости
народ принялся ломать, с кирпичных келий сбрасывать тесовые крыши.
Подвалы Спасского собора, монастырских зданий и присутственных мест
битком набиты спасавшимся людом. В соборе непрестанно шло молебствие.
Стрелы, пули, ядра летели через стены в самую крепость. Были убитые, было
немало раненых среди солдат и жителей.
Крепостные пушки, сотрясая дымный воздух и стены, продолжали пальбу по
пугачевцам, солдаты стреляли из ружей. Шла упорная борьба, и все тяжелее
становились бедствия осажденных. Слышались стоны, крики о помощи, плач
ребят, рыдания женщин.
Горожане, которым за многолюдством уже негде было спрятаться, перебегали
с места на место, ища спасения. И только у самой часовни седобородый
старик-простолюдин, с длинными волосами и в холщовом фартуке, сидел спокойно
на камне, привалившись спиной к стене. Сгорбившись и проворно работая
кочедыком, он плел липовые лапти, не обращая ни малейшего внимания на
царивший вокруг содом. Вдруг шальное ядро ударило в стену над головой его,
полетела штукатурка, кирпичные осколки, ядро раскололось, упало. Старик
вскинул опущенную в работе голову, перекрестился, сказал:
"Да будет, господи, воля твоя", и как ни в чем не бывало продолжал
стараться над лаптем.
В этом эпическом спокойствии седовласого человека было столько покоряющей
силы, что многие, приглядевшись к нему, вдруг находили в себе способность
возвращать сердцу успокоение, голове - ясные мысли.
Губернатор Брант в обществе старших чиновников, двух генералов, членов
Секретной комиссии и своего приятеля польского конфедерата помещался в
безопасной комнате губернского правления. От старости, чрезмерных забот и
треволнений ему нездоровилось, он лежал на кожаном диване, маленькими
кусочками глотал лед - против поднявшейся икоты: его испещренную набухшими
жилами руку держал доктор, отсчитывая пульс.
На вершине башни Сумбеки стоял со своим молодым адъютантом насмерть
перетрусивший генерал-майор Потемкин. Он притворялся храбрым и воинственным,
но руки его тряслись, длинные в ботфортах ноги подрыгивали.
Со страхом смотрел он в сторону пожарища.
Пожирая на своем пути все деревянное - дома, мечети, заборы, избы -
островки пламени ширились, стекались в один бушующий поток. Дым, дым, дым и,
словно потешные огни, фонтаны искр. Кой-где пожар затихал, кой-где занимался
с новой силой. Упругий ветер дул на кремль с Волги, не утихая.
По еще не загоревшимся улицам и на Проломе сновали пугачевцы. Крепость со
всех сторон окружена была башкирцами, калмыками, яицкими казаками.
Укрываясь за ближайшими строениями, они пускали в крепость через
неширокую площадь стрелы, пули. Пушки Пугачева продолжали громить твердыню
Спасского монастыря, поражая вместе с тем и ветхие крепостные стены.
Потемкин на башне повертывался в сторону Волги. Видит: широкая луговина,
местами поросшая кустарником и рощами, на зеленом лугу зеркально
поблескивают мочажины, озерки, наполненные стоялой водою, пасется бурое
издали стадо коров, табун лошадей скачет невесть куда сломя голову. Тихая
Казанка извивается, подкатывая свои воды к самой крепости. И еще видит
Потемкин: спешит от Волги к городу гурьба людей - пойдут, пойдут да побегут.
Он присмотрелся в трубу: бурлаки с волжских караванов.
Внизу, в набитом людьми кремле, покрывая и путая уже привычный слуху
Потемкина гул мятущейся толпы, вдруг раздались бунтовские голоса:
- Мирянушки! Сдавайся! Айда ворота открывать!.. Эй, солдаты!
И среди солдат:
- Братцы! Он так и так нас возьмет... Сгорим здесь! Чего же начальство
смотрит?!
- Эй, начальнички! - кричат из толпы зычно. - Надо с крестами выходить, с
крестами! Пойдем к владыке Вениамину... Айда губернатора просить...
И по всему кремлю - с крыш, со стен, с камней, из подземелий - гудело:
- Сдаваться, сдаваться! Ворота открывать!
- Гарнизону не защитить нас! Дым очи выедает!.. Огонь, огонь идет!
- Сдава-а-ться!
Потемкин, свесившись с башни, неистово заорал:
- Молча-а-ть! Всех пе-ре-ве-шаю!
Но его брошенные в шум, в гам слова не долетели до земли, их подхватил
ветер и понес на опаленных крыльях встречу бегущим луговиной бурлакам.
Только подвыпивший шорник, одетый в опорки, рвань, услыхал генеральские
слова. Задрав голову вверх, он по-цыгански свистнул и свирепо закричал:
- А ну, слазь! Мы тебя самого вздернем! - Затем, погрозив Потемкину
вскинутыми кулаками - мол, на-ка, выкуси! - нырнул в шумливую толпу.
Потемкин, подметив этого раскоряку-мужика, окончательно перестал владеть
собою. На соборном крыльце вдруг появилась его долговязая и тощая фигура.
Бледное лицо генерала было страшно: серые раскосые глаза метали огонь,
голос пресекался и хрипел:
- Этта-а что? Бунт? Сми-и-ррна! Повесить!.. Двоих повесить! Я вам покажу,
так вашу так! - скверно выругался и скоро-скоро пошагал, окруженный конвоем,
к зданию присутственных мест.
Провожая Потемкина злобными взглядами, толпа снова зашумела. Урядники и
стражники хватали крикунов за шиворот, вязали им руки. На ближнем дереве
появились две веревочные петли, а вскоре закачались тут двое: пожилой,
суконной фабрики работник, в очках, да молодой кудрявый ямщик с серьгой в
ухе. При совершении казни многие падали ниц, иные стояли, крепко сжимая
кулаки. Недобрый, пугающий гул шел по толпе. Сидевший неподвижно у часовни
старик поставил возле себя готовый лапоть, перекрестился и сказал:
- Вечная вам память, страдальцы! Это Лукьянов, да Кешка, ямщичок. - И к
народу:
- Не бойтесь, не страшитесь, мирянушки, убивающих тело, души же убити не
могущих... - Еще раз перекрестился, смахнул слезы и принялся за новый
лапоть.
А к Казани поспешали бурлаки.
- Не отставай, робяты! - кричали они, перебегая по мосткам через речку.
Вслед, кучками, они поднялись по взгорью, миновали крепость и направились по
улице, называемой со времен Ивана Грозного "Проломы".
- Где царь-батюшка, где он, заступник наш? - спрашивали они встречных
пугачевцев. - Нам вестно, что тута-ка он... Робяты! Эвот знамя-то,
флаг-то... Сыпь туды!
Сыскав, наконец, Пугачева, все, до сотни человек, опустились на колени в
дорожную пыль, смешанную с пеплом и остывшими углями.
- Здорово, детушки! - окинув бурлаков приветливым взором, прокричал
Пугачев. Лицо и одежда его запачканы сажей. Он в шелковом полукафтанье, на
груди звезда. - Встаньте! Кто такие и откуда?
- А мы хрестьяне, батюшка, ваши государственные хрестьяне, - поправив
холщовую повязку на голове, ответил плечистый, заросший волосами дядя. - В
бурлаках, свет наш, в бурлаках ходим. Дворянина Демидова посудины с товарами
вверх тягаем, его, его... На Макарьевску ярмарку, да вот запозднились.
- Какой да какой товар плавите? В коем месте посудины на приколе? -
спросил Пугачев.
- А в наших шести баркасах - железо демидовское листовое, да шинное, да
круглое... А вот эти робяты графа Строганова соль везут с Солей Камских. А
посудины мы причалили под Услоном-селом, на том берегу, батюшка. Весь
караван там - посудин, никак с двадцать. А сами-т на челнах мы сюда, на
челнах, отец родимый, на челнах.
- Ну, так чего вы, детушки, удумали?
- А удумали мы, надежа-государь, к тебе приклониться. Как проведали, что
здеся-ка ты на раздольице гуляешь, остановили караван да мирской круг
скликали. И обсудили на миру - дворянские товары бросить, а тебе всей нашей
силушкой подмогу дать! - выкрикивали они, потрясая топорами и железными
демидовского изделия, палицами.
- Благодарствую, - сказал Пугачев, и в глазах его проблеснула радость. -
А таперь, детушки, идите в мой лагерь на Арское поле, да ждите моего
прибытия. А я немедля человека своего в Услон спосылаю с указом по деревням,
чтобы сельчане разбирали соль да железо моим царским именем безденежно...
- Верно, верно, батюшка! - закричали еще голосистей бурлаки.
Подле гостиного двора становилось жарко. Пугачев приказал Чумакову и
Горбатову перенести батарею на другое место, а сам поехал в лагерь
передохнуть, собраться с мыслями.
По переулкам и улицам, еще не застигнутым пожаром, гнали пленных,
двигались взад-вперед пугачевцы, кой-кто из них с узлами и в странных
одеяниях. Вот две пары калмыков и пара башкирцев, все одеты в церковное
облачение, в ризы, в стихари и рясы, а иные - в женском платье. На голове
старого бабая красная, расшитая золотом митра. За крестьянином, прытко
шагавшим с наживой, бежала охотничья собака - сеттер, сердито на него лаяла,
хватала за портки. Кой-где дрались пьяные или, обняв друг друга, орали
песни. По дороге и вдоль заборов валялись убитые.
Навстречу Пугачеву беспоясый белобрысый парень вез на ручной тележке
дряхлого старика. Вот он остановился, дает старику из бутылки молока,
приговаривает:
- Родной мой тятенька, потерпи. Там полегчает тебе.
- Куда везешь? - спросил с коня Пугачев, поравнявшись с парнем.
- В церкву, на отсидку... А то, вишь, горит кругом, а родитель-то
занедужился.
- Какого званья?
- Кто, тятя-то? Он суконных дел мастер, а я слесарь при заводе, при
купецком.
- Заверните-ка сюды телегу! - приказал казакам Пугачев. И, когда подвода
подкатила, он велел парня с отцом отвезти в лагерь и там напоить, накормить
их. - Мастера, вишь.
Пугачев со свитой двинулся дальше. Парень стоял в остолбенении.
- Это кто жа? - спросил он казака.
- А это, дурья твоя голова, сам государь, - ответил казак беззлобно.
Парень вдруг сорвался с места и, суча локтями, со всех сил бросился за
Пугачевым. Но догнать того ему не довелось, Пугачев подстегнул коня, наддал
рысью. Парень вернулся к отцу, что-то сказал ему на ухо, и оба закрестились
в сторону удалявшегося Пугачева.
Тем временем Потемкин расположился в присутственном месте, рядом с
комнатой, где помещался Брант. Потемкин был в отчаянии. Он злился на Бранта,
на Михельсона, что вовремя не подоспел, злился на казанских жителей, мятежно
настроенных, склонных к измене, сильнее же всего злобствовал на самого себя.
Да, поистине, нет ему ни в чем удачи, фортуна отвернулась от него, ему
никогда не везло и в картежной игре, не везет и теперь, в эту отъявленную
смуту. А что, ежели Михельсон промедлит, а черные силы завладеют крепостью?
Эх, прощайся тогда, Павел Сергеич, с жизнью. А ведь жизнь-то какая
предстоит, подумать только: знаменитый троюродный брат его - любимец
императрицы!.. "Несчастная ж голова моя, - терзался Потемкин, обхватив
руками виски и прислушиваясь к шуму битвы и пожарища. - Глупая голова,
незадачливая голова. И что я наделал, хвастун, в донесении императрице?!
Клялся и божился, будто Пугачев и носу не покажет в Казань, и вот Казань
горит. Обещал я также выйти навстречу злодею и поразить его, но вот убегаю
сам, трусу подобен. Неужели звезда моя, не успев разгореться, закатилась,
неужели позорная на всю Россию - смерть?"
Предвидя полное крушение своей карьеры, а может, и жизни, он приказал
подать перо и бумагу, выслал адъютанта, остался в горнице один.
Перекрестился, вздохнул и принялся писать Григорию Потемкину: выгораживая
себя, чернить других.
"Я в жизнь мою так несчастлив не бывал, - писал он, - имея губернатора,
ничего не разумеющего, и артиллерийского генерала дурака.
Теперь остается мне умереть, защищая крепость. И если Михельсон не будет,
то не уповаю долее семи дней продержаться: со злодеем есть пушки, и крепость
очень слаба. Итак, осталось одно средство - при крайности пистолет в лоб,
чтоб с честью умереть, как верному подданному ее величества, которую я, как
бога, почитаю. Повергните, братец, меня к ее священным стопам, которые я от
сердца со слезами лобызаю. Бог видит, сколь ревностно и усердно ей служил.
Прости, братец, если бог доведет нас до крайности... А самое главное
несчастье, что на наш народ нельзя положиться".
Имея в своем распоряжении воинскую силу, ничуть не меньшую, чем у
Михельсона, этот будущий царский лизоблюд сидел в каменных стенах крепости и
поджидал спасения извне.
Однако генерал-майор Потемкин своим письмом прекрасно потрафил в
намеченную цель: всесильный фаворит полученное им послание представил
Екатерине, замолвил за родственника нужное словечко, и вот в скором времени,
через одиннадцать дней, получился результат. В собственноручном
письме-экстре Екатерина сообщала: "Дабы вы свободнее могли упражняться
службою моею, к которой вы столь многое показываете усердное рвение,
приказала я заплатить, вместо вас, при сем следующие возвратно к вам 24
векселя, о чем прошу более ни слова не упомянуть, а впредь быть
воздержаннее".
Вот и отлично: замест гневного высочайшего выговора, погашены долги,
можно делать новые. Да здравствует премудрая Екатерина!
В дверь постучали. Вошел осанистый иеромонах, поклонился, сказал:
- Ваше превосходительство! Владыка Вениамин отпел благодарственный
молебен в соборе по случаю некоего затишения злодейского стрельбища и желал
бы совершить в кремле крестный ход с крестами и иконами, дабы укрепить дух
как защитников, так и богоспасаемого народа...
- Рад слышать... Дальше-с?
- Владыка послал меня упредить вашу милость, чтобы вы, услыша благовест и
большой трезвон, испугу не предались.
- Кто я?! - Потемкин побагровел, поднялся и гневно произнес:
- Передайте владыке, что я не так уж слаб душевно, как он думает... Вы
лучше предупредили бы губернатора, чтобы сей кавалер со страху не испустил
дух.
- Его высокопревосходительство уже в соборе.
НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА. ТРИ БИТВЫ С МИХЕЛЬСОНОМ
После торопливого обеда Пугачев быстро прошел в палатку Софьи, разбитую в
нескольких шагах от его собственной.
- Ну, здравствуй, Митревна, - обнимая жену, сказал он, сколь мог,
ласково, но с тревожным холодком и отчужденностью. Затем поцеловал ребят.
Они одеты бедно, платьишки обветшали, выцвели, ноги босы. Трошкина
рубашонка подпоясана лычком. Софья в грязных чулках и старых чоботах.
Когда-то красивая, работящая казачка, она поблекла, захирела. Лицо
удлинилось, щеки ввалились, губы утратили сочность. И ранняя седина начала
серебрить темные волосы. Да, есть отчего поседеть, поизноситься!
Трошка, чуть набычившись, с любопытством рассматривал большую светлую
звезду на груди отца, девчонки, застенчиво ужимаясь, никли к матери.
Пугачев, насупившись, стал расспрашивать Софью, каким случаем она здесь,
в Казани, очутилась? Софья Митревна упавшим голосом отвечала ему, как она с
малыми ребятами ходила по Зимовейской станице меж дворов, христовым именем
собирала милостыню, как затем ее схватили, увезли в Казань и бросили с
детьми в тюрьму, потом стали выпускать на базар с приказом "срамить тебя и
разглашать народу, что ты муж мой, что ты простой казачишка с Дону, бродяга
Емельян Пугачев"
- Вот что, Софья, - нетерпеливо взмахнув рукой, начал Емельян Иваныч.
- Неисповедимым промыслом божиим народ признал меня за царя и в том
утвердился. Чуешь? (Жена, вздрогнув, опустила голову, из глаз ее брызнули
слезы.) Не плачь и не кручинься, - подавив вздох, продолжал Емельян Иваныч.
- Теперь помни: я тебе не муж, а царь твой, и ты не жена мне. Ты есть вдова
Емельяна Пугачева, казака, дружка моего. Покудов я, низверженный царь Петр
Федорыч, в рабском виде скитался по Руси, оный Емельян был схвачен и на
пытке замучен замест меня. Крепче запомни, что говорю, Митревна. (Тут, поняв
смысл его слов, жена и дети, что повзрослей, изумленно воззрились на него, а
у Трошки дрогнул подбородок). А ежели станешь языком брякать, - засверкав
глазами, закончил шепотом Пугачев, - атаманы мои смерти предадут тебя, и
ребят твоих с тобою вместе. Поняла ли?
- Поняла, Омельянушка, - побледнев, шепотом же откликнулась Софья.
- А поняла, так помни...
Пугачев порывисто повернулся и вышел вон. Сердце его дрожало, в ушах
гудело, он дышал взахлеб, отдувался. Справившись с собой, приказал Давилину
позвать Ненилу и в его присутствии сказал ей:
- Слышь-ка, Ненилушка. Бабу с ребятами, кою седни доставили сюда, ну... в
палатке... рядом... Ты корми ее и ребяток малых, Ненила, от моего царского
стола. Она, ведаешь, жена первого друга моего, казака Пугачева, кой,
укрываючи меня, государя, в скитаниях моих, богу душу за меня отдал,
царицыны слуги замучили его, бедного... А мне сам господь препоручает
толикое попечение о сиротах иметь. Я не оставлю их. Подобное же приказание
получил и казак Фофанов, хранитель царского имущества: все сирое семейство
одеть, обуть.
Затем Емельян Иваныч, не отдохнув, снова на рысях вернулся в город.
Пожар подкрался к самой крепости, и тут вдруг начал затихать.
Но вот налетел вихрь, рванул, закрутил, зашвырялся огнем и пеплом.
...Закладка в соц.сетях
