Жанр: История
Емельян Пугачев
... под
Оренбургом. Мужики враз поверили, и набольший приказал слать выборных
крестьян под Уфу, к графу Чернышеву, с объявлением о своей государю
покорности.
- Как нам было сказано, мы так и повершили. А нынешним годом о масленице
нагрянул к нам твоей царской милости атаман Носков с шайкой, и наказал он
нам быть сторожкими от набегов казенных отрядов солдатских, велел расставить
бекеты, караул держать. Опосля того наехал Федор Шмотин со своей шайкой,
велел делать по селам заборы из жердья с двух сторон, чтобы солдатишкам
препону положить. И был в его команде Воткинского завода мастеровой Тимофей,
по прозвищу Коза...
- Знаю, знаю Козу. Изрядный мастер. Он при мне сейчас, - сказал Пугачев,
вздохнув при мысли о злой гибели механикуса.
- Во-во! - оживились старики. - Сделал тот человек деревянную пушку, не
хуже чугунной. И краской выкрасил. А первого апреля, как сейчас помним,
подошла к нашему селу казенная команда смуту прекращать: "Пли да пли!"
Тимофей Коза из деревянной пушки два раза и ахнул. С ружей палили,
каменьем швырялись. Одначе команда казенная верх взяла, вломилась в село,
многих наших порубила и село огню предала. Мы в бег ударились, а кой-кого
заграбастали да в Казань на расправу увели... Вот, твое царское величество,
как дела-то у нас вершились.
Пугачев слушал со вниманием, то вздыхал, то покрикивал: "Ой, черти, ой,
черти!" Потом сказал:
- Казань возьму, всем верным моим крестьянам, что в тюрьме маются,
свободу дарую. А на место их, в тюрьму-то, врагов наших упрячу!
Место переправы выбрано было против Рождественского завода. Завод стоял
на том берегу, за сосновым бором, попыхивал дымом и копотью.
- Белобородов! - крикнул Пугачев и насупил брови. Тот быстро сдернул
шапку с черной головы. - Скажи Дубровскому, пущай писчики экстренные приказы
пишут моим именем, чтоб все деревни оповещены были: на сем месте плоты
ладить, лодки да челны гуртовать, баржи гнать сюды со всех местов.
Все оное повершить в трое суток!
Казаки спешились, воткнули в песок пики, прислонили к кустам самопалы,
чтобы разводить костер. Ординарец, казак Ермилка, поскакал к рыбакам за
котлом и рыбой.
День ясный, теплый, на душе Пугачева хорошо. У него опять большая армия,
и народ все прибывает к нему. Он знал, что Оса завтра же будет взята, путь
на Казань свободен: Михельсонишка где-то закрутился в горах, отстал, князья
Долгоруковы да Щербатов сидят в Оренбурге с солдатишками, Деколонг в
Челябе... Самый раз дело творить.
2
Перестрелка продолжалась. Казаки возле стен горланили:
- Ежели не верите, что истинный государь, посылайте к нам знатеца, пусть
дознается!
После обеда того же дня пойманный башкирец показал: у царя-то восемь
тысяч войска, много пушек, вдосталь пороху. Население приуныло. Воевода
собрал народ в крепость, все начальство появилось на паперти Успенской
церкви.
- Пригород наш окружен со всех сторон, - говорил воевода, - помощи ждать
неоткуда. Вот, решайте. А мое слово - биться до последа.
Народ разделился на два лагеря. Одни настаивали, что надо защищаться
против вора, другие, - что надо сложить оружие: Пугачев не вор, а истинный
царь Петр III. Страсти крепли. Попахивало дракой.
Тут вышел из толпы отставной сержант гвардии Анцыферов. Старый, с
торчащими, как у кота, усами, с седой косой, лежавшей на спине, он был в
ветхом мундире, подпирался палкой с завитком, семенил мелкими шажками.
- Его величество покойного государя Петра Федорыча я самовидцем был.
Я у его величества на карауле стаивал. Дозвольте во вражий стан сходить,
дознаться!
Тогда написали на имя Пугачева предложение, сунули записку в зеленого
стекла штоф, и, как подъехали к стене яицкие казаки, силач-целовальник
Михайло Калач швырнул в них этим штофом:
- Лови!
Царский стан в трех верстах, на берегу Камы. Когда прочли Пугачеву
бумажку, сказал он:
- Ага, смотрины! Ладно... Седлай коня под хрыча-сержанта. Пускай едет
сюды.
После обеда он был навеселе, приказал адъютанту скликать в круг сотни две
казаков, созвать старшин, сотников, есаулов, хорунжих.
- Вот, детушки, - сказал, посмеиваясь, Пугачев. - Сейчас смотрины мне
будут, вдругорядь удостоверитесь, что есть я истинный царь Петр Федорыч
Третий. Нуко-ся, детушки, дайте мне казацкую одежину, коя погаже, оболокусь
в нее, пускай по обличью узнает.
Одетый простым казаком, Пугачев вышел из палатки, спросил:
- Что, не приехал еще?
- Едет.
- Двадцать казаков-молодцов - становись в ряд. Я в середке стану двадцать
первым.
Шеренга бородатых казаков построилась. Гвардии сержант Анцыферов,
сухопарый, высокий и согбенный, в застегнутом на все пуговицы мундире, с
тремя медалями и в напудренном парике, подведен был к кучке старшин.
Указав на шеренгу, главный атаман и походный полковник Белобородов сказал
ему:
- Вот, старичок служивый, посередь этих казаков его императорское
величество изволит упомещаться. Присмотрись и узнай владыку своего. Он
нарочно облик простого казака принял, без обману чтоб...
Гвардии сержант кивнул головой, покашлял, пожевал губами, ссутулился и,
подпираясь палкой, мелкими шажками подсеменил к живой шеренге. Солнце било
ему в оловянно-блеклые, обморщиненные глаза. Он прикрыл их, как козырьком,
ладонью, прищурился, подал корпусом вперед и, пристально всматриваясь в лицо
и фигуру каждого казака, не спеша прошел весь строй. В конце сам себе
скомандовал. "Кругом! Ать-два", и круто повернулся. Его от дряхлости качнуло
в сторону.
Вдруг взгляд его столкнулся с хмурым взором Пугачева. Старик враз
остановился, его как бы толкнул кто назад и вбок, для устойчивости он
растопырил ноги, уперся палкой в землю и выпучил глаза.
- Что, гвардии сержант, узнаешь ли меня? - властно, громко, чтоб все
слышали, спросил старого служаку Пугачев и тяжко задышал, нахмурил брови.
- А господь тебя ведает, - зашамкал тот. - Ежели истинно ты ампиратор,
так дивно помоложе втапоры был и... бритый. А теперича в бороде вон.
Все присутствующие, сразу оробев, водили взглядом от Пугачева к старику.
Стоявший тут любопытства ради Остафий Долгополов приоткрыл рот и, шевеля
ноздрями, обнюхивал воздух, как лисица. Пугачев еще строже насупился, еще
шумнее задышал.
- Смотри, дед, лучше! Узнавай, коли помнишь меня.
Народ затаил дыхание. Задние приподымались на цыпочки, чтоб лучше видеть.
Всяк понимал, что, ежели сержант не угадает, будет худо ему.
Понимал, надо быть, и старик это. Но не страх, а глубокое раздумье было
на лице его. Сугорбясь и покашливая, подошел он вплотную к Пугачеву и,
прищурившись, пристально, как в зеркало, вглядывался в прихмуренное лицо
его. Сделалась глубокая кругом тишина. И вдруг негромко, так, что Пугачев
едва расслышал его, негромко, но строго старик вопросил:
- С Катериной-то, царицей-то, как? Уймешь, да рядком и сядешь, нам на
погибель... Ась?..
Голова сержанта тряслась, он пуще сощурил глаза, наморщил нос - кошачьи
усы его встопорщились. Враз ухватив все, что сказал и не досказал старик,
Пугачев одну руку опустил ему на плечо, другую вскинул в сторону бугорка,
где, темнея в голубине небесной, стояла виселица-глаголица:
- Видишь? Это ей со дворянством, Катьке моей, гостинец... Чуешь ли меня,
старче?
- Чую... Чую... ваше... величество! - гаркнул внезапно старый сержант,
отступил на шаг и - руки по швам - замер, как в строю.
- Значит, признаешь, друже? - поднял Пугачев голос и взыграл глазами.
- Признаю, ваше величество!
Вся толпа вдруг разрядилась дружным выдохом, все заулыбались. Пугачев
неторопливо стирал с побелевшего лица пот. Затем он шагнул к старику и
крикнул ему в рот, как глухому:
- В таком разе иди к своим да толкуй, чтоб не противились мне, государю
вашему, а я уж позабочусь о всех!..
Воевода Ф. П. Пироговский, тот, что был в гостях у Зарубина-Чики в
Чесноковке, еще майор Скрипицын, духовенство и народ, бывший в Успенской
церкви, набросились на возвратившегося сержанта: ну что, ну как, похож ли?
- Ежели по волосам да по глазам, быдто он и не он, - ответил сержант:
- а по слову своему правильному - царь и есть... Полагаю я, старый, так:
неча нам кровь своевольно лить, покоряться нам ампиратору без бою!..
После минутного молчания майор Скрипицын, потупив глаза в землю, сказал:
- У нас весьма мало патронов да и пороху. И силы наши ничтожны. Мое
мнение - пока не поздно, сложить оружие.
- Как же это можно?! - сверкая глазами, воинственно проговорил
унтер-шихтмейстер Яковлев. - За сдачу без боя государыня не похвалит нас.
- Государыня не похвалит, зато государь скажет спасибо! - с горячностью
выкрикнул низенький, быстроглазый подпоручик Федор Минеев.
Все головы разом повернулись к нему. Воевода застучал в пол шпагой.
Начальник гарнизона майор Скрипицын вскочил, закричал:
- Арестовать, арестовать мальчишку! Вы, подпоручик, какого же государя в
виду имеете?
- Петра Федорыча, вот какого! - неожиданно прогудел вместо Минеева
тучный, красноносый протопоп. Он поднял обе руки и, потрясая ими, гулко
говорил:
- Сон видел аз, грешный. Сама богородица явилась, рекла: понудь,
протопоп, возлюбленный народ мой: да преклонятся Петру, восставшему супротив
жены прелюбодейные...
- Сдаваться, сдаваться! - громкогласно поддержали протопопа в толпе.
Народ опять пришел в волнение. Начальство растерялось. Арестованный
офицер Минеев передал шпагу Скрипицыну и был уведен солдатами на гауптвахту.
Воевода тянул бесновавшегося протопопа за рясу:
- Опомнись, отец Панфил.
Тот вырывался, тряс кулаками, вопил:
- Оставь, куда тянешь!.. Сон видел я. Богородица...
- Сдаваться, сдаваться! - орал народ.
Майор Скрипицын и капитан Смирнов, чтоб положить конец шумной распре,
сказали:
- Давайте нам срок, будем за всех обсуждение иметь, как быть.
День клонился к вечеру. Над лесами, за Камою, поднялись туманы.
У царской палатки, называемой башкирцами кибиткой, стояли со знаменем
часовые и группа спешенных казаков с пиками, на пиках разноцветные флажки.
Сам Пугачев со старшинами и дежурным Давилиным ожидали в палатке, какой
ответ даст Оса, обсуждали план штурма. Пугачев был в цветном платье - кафтан
в позументах, на груди звезда, сапоги красного сафьяна.
- Я полагаю, - говорил Белобородов, - надобно набить десятка два возов
сена, да соломы, да бересты и двигать их фрунтом к крепости, а за ними
казаки да люди наши. А как придвинем ближе, зажжем и в штурм ударим... Я
таким побытом взял Уткинский завод.
Неожиданно ввели гвардии сержанта. Пугачев подбоченился. Увидав его,
старик пал на колени.
- Ваше ампираторское величество! Как есть вы царь-государь, народу
богоданный, об одном докладаю вам: выжди время, крепость твоя будет.
Пугачев милостиво протянул ему руку. Сержант зажмурился и облобызал
пахнувшую чесноком и бараниной руку государя.
- Давилин! Поднеси-ка старикану вина. Пей, гвардии сержант! (Старик выпил
изрядный стакашек крепчайшей водки и закашлял.) Пей еще! Редко гостишь у
меня...
- Какое редко! Докучаю ежечась... Урра-а-а!.. - завопил сержант и выпил
вторую чару, вслед третью, забодал головой, стал отфыркиваться, как конь в
воде.
- Ну, гвардия сержант, теперь езжай обратно вспять. Толкуй офицерам, чтоб
ворота отворяли да с честью встречали меня. Да мотри - с коня не ляпнись,
как поедешь: вино дюже забористо, сам наследник в дар мне дослал его.
Старик стал от трех чарок багровым, едва взобрался на коня и обратной
дорогой ехал в великой радости. Вез его губастый казак Ермилка, сидели они
верхом двое на одном коне: впереди казак, сзади, крепко охватив казака под
мышки и припав к его спине, трясся сержант. Треуголку и палку с завитком он
потерял, седая коса моталась по спине, как маятник. Закрыв глаза, он
сплевывал, что-то бормотал, потом задудил по-стариковски жалостливую песню:
Ах вы, бедные головушки солдатские,
Как ни днем, ни ночью вам спокою нет,
Что со вечера солдатам приказ отдан был,
Со полуночи солдаты ружья чистили,
Ко белу свету солдаты во строю стоят...
В крепость вели его под руки. Он кричал:
- Господа офицеры! Полно, не противься... Ниспослан нам подлинный
царь-государь Петр Федорыч... Уррра-а-а!..
Однако и весь следующий день прошел у осажденных в совещаниях: сдаваться
или нет? Пугачев выжидал. Но вот, 20 июня, поутру, не получив ответа,
пугачевцы стали приближаться к пригороду. Впереди двигалась вереница возов с
горючим. Из крепости прогремело несколько пушечных выстрелов, башкирцы в
ответ пустили из луков рой каленых стрел. Войдя в пригород, лошадей
выпрягли, возы подталкивались людьми, за возами шло войско с горящими
факелами. Опасаясь пожара, жители кричали с крепостных стен:
- Стой, стой! Дайте нам сроку до завтрашнего дня, без драки сдадимся.
Наступление приостановилось.
Ранним утром 21-го ворота крепости распахнулись. Войска с воеводой
Пироговским и прочими офицерами, а также духовенство и вся масса горожан при
колокольном звоне вышли из пригорода с крестным ходом, с хлебом-солью.
Обезоруженные солдаты, распустив по плечам длинные волосы, уныло шли с
боевым знаменем.
Вдали показался со свитой Пугачев.
Огромная толпа, предшествуемая духовенством, вразноголосицу пела:
"Спаси, господи, люди твоя". Гвардии сержант Анцыферов нес пред собой
запрестольный слюдяной фонарь с зажженной свечой; кашляя и посовываясь
носом, он тоже подпевал за толпой дребезжащим старческим баском: "Побееды
благоверному императору нашему Петру Фео-о-доровичу на супротивныя твоя
да-а-руяй!" А шедшая впереди старушонка, забыв наставление попов, по
старинке верещала фистулой: "Благоверной государыне нашей Катерине
Алексе-е-евне..." Сержант крикнул: "Дура!" и, поддав ей коленом "киселя",
надсадно и зычно, чтобы все слышали, запел: "Императору нашему Петру
Федоровичу..."
- На колени, братцы! Шапки долой! - раздались голоса.
Все стали на колени. Тучный, в золотых ризах, протопоп, с крестом и
евангелием в руках, опустился возле воеводы, прямо в пыль.
Тихим шагом подъехал Пугачев, взглянул хмуро на лежавшую у ног своих
толпу. Под взором его жители сникли, многих прохватила дрожь; в страхе
ждали, каким судом осудит их грозный царь.
Только ребятишки бесстрашно столпились возле нарядного всадника. Две
собачонки, побольше и поменьше, яростно облаивали царского коня. Проворный
казак Ермилка ловко поддел на пику лохматую дворнягу и швырнул через плечо,
а ребят разогнал, помахивая плеткой.
Начальник гарнизона майор Скрипицын, униженный и растерявшийся,
скомандовал преклонить знамя. Пугачев милостиво взглянул на майора, громко
проговорил:
- Бог и государь прощают тебя. Ежели будешь верно служить мне,
награждение примешь... Белобородов! Шпагу не отымать у его. Что касаемо
остальных офицеров - отнять!
Пугачев слез с коня, приложился ко кресту и приказал - солдат и жителей
привести к присяге, воинскую команду отправить в лагерь, солдат остричь в
кружальце, одеть по-казацки, в крепости забрать все ружья, порох, пушки, а
крепость сжечь.
В этот миг тарарахнул с крепостной стены пушечный выстрел. За ним -
другой... Картечь трижды метко стегнула по толпе. Начался переполох, крики:
"Измена!" Старый сержант бросил фонарь в пыль, со стоном свалился.
Вместе с ним упало с десяток жителей Осы. Сидевший на коне Остафий
Долгополов, ахнув, пронесся прочь, сослепу налетел на всем скаку на
всадника-башкирца, перемахнул через голову своего коня и ляпнулся в кусты.
Пугачев вскочил в седло, насупил брови, обернулся к своим, махнул рукой.
Башкирцы и казаки бросились к крепости. Унтер-шихтмейстер Яковлев, а с ним
два престарелых солдата, отказавшиеся пойти на поклон к "злодею", были
захвачены на крепостной стене, у дымящихся пушек. Их тут же подняли на пики.
Крепость запылала в трех местах. Начался вольный грабеж пригорода.
Вернувшись в ставку, Пугачев произвел майора Скрипицына в полковники.
- Ведомо мне, что ты стоял за сдачу крепости без бою. Из твоих солдат я
божией милостью делаю Казанский полк. Ты будешь командиром...
Бывший тут подпоручик Минеев, завидуя внезапному возвышению Скрипицына,
мстительно посверкал глазами на своего обидчика.
Наутро были собраны яицкие казаки с башкирскими старшинами. Пугачев
объявил им:
- Ну, детушки! Получил я с нарочным от наследника, от сына своего
великого князя Павла Петровича, богатые дары с письмом. Назначает он мне
свиданьице на Волге. Многое множество войск у него. А посему мы, божией
милостью, решили сегодня же выступить во город во Казань со всем воинством
своим верным.
Под вечер, когда крепость вместе с церковью догорала, забили барабаны,
затрещали трещотки, с гиком рыскали по стану вестовые - пугачевцы выступили
походом вдоль реки.
Ни офицерам, ни даже Скрипицыну верховых лошадей не дали, их рассадили по
отдельным повозкам, за ними негласный учинили надзор. Погода стояла
отличная. Скрипицын верст пять прошел пешком. Он видел, что у вольницы мало
дисциплины: башкирские толпы слабо вооружены и плохо обучены, у мужиков
рогатины, топоры да вилы, дороги убойные, в походе полная неразбериха, тыл
брошен на произвол судьбы, лишь пугачевское имущество да свитские "дамы" в
карете воеводы и сам Пугачев сопровождаются сильным отрядом яицких
удальцов-казаков. Скрипицын пред походом приметил, как выгоняли нагайками
пьяных бражников из оврагов, из кустов, как вышибали днища у бочонков с
вином, - крики, перебранка, гвалт... Нет, какое же к черту войско это! С
таким войском долго не нагуляешь.
Сердце Скрипицына сжималось. Да, прав был воевода Пироговский: Оса могла
продержаться некоторое время, а там подоспел бы Михельсон. И вечная память
офицеру Яковлеву.
- Где полковник Скрипицын? Эй, где полковник Скрипицын? - продираясь чрез
встречные толпы, ехал ординарец Пугачева, губастый казак Ермилка, в поводе у
него незаседланный конь.
- Здесь я. Что надо?
- Господин полковник! - подъехал к Скрипицыну Ермилка, широкая рожа его
растеклась в улыбке. - Его величество приказал вас сыскать, все ли вы в
добром здоровье, и пущай, говорит, на конь сядет да со свитой вместях едет.
Скрипицын с неохотой поехал с казаком подле дороги, лесом. Казак спросил:
- Ну, глянется ли вам здеся?
Скрипицын посмотрел в хитрые глаза Ермилки, подумал: "Подослан, черт...
выпытывает", - и ответил:
- Порядку маловато. Я государю служить стану верой, правдой и, ежели
дозволено будет, порядок наведу.
Ермилке понравился ответ, он был искренне рад, что в их войске, слава
богу, имеется теперь всамделишный вояка-полковник. Курносый Ермилка утер
ладонью рот, опять заулыбался, хвастливо сказал:
- Ха! Да это ж мы просто переезжаем, тут всячинки с начинкой. А вот вы
ужо на деле поглядите нас... Мы на драку лютые!..
Впереди во много глоток заорали:
- Стой! Стой!
Скрипицын вымахнул из леса и поскакал вперед. На круто спускавшейся
дороге - треск, грохот, черная ругань, лошадиный визг. Многочисленные кони;
впряженные в тяжелые орудия, карьером мчались с кручи, сшибали друг друга,
путались в постромках. Пушки, на резком повороте, одна за другой кувыркались
под скалистый обрыв, увлекая за собой лошадей.
- Стой! Держи коней! Тормози! Руби постромки! - что есть силы закричал
Скрипицын.
Люди лавой бросились напересек остальным, мчавшимся с горы, орудиям и, не
щадя себя, кой-как остановили лошадей. Пять человек затоптано тут было
насмерть, с десяток изувечено. А под откосом - вверх колесами четыре
чугунных пушки и мортира. Две лошади раздавлены, многие с перебитыми ногами,
с распоротыми животами жалобно стонали, повизгивали. Их пристрелили.
Скрипицын созвал своих людей, и под его умелой командой пушки волоком
потащили вдоль реки к низменному берегу. Прискакал второй ординарец:
- Чего стряслось? Пошто стреляли?
- А вот, гляди! Коней покарябали.
Узнав от ординарца о случившемся, Пугачев нахмурился, повернул жеребца,
хотел сам наводить порядок, однако передумал.
- Кто вожатый? Подать сюда вожатого, - приказал он, а красотке Василисе
пригрозил нагайкой за то, что не вовремя при всем народе по-нахальному
подмигнула ему из экипажа.
В той же карете с красотками торчал на облучке Остафий Долгополов.
Видом был он несчастен и жалок: ссутулился, шею втянул в плечи, голову
обмотал тряпицами, уши и левую ноздрю заткнул куделью, дабы в мозги не
проникла дорожная пылища. Голосом умирающего он повествовал свитским девкам,
как поранен был под Осой двумя картечинами, из коих одна ударила ему в грудь
и, как черт, отскочила от святого нательного креста, другая прошибла череп и
благополучно вылетела вон. Дамы, подпрыгивая, хохотали, били в ладоши.
- Ах, какой вы, папаша, веселенький!..
Сзади кареты, на поповских дрогах - колокольчик под дугой - двигалась
семья атамана Белобородова: жена Ненила и малые девчонки - Авдотья с
Марфочкой. Белобородов вывез их из родного села Богородского. Жена недавно
прислала в стан гонца, велела сказать мужу: "Пущай забирает нас к себе: жили
вместе и умирать будем вместе". Девчонки с любопытством посматривали вокруг,
сосали леденцы, царь-батюшка подарил им целое лукошко сладостей, а Марфочке
- цветистый полушалок.
Впереди отряд казаков высокими голосами, под удары тулумбаса, заливисто
пел боевую песню. А с противоположного берега плыли поперек реки в челнах, в
лодках и на саликах сотни крестьян. Сняв войлочные шляпы и поднявшись дыбом,
они кричали:
- Эй, надежа-осударь! Прими нас, отец! Эй, где ты, кормилец?..
Привстав на стременах, Пугачев махал им шапкой:
- Здорово, детушки! Я здеся! Ладьте к берегу. Айда за мной!
Емельян Иваныч сразу повеселел, и когда рыжебородый вожатый подъехал к
нему с повинной (голову вниз, без шапки, губы силятся что-то сказать - не
могут), Пугачев только и всего, что огрел его крест-накрест нагайкой да
сквозь зубы прошипел:
- Прочь с глаз моих!
Вожатый, виновник катастрофы, поеживаясь, нахлобучил шапку и нырнул в
толпу. А Пугачев обернулся к Скрипицыну. Тот подъехал, взял под козырек.
- Вольно, полковник! - скомандовал Пугачев. Ехали они рядом, голова в
голову. - Спасибо мое царское тебе, полковник, что стараешься. Доложили мне,
что пушки, кои под гору дураки мои кувырнули, поднял ты и опять на колеса
поставил... Спасибо, спасибо!
- Рад стараться, - глухим голосом, без всякого подобострастия, ответил
Скрипицын.
Ночевали в лесу, на берегу Камы, вблизи Рождественского завода.
Приплыла из-за реки заводская депутация (расходчик Иван Кондюрин да
четверо рабочих), поклонились пудом сотового меду: рабочие ждут, мол,
царя-батюшку к себе в гости.
Ночь была светлая, теплая. От леса шел хвойный дух. Рыбаки старались
наловить к царскому столу рыбы. Всюду костры, шорохи, выкрики, звяки.
Ржали, всхрапывали кони, жировали на сочной лесной траве. Пятнадцать
пушек сгружены в одно место, задернуты дерюгами. Возле пушек часовые, чуть
подальше - палатка начальника артиллерии Федора Чумакова. Бледная северная
ночь опоила блаженным сном всю пугачевскую вольницу. Тишина. Высланные во
все стороны дозоры охраняли людской покой.
Вновь произведенный полковник Скрипицын, несколько часов тому назад
присягнувший Пугачеву, лежал под сосной на войлочном потнике, глядел в небо.
На его сухощавом скуластом лице выражение крайней подавленности. Да, ему не
до сна теперь. Он - предатель, он - клятвопреступник, он не воин, не
защитник российского престола, попросту - подлец. На глазах у него злобные
слезы, зубы скоргочут, как во сне у болящего глистами. Да, да, надо отыскать
своих... Он вскакивает, озирается по сторонам.
- Господин майор, - слышит он негромкий, но внятный окрик.
Он передергивает плечами, придерживая шпагу и пригибаясь, идет на голос,
садится рядом с капитаном Смирновым, тут же молодой офицер Бахман.
Скрипицын говорит:
- Давайте ляжемте, будет удобнее и не столь заметно. Хорошо, что вы
близко. А не знаете, где Пироговский и Минеев?
- Я здесь, - выдвигается из полумглы низенький сутуловатый подпоручик. -
Здравствуйте, господин полковник, - говорит он.
- Простите, Минеев, я не полковник, я майор.
- Но вы же сегодня произведены...
- Бросьте, Минеев! Вы на меня все еще сердитесь, да? Простите,
пожалуйста. Сами понимаете, долг службы, а вы тогда, в крепости, при всем
народе: Петр Федорович - царь. Теперь сами видите, какой он царь.
Ложитесь, Минеев, потолкуем.
- Да я змей тутошних боюсь, я постою.
- Чего ж бояться змей? - озлобленно, как бы издеваясь над собою, говорит
Скрипицын. - Мы сами змеи...
- Да, змеи. Однако можем и орлами стать... От нас зависит, - двусмысленно
говорит Минеев и садится.
Вздрагивающим голосом Скрипицын дает оценку того положения, в которое они
все, по малодушию своему, попали.
- Исхода нет. Мы погибли, - безнадежно шепчет он.
Томительное молчание. Капитан Смирнов сказал:
- Есть два выхода: бежать или пулю в лоб...
- Тсс... потише, - предостерегает его Скрипицын. Вблизи проехал дозор из
трех казаков. - Ха, бежать! Разве не видите? Нас караулят. Да и куда? В Осе
пугачевский отряд, а в лесу, в степи да всюду, всюду рыщут башкирцы и
восставшие смерды...
- Мне сдается, - зашептал Смирнов, - Михельсон вот-вот нагонит Пугачева и
расколотит его в прах. Куда мы, изменники, денемся? Ну, куда?
- Нет, господа, - привстав и опираясь рукой о землю,
...Закладка в соц.сетях
