Жанр: История
Петербург, 1985 год. Десять лет спустя
...ыпивку в
магазине Каскада. "Помнится, Лева еще сказал тогда, что этот оборванец
далеко не так прост. Вероятно это, действительно, особа, приближенная к
императору, - подумал Бени. - Такой может помочь... Но не провокатор ли
этот тип?" Все это действительно смахивало на провокацию. Бени решил
сделать проверочный ход.
- Сможете ли вы привести царя сюда сегодня вечером, ну, или, скажем,
завтра? - спросил он.
- Ну, нет! - воскликнул мужик. - Не так скоро! Нынче вечером он может
уже куда собрался!
- А сколько вам потребуется времени, чтобы подготовить такую встречу?
- спросил тогда Бени.
- Дней десять.
"Это не провокатор, - подумал Бени. - Провокатор пообещал бы сегодня
же вечером привести царя, а вместо этого привел бы жандармов."
- Хорошо! - сказал он вслух. - Пусть будет 30 декабря.
Мужик кивнул головой.
- Итак, - подвел итог Бени, - 30 декабря, в десять часов вечера, в
ресторане "Корнер". Идет?
- Идет! - согласился Распутин.
- А если у вас не получится?
- Тогда я приду один, и мы передоговоримся на другой день.
- Логично, - согласился Бени.
Они обсудили еще кое-какие детали заговора, а затем оставили эту тему,
заказали водки, селедку с молокой и как следует нажрались.
x x x
Мы оставили генерала Барсукевича в его кабинете в тот момент, когда
он вызвал к себе капитана Жмуду. Читатель, лишенный возможности встретиться
со старым знакомым (мы еще увидим Тадеуша Каллистратовича!), вероятно
понимает, что нам пришлось поступить так, чтобы поприсутствовать
при исключительно важном для всей этой истории (и для истории вообще!)
разговоре в ресторане "Корнер".
Возвращаясь в генеральский кабинет к четырем часам дня, мы вновь застаем
Адольфа Арнольдовича в одиночестве. Причем одиночество это не гордое,
а скорее озабоченное. Жмуду он отправил на Финляндскую железную дорогу
с приказом разузнать все подробности встречи тамошней полиции с загадочным
полковником, а сам отворил дверцы стенного шкафчика, извлек оттуда
бутылку портвейна, зачем-то погладил ее и открыл.
"Почему эти болваны его не арестовали, - размышлял генерал, потягивая
мутное багровое вино. - Впрочем, почему его должны были арестовать? Подумаешь,
распивал и матерился в тамбуре. Я, вон, каждый день пью портвейн
и матерюсь в своем служебном кабинете!"
Его размышления были внезапно прерваны появившимся на пороге комнаты
дежурным.
- Осмелюсь доложить, ваше превосходительство, - почтительно произнес
жандарм, - г-н Кирхнер собственной персоной!
- Кто? - переспросил генерал, медленно возвращаясь к действительности.
- Г-н Отто Кирхнер, бумажный фабрикант.
"Вот именно, что бумажный! - подумал Барсукевич. - В наше время все
фабриканты - "бумажные."
- Ну что ж, просите! - сказал он вслух.
Сотрап щелкнул каблуками, отдал честь и вышел.
Адольф Арнольдович спрятал под стол бутылку.
Кирхнер вошел с крайне недовольным видом. Назревающие фингалы под
обоими глазами и красный распухший нос делали его лицо похожим на маску,
а образованный двумя кусками пластыря белый крест посреди низкого лба
придавал фабриканту сходство с рыцарями таинственных средневековых орденов.
Барсукевич давно недолюбливал Кирхнера и с удовольствием лицезрел
его в столь жалком обличье.
"Крестоносец" плюхнулся в стоявшее перед генеральским столом кресло и
заявил:
- Возмутительные безобразия творятся во вверенном вашей охране городе,
г-н генерал!
- Я не охраняю город, г-н Кирхнер. Я лишь охраняю порядок в городе, а
это, согласитесь, отнюдь не одно и тоже.
- Возможно я не совсем удачно выразился, Адольф Арнольдович, но это
не меняет сути.
- А в чем суть?
- А суть заключается в том, что этот охраняемый вами порядок оставляет
желать много лучшего.
- Вы, я вижу, имели удовольствие получить пизды? - сладким голосом
осведомился генерал.
- Имел, - угрюмо ответил фабрикант.
- Но это еще не дает вам право критиковать установленный порядок! -
сказал генерал, и в его голосе внезапно послышались грозные нотки.
- Боже упаси! - перепугался Кирхнер.
"Вот так-то лучше!" - подумал Барсукевич, а вслух спросил:
- Где и когда вам дали?
Кирхнер растерялся. В запарке он совсем не подготовился к этому естественному
вопросу. Сказать правду он не мог: не хотел подводить Александру.
- Это случилось на углу Невского и Знаменской, - пролепетал несчастный
фабрикант.
- Возле магазина Каскада? - спросил Барсукевич.
Кирхнер понял, что соврал неудачно. Место он назвал слишком популярное,
приметное, должны были быть свидетели.
- Не совсем, - неуверенно промямлил он. - Это было... это случилось
уже за углом, на самой Знаменской, но неподалеку от Невского.
"Врет! - подумал Барсукевич. - Только зачем?"
- Ну, а кто вам дал? - спросил генерал.
- Некий г-н Бздилевич.
- Кто? - генерал аж подпрыгнул на стуле.
- Какой-то наглец, назвавшийся г-ном Бздилевичем.
Адольф Арнольдович встал и принялся медленно расхаживать по кабинету.
Опытнейший следователь, он был уверен, что Кирхнер что-то привирает. В
самом деле: ведь не представляется обычно человек прежде чем набить вам
морду на улице! С другой стороны, морду этому болвану несомненно набили,
и кто-то при этом назвался г-ном Бздилевичем. Если предположить, что
Кирхнер по каким-то причинам скрывает место происшествия, то все будет
выглядеть вполне правдоподобно.
Чтобы выиграть время для обдумывания ситуации, Адольф Арнольдович
снова залез в стенной шкаф и выставил на стол новую бутылку и два чистых
стакана.
- Хотите портвейна? - любезно предложил он. - Это бодрит.
- Я не пью, - сказал фабрикант.
- Непьющих портвейн особенно бодрит! - веско произнес генерал и до
краев наполнил стаканы.
Взбодрились. Затем, приведя в порядок дыхание, Барсукевич спросил:
- Скажите, Отто Юльевич, а как выглядел этот ваш г-н Бздилевич?
- Гм-м... такой, знаете... маленький, лысый, рыжеватый... очень крепкий
и ловкий...
Генерал взволнованно походил по комнате. Затем опять сел, вынул из
среднего ящика стола фотографию и протянул ее Кирхнеру.
- Этот?
- Этот!
x x x
В восемь часов вечера наследник престола и его любовница пили чай.
- Попробуйте вот это абрикосовое варенье, Вова, - предложила Аликс.
-Сегодня утром я получила его из Киева.
- Отличные новости! - оживился Ульянов. - Обожаю абрикосовое варенье!
- Давайте также дернем коньячку, мой друг, - грустно сказала Аликс. -
Увы, не все новости столь хороши. Вместе с посылкой мне передали письмо.
- Что-нибудь случилось? - Ульянов изобразил на лице беспокойство.
- Сестра моя очень плоха, и меня просят приехать. Завтра я уезжаю в
Киев.
- Надолго?
- Надеюсь вернуться сразу после новогодних праздников, но не исключено,
что придется подзадержаться.
- Анжелика тоже едет?
- Анжелика остается здесь.
Ульянов мысленно потер руки.
Анжелика - лохматая юная ведьма с прекрасными, но мокрыми от слез,
глазами - воротилась в половине девятого. Новости она принесла ужасные:
Лев Абрамович Каскад содержится в тюрьме на Шпалерной, обвиняется в антигосударственной
деятельности, и никого к нему не пускают.
Выслушав ее, Ульянов молча закурил. Комментарии были излишни.
- Что можно предпринять? - спросила Анжелика.
- Ничего, - ответил Ульянов. - Разве что взять тюрьму штурмом.
- Может быть - адвоката? - предложила Аликс.
Ульянов горько усмехнулся.
- Адвоката!? Неужели вы думаете, что его будут судить? Сегодня - когда
они убивают бастующих рабочих прямо на улицах, когда не щадят даже
детей!
- Но кто это - "они"? - гневно спросила Анжелика.
- Они - это те, кого нам предстоит уничтожить, как класс. В этом и
заключается моя борьба. Этому я посвятил свою жизнь.
- Уничтожая их, вы им же и уподобляетесь!
- Анжелика, вы не правы, - горячо возразил Ульянов. - От ваших слов
веет пацифизмом.
- Разве это плохо?
- Если бы все были пацифистами, общество бы не развивалось, и мы не
были бы сейчас там, где мы есть.
- Этим доводом можно оправдать любое насилие!
"Какая все-таки прекрасная девушка!" - вновь подумал Ульянов.
- В любом случае, - продолжала Анжелика, - уничтожая друг друга, вы
уничтожаете будущее.
- Мы дети своего века.
* 22-23 декабря 1905 года *
Рано утром Адольф Арнольдович Барсукевич ждал двух посетителей -агента
Кавказца и капитана Жмуду: первого - с надеждой, второго - с любопытством.
Кобе, в связи с его новым заданием, было велено докладывать,
по возможности, каждое утро, а Жмуде предстояло отчитаться о своей вчерашней
поездке в полицейское управление Финляндской железной дороги.
В приемной они появились почти одновременно: помятый, воняющий перегаром
Коба и щеголеватый голубоглазый капитан. Генерал обоих ждал с нетерпением,
но, соблюдая субординацию, первым принял Тадеуша Каллистратовича.
- Ну-с, разнюхали чего-нибудь, капитан? - спросил Барсукевич, одновременно
закуривая, чтобы получше сконцентрироваться на работе и не думать
о выпивке.
- Да, ваше превосходительство, - четко, по-военному докладывал капитан.
- Я все узнал. Объект был задержан сразу после полуночи ротмистром
Фишером. Объект ехал в поезде без билета, матерился, выдавал подзатыльники
контролеру, пил водку. Документов при себе не имел, представился
полковником Бздилевичем. Ротмистр Фишер оштрафовал его на пять рублей
и отпустил.
- Этот Фишер, видимо, редкостный болван? - предположил генерал.
- Так точно, ваше превосходительство! Но как вы догадались?
- Чувствуется. Вероятно он наклал в штаны, как только объект представился
полковником. Фотографию показывали?
- Да, ваше превосходительство. Фишер подтвердил несомненное сходство,
но полной уверенности у него нет, поскольку объект был в охотничьем костюме
и меховой шапке.
Барсукевич задумался. На днях, говоря императору, что расстрелять
Ульянова было бы небезопасно, он кривил душой. Революция в стране была в
самом разгаре. Только что Семеновский гвардейский полк жестоко расправился
с восставшими в Москве рабочими. Заключенных расстреливали прямо в
камерах, о пытках говорили почти в открытую.
- Позовите Кавказца, капитан, - сказал наконец генерал. - Посмотрим,
что он нам принес.
Коба вошел, униженно раскланиваясь и бормоча себе под нос какие-то
приветствия.
- Судя по вашему угодливенькому видку, товарищ Коба, Ульянова вы не
убили? - презрительно сказал генерал.
- Еще нет, ваше превосходительство.
- А пытались?
- Еще нет, ваше превосходительство. Я был вчера очень занят, - ответил
Коба.
И, опасаясь, что генерал сейчас же заинтересуется, чем он был занят
(а занят он был тем, что сидел в "Корнере" с Бенито Мусолини и Григорием
Распутиным), Коба незамедлительно сообщил:
- Ваше превосходительство, я раскрыл злодейский заговор против его
императорского величества.
- Да ну! - недоверчиво воскликнул Барсукевич.
- Ей богу! - поклялся Коба и поведал господам офицерам обо всем, что
услышал накануне в "Корнере".
- Хорошо поработали, Кавказец, - признал генерал. - Так хорошо поработали,
что я даже думаю, не повысить ли вам ставку! Ладно, идите - задание
у вас прежнее. Жду вас завтра в это же время.
- Не думаю, капитан, что от этого подонка будет много толку, - сказал
Барсукевич, сразу после того как довольный Коба закрыл за собой дверь. -
Поэтому потрудитесь довести до каждого жандарма приказ о том, что разыскивается
Владимир Ильич Ульянов, называющий себя также Николаем Лениным
или полковником Бздилевичем. При обнаружении этого человека где бы то ни
было, его следует немедленно арестовать и доставить сюда живым или, в
крайнем случае, мертвым.
x x x
Многочисленные исторические летописи уверяют нас, что полковник Бздилевич
уважал Распутина безмерно и величал его не иначе как отцом Григорием.
Эти же документы предполагают (а порой и утверждают!), что причиной
сего явного царского расположения являлись Гришкины лекарские способности,
позволявшие поддерживать драгоценное здоровье царевича Алексея.
На самом же деле полковник Бздилевич отлично понимал, что если
"отец Григорий" и мог кого и чем вылечить, так разве что простуженного
спиртом. Впрочем, все это не слишком волновало доблестного полковника.
Важно, что Гришка нравился императрице, любил портвейн и был добрым
партнером в мудрой шашечной игре. Чего же боле?
В два часа пополудни, расправившись со всеми "служебными" делами,
узурпатор удалился в свою оружейную, где предался любимому времяпрепровождению:
созерцанию своей - богатейшей в Европе - коллекции стаканов.
Коллекция та едва умещалась в стенном гарнитуре из восьми секций. Эти
сорок полок радовали глаз полковника Бздилевича, как библиотечные залы
ласкают взор почтенного книголюба. Здесь в тесном соседстве уживались
"граненые собратья" из разных эпох и земель: сверкали и переливались на
свету богемские и ирландские презенты, медленно рассыхались вырезанные
из бамбука заморские пришельцы, мутнели граненые стекляшки, похищенные в
российских придорожных трактирах.
Книголюбы обычно пользуются очками, чтобы лучше ориентироваться в
дебрях накопленной веками человеческой премудрости. Полковник Бздилевич
в оптике не нуждался. Он и без очков прекрасно ориентировался в своей
коллекции и помнил, на каких полках стояли особо ценные экспонаты.
Сколько тихих и счастливых часов провел последний русский император
возле этих полок! Сколько усердия и таланта вложил он в создание столь
блестящей коллекции! Добавим, что он не ограничивался одним созерцанием,
но постоянно пользовался своими любимыми экспонатами.
Увы! Сие уникальное собрание было разбито и разворовано после знаменитого
взятия Зимнего дворца. Как много ценного безвозвратно уносят от
нас революции! Как дорого обходится человечеству социальный прогресс!
В тот день полковнику не удалось в одиночестве насладиться своим любимым
детищем. Он только успел снять с полки два высоких красивых стакана,
подаренных ему недавно черногорским королем, как в оружейную без
стука вломился Распутин.
- Проходи, папаша! - дружественно сказал Бздилевич. - Винца выпьем, в
шашки сыгранем!
Они наполнили черногорские стаканы португальским портвейном и уселись
за доску.
Император выиграл первую партию. Торжествуя, он пробил Гришке щелбан,
и они вновь расставили шашки в начальную позицию. Едва начали вторую,
Распутин перешел к делу.
- Узнал я тут, государь, что царица тебе неверна.
- Не может быть! - воскликнул Бздилевич, хотя отлично понимал, что
может.
- Оно, конечно, от бабы не убудет, - продолжал Гришка, не обращая
внимания на реплику узурпатора, - но все же нехорошо. Как-никак,
царственная особь!
- Да что ты мелешь, папаша! - воскликнул полковник.
- Богом клянусь тебе, Колюнчик, что это святая правда! - сказал Распутин,
кося глазами пуще обычного. - И ты своими глазами это увидишь,
коли пойдешь со мной в "Корнер" тридцатого вечером.
- Вечером в "Корнере", того и гляди, пизды получим! - возразил император.
- Ну, коль боишься, так ничего и не узнаешь, - резонно заметил Распутин.
- Тридцатого, говоришь, вечером... - задумчиво произнес полковник
Бздилевич.
Он так разволновался, что даже не довел до логического завершения затеянную
комбинацию, заключавшуюся в том, что он пожертвовал одной шашкой,
чтобы затем "съесть" три и прорваться в дамки. Вместо этого венчающего
комбинацию взятия полковник сделал совершенно другой, посторонний
ход, и торжествующий Распутин моментально снял с доски императорскую
шашку, подул на нее и положил в свою коробку.
- Это за фук, - пояснил Гришка.
x x x
Проводив утром Александру, Ульянов отнюдь не чувствовал себя человеком,
понесшим тяжелую утрату. Скорее наоборот. Во-первых, он проводил
Аликс не в последний путь; во-вторых...
Впрочем, что во-вторых, внимательный читатель наверняка уже догадался.
Покидая Витебский вокзал, Ульянов был полон надежд и мурлыкал слова
романса: "О дитя, под окошком твоим я тебе пропою серенаду".
Он остановил извозчика, повелел везти на Невский и запрыгнул в карету
с такой легкостью, как будто ему снова было двадцать пять лет. Он ехал
по своему любимому городу и мечтал об Анжелике; счастье казалось ему
близким и доступным, и это вносило в его жизнь порядок и смысл.
Приехав на Невский, Ульянов решил для начала позавтракать. В два часа
дня он уже сидел в "Метрополе" и бодро диктовал официанту:
- Сто пятьдесят, осетринку, "Новое время" и самый лучший букет алых
гвоздик!
Ульянов частенько бывал в "Метрополе"; официант хорошо его знал, а
потому не переспрашивал и лишь бормотал себе под нос, записывая заказ:
- Осетрина... Гвоздики от Рабиновича...
- Да-да, - подтвердил Ульянов, - непременно от Рабиновича!
- Что-нибудь еще, Владимир Ильич?
- В конце, как всегда, чашечку кофе.
Час спустя, "остограммившийся" Ульянов, молодой и окрыленный, размахивая
букетом, бодро шагал по Невскому проспекту. Он направлялся на Николаевскую,
в ту самую квартиру, в которой проснулся нынче утром и где
собирался искать теперь любовь другой женщины.
x x x
Оставшись наконец один, полковник Бздилевич призадумался.
Гришкины слова походили на правду. С чего бы он стал врать? Выходит,
Гришка - настоящий друг. А он-то, неблагодарный, еще подозревал, что Шурочка
обманывает его с Гришкой! Не похоже на то. Тогда с кем же? Орлова-мерзавца
удавили; кто же теперь? Гришка фамилию не назвал. Впрочем,
может и впрямь не знает. Придется пойти самому посмотреть. И ведь не
стесняется шлюха показываться с хахалем в "Корнере"!
"Теперь понятно, почему она не позволяет мне появляться в городе! -
сообразил Бздилевич. - Опасно, видите ли... Вот сука!"
Полковник давно уже не осмеливался показываться на улицах Санкт-Петербурга.
Он томился во дворце и презирал себя за то, что скучает по
родному городу, безвылазно сидя в самом его сердце. Теперь ему казалось,
что эти страхи умышленно разжигает в нем неверная супруга.
"В моем городе не может быть опасно!" - подумал император, и ему
вдруг захотелось незамедлительно в этом убедиться.
Он взглянул на часы - было шесть вечера - и подошел к окну.
Небо было черное и ясное, с мириадом звезд и полной луной; темная
громада Петропавловской крепости величественно покоилась на противоположном
берегу Невы, а слева, в свете фонарей величественно изгибался самой
красивой в мире дугой Дворцовый мост.
Император задрожал от сладостного нетерпения и принялся торопливо
одеваться.
x x x
... Ульянов был ошеломлен. Удар оказался неожиданным, и требовалось
какое-то время, чтобы его по-настоящему ощутить. В первую минуту Ульянов
даже не успел расстроиться.
- У вас уже есть жена и любовница, г-н Ульянов, - продолжала Анжелика.
- В вашем возрасте пора уже несколько умерить пыл.
"Теперь даже оставаться в этой квартире неудобно, - подумал Ульянов.
- Надо забирать вещи и сматываться".
- Благодарю вас за роскошный букет, г-н Ульянов, - смягчилась Анжелика.
- Вы ужасный дон Жуан, но настоящий джентльмен, должна отдать вам
должное.
"Следует оставаться джентльменом до конца", - подумал Ульянов.
- Вы, по-моему, куда-то собирались, Анжелика. Позвольте мне вас проводить.
- Вы можете проводить меня только до извозчика. Дальше вам нельзя - я
еду на Шпалерную.
- Разве к Льву Абрамовичу уже пускают? - удивился Ульянов.
- Пока нет, - тяжело вздохнула Анжелика, - но все равно надо ехать.
Может что-нибудь разузнаю.
- Подождите, пожалуйста, я возьму с собой чемодан, - сказал Ульянов.
- Думаю переехать в гостиницу.
- Как знаете, - просто ответила Анжелика.
Они остановили извозчика на углу Невского и Николаевской.
- Прощайте, Анжелика, - с чувством сказал Ульянов.
- До свидания, г-н Ульянов, - ответила Анжелика. - Всего вам доброго.
Мне бы хотелось, чтобы вы стали немного похожи на Льва Абрамовича.
"Есть в каждой женщине какая-то загадка, - подумал Ульянов. - Дался
же ей этот Каскад!"
- Сейчас трудное время, Анжелика. Вы не боитесь показываться на Шпалерной
и хлопотать там о политическом?
- Боюсь, - просто ответила Анжелика, - но что делать?
Ульянов почувствовал, что краснеет. Неужели еще не разучился?
Потом он вспомнил, что вот также десять лет назад его навещала в
тюрьме Надя. Впрочем, тогда это было не столь опасно. Ему вдруг тоже захотелось
поехать на Шпалерную, хотя он и понимал, что это будет безрассудный
шаг. Додумать эту мысль он не успел: Анжелика села в карету и
захлопнула за собой дверцу.
Ульянов еще долго смотрел вслед удаляющейся карете и думал, что природа
ошиблась, сделав эту девушку простой служанкой.
Владимир Ульянов несомненно принадлежал к той категории людей, вся
философия которых представляет собой некий иллюзорный мир, но в отличие
от большинства подобных индивидуумов он не оставался подолгу в плену одних
и тех же иллюзий. Едва карета свернула за угол, Ульянов поднял свой
чемодан и направился в ближайшую рюмочную.
x x x
Узурпатор уже битый час разгуливал по городу, и никто не обращал на
него ни малейшего внимания.
Вечер выдался прекрасный - ясный и морозный. Такие дни редко случаются
в Петербурге в декабре. Неудивительно, что горожане в изобилии высыпали
на улицы, чтобы пошуметь, попьянствовать, поприставать к девкам, а
при случае и набить кому-нибудь морду - словом, как следует прорепетировать
предстоявшие рождественские празднества. Обстановка в городе не
выглядела особо напряженной: после жестокого подавления московского
восстания революция в стране пошла на убыль, а что до бесчисленных жертв
среди московских рабочих, то петербуржцам по обыкновению не было до этого
дела.
Император шел по хорошо освещенным улицам, но никто его не узнавал.
Если поначалу он боялся, что его признают, то теперь его раздражало всеобщее
невнимание. "Проклятые холопы, - думал полковник, - хозяина не узнают!"
На Марсовом поле два пьяных подростка встретили его вопросом:
- Папаша, закурить не найдется?
"Черт знает что! - подумал император, выдавая ребятам папиросы. - Если
уж меня не узнают, то хоть бы полковничий мундир уважили".
Он закурил сам и поспешил к Невскому проспекту. Ему вдруг пришло в
голову, что нет ничего удивительного в том факте, что прохожие не знают
его в лицо. Его и раньше не знали! Десять лет назад он регулярно посещал
бары и кабаки, причем инкогнито, а теперь эта шлюха нагнала на него совершенно
необоснованных страхов.
Он вышел на Невский и огляделся по сторонам. Огляделся уверенно,
по-хозяйски. Теперь он был уверен, что ничего ему здесь не может угрожать.
Едва он окончательно укрепился в этом мнении, как его ... узнали.
- Господин полковник! - раздался радостный голос за спиной узурпатора.
- Сколько лет, сколько зим!
Император обернулся. Перед ним стоял в жопу пьяный Ульянов с большим
чемоданом в правой руке.
- Вот так встреча! - весело вопил Ульянов. - Десять лет не виделись!
Что-то вы какой-то хилый, полковник. Когда вы последний раз занимались
онанизмом?
- Здравствуйте, г-н Ульянов, - испуганно пролепетал император.
Он тут же понял, что допустил оплошность. Ульянов, однако, этого не
заметил. Во-первых, он уже не помнил, под какими именами полковник знал
его десять лет назад. Во-вторых, он был уже крепко поддат. Наконец, the
last but not the least, Ульянов по-прежнему считал, что имеет дело с
обыкновенным полковником, и не придавал этому знакомству серьезного значения.
- Ну, пойдемте выпьем за встречу, - предложил он, - а заодно поведаете
мне, почему этот сучий потрох, которого вы, помнится, так любили, до
сих пор не произвел вас в генералы.
"В конце концов, выпить можно и с ним," - подумал полковник Бздилевич.
Он уже и сам собирался заглянуть куда-нибудь, снять напряжение.
В этот момент император обратил внимание на какого-то низкорослого
субъекта в идиотской красной шапке, стоявшего невдалеке и как-будто наблюдавшего
за ним. Император, впрочем, отметил это про себя совершенно
машинально и тут же об этом забыл.
Ульянов переложил чемодан в левую руку, а под правую взял полковника
и потащил его на Караванную, в любимую розливуху Воровского. Это была
типичная петербургская винница с огромным залом в форме прямоугольника,
две короткие стороны которого были выкрашены в зеленый цвет, а длинная
утопала в бутылках, и вдоль нее тянулась дубовая неполированная стойка.
Дым, стоявший коромыслом, не забивал аппетитный смешанный запах портвейнов,
многочисленные посетители весело суетились за чрезмерно высокими и
оттого крайне неудобными столиками, в углу спал какой-то интеллигент в
дешевой шубе - одним словом: было грязновато, хмыревато и славно.
Истинный наследник престола предложил взять водки. Узурпатор изъявил
желание ограничиться портвейном. Ульянов не стал спорить, поставил чемодан
на пол и отправился к стойке, откуда вскоре вернулся с двумя полными
стаканами "Дербента" и парой конфеток.
Полковник держался несколько напряженно. Ульянов выпил (полковник,
впрочем, тоже), закусил орешком в шоколаде, помял немного фантик и спросил:
- Разрешите осведомиться, дорогой полковник, а как вы относитесь к
режиму?
"Крайне подозрительный тип!" - подумал император и ответил вопросом
на вопрос:
- А это так важно?
- От этого зависит все! - безапеляционно заявил Ульянов.
- Режим ниспослан нам богом, а посему мне крайне неприятны любые антирежимные
настроения, - нагловато и, в то же самое время, трусовато ответствовал
российский самодержец.
- Когда я говорю с вашим братом - я имею в виду аристократов, военных,
судейских, купчишек, попов, псевдоинтеллигентов - мне становится
страшно за рассудок и нрав! - с болью в голосе произнес Ульянов. - На
днях мне даже пришлось начистить рыло одному фабриканту.
"Барсукевич прав, - подумал узурпатор. - Этот субъект действительно
очень опасен. Похоже, правда, он не знает - кто я такой, но все равно
очень опасный тип. И почему он с чемоданом? Кто это ходит по
...Закладка в соц.сетях
